Читать книгу "Ибо кровь есть жизнь"

– Возьми же вновь свою возлюбленную, – произнес он, – по которой ты столь тосковал: да не понадобится тебе никогда более моя помощь! Если же придет тебе в ней нужда, то найти меня ты сможешь в полнолуние в горах, на распутье трех дорог.

Вальтер узнал все черты столь желанной возлюбленной, и при взгляде на нее на сердце у него потеплело; но тотчас же холод сковал все его члены и лишил дара речи. Какое-то время безмолвно и неподвижно взирал он на восставшую из гроба; все вокруг замерло, луна светила ясно, как прежде, звезды мерцали на безмятежном небосклоне, облака рассеялись.

– Вальтер, – позвала его воскресшая, и звук ее голоса развеял пленявшие его чары.

– Неужели ты жива? – вопросил он. – Или это безумный сон?

– Да, я жива, – ответствовала она. – Отвези же меня скорее в свой горный замок.

Вальтер огляделся; волшебник исчез; возле него стоял вороной конь с горящими глазами, а к его седлу было приторочено одеяние для Брунгильды.

Она быстро облачилась в это платье и промолвила:

– Поспешим же, пока не настало утро, ибо очи мои еще слишком слабы и не вынесут дневного света.

Всецело возвратившись к жизни, он проворно вскочил на коня, с восторгом и трепетом посадил перед собою вновь обретенную, отнятую у смерти возлюбленную и стремглав понесся по вересковой пустоши в горы, словно за ним гнались мертвецы, чтобы вырвать из его объятий свою похищенную сестру.

В самом сердце гор, на одиноком утесе, окруженный высокими скалами, скрывался замок Вальтера, куда привез он свою любимую. Свидетелем их возвращения стал один лишь старый слуга, коего господин ужасными угрозами вынудил хранить молчание, и так, никем не узнанные, прошли они в отдаленнейшие покои замка.

– Здесь мы и останемся, – заключила Брунгильда, – покуда глаза мои не привыкнут к дневному свету, а тебя не перестанет охватывать дрожь при одном взгляде на меня.

Так они и поступили; немногочисленные обитатели замка ничего не знали о возвращении Брунгильды, кроме старого слуги, что приносил им яства и питье. Семь дней провели они при свете свечей; еще семь дней с высоких сводчатых окон совлекали занавеси только в предрассветных или вечерних сумерках, когда лишь слабо поблескивали горные вершины, но в долинах еще не рассеялась или уже царила тьма. Вальтер почти не покидал Брунгильду: загадочное волшебство приковывало его к возлюбленной, даже трепет, охватывавший его рядом с нею и не позволявший ему к ней прикоснуться, был сопряжен для него с тайным наслаждением, подобно тому восторгу, что овладевает нами, когда слуха нашего достигают священные песнопения, мощным потоком низвергающиеся с заоблачных высот горного храма: Вальтер желал уже не избавиться от этого чувства, а вновь и вновь ощущать его. Прежде, разлученный с Брунгильдой, он часто думал о ней, но в этих снах наяву она никогда не представала ему столь притягательной, столь прекрасной, столь великолепной, сколь теперь. Никогда еще голос ее не звучал столь нежно, никогда еще речь ее не была исполнена такой страсти, как теперь, когда она говорила с ним о прошлом. Ее сладостные словеса, подобно легкокрылым ангелам, словно уносили его в волшебную страну. Она неизменно вспоминала дни их первой юношеской любви, блаженные часы, что провели они, наслаждаясь обществом друг друга, и неизменно изображала их в своих речах столь ослепительно, столь живо, столь сладострастно, что Вальтер часто сомневался, действительно ли пережил с нею все это, действительно ли вкусил с нею небывалое упоение и действительно ли такое счастие выпало ему на долю. Восторженно рисуя перед его мысленным взором прошлое, она никогда не упускала случая упомянуть, что их ожидает еще более прекрасное, еще более пленительное будущее. Так опьяняла она обещаниями блаженства Вальтера, с радостью повиновавшегося ей во всем, так убаюкивала его, навевая сладостные мечты о грядущем, и потому он совершенно позабыл о последних годах их прошлой совместной жизни, когда она немало досаждала ему своей чрезмерной властностью и железной рукой управляла и им, своим супругом, и всеми домочадцами. Но даже если бы и пришли ему на ум их нерадостные совместные дни, неужели тягостные воспоминания смогли бы пробудить его от нынешнего счастливого сна? Неужели не оставила она все прежние свои земные слабости в могиле? Неужели не сделалась она приветливой, словно весеннее утро, и мягкой, словно осенний вечер? Неужели не исцелил и не облагородил все ее существо долгий гробовой сон, когда ни страсть, ни грех не смели и приблизиться к ней? Да и речи ее ныне совершенно изменились: о земном она говорила, лишь рисуя картины их любви; в остальном же делилась с ним исключительно помышлениями о возвышенном, о духовном, о вечном, то предрекая нераздельный союз их душ, то толкуя знаки судьбы. Словно песнь пророка, лились из уст ее слова надежды и успокоения.

Так прошло дважды по семь дней. Впервые Вальтер вновь узрел свою обожаемую возлюбленную в ярком свете майского солнца. Все следы пребывания в могиле совершенно исчезли, бледность ее ланит сменилась легким румянцем, а едва заметный запах тления – прелестным, околдовывающим сладким ароматом фиалок, единственным напоминанием о ее смертном сне. Вальтер более не ощущал страха и трепета, узрев ее в приветном свете дня; только теперь узнал он в ней прежнюю возлюбленную, утраченную и вновь обретенную, и, как прежде воспылав к ней земной любовью, возжелал заключить ее в объятия. Однако она отстранилась.

– Еще рано, любимый, – молвила она, – надобно дождаться полнолуния.

В третий раз пришлось Вальтеру еще семь дней терзаться томительным ожиданием, а утром, после той ночи, когда луна совлекла с себя земную тень, Вальтер, пробудившись от непривычно глубокого сна, увидел рядом с собою на ложе Брунгильду: она сама обвила его руками, сама прижала его главу к своей бурно вздымавшейся груди.

– Настало полнолуние, – прошептала она пробуждавшемуся от сна Вальтеру, и от ее пламенного поцелуя стон блаженства замер у него на устах.

С неистовой силой, словно стремясь навеки слиться с нею, он обнял возлюбленную, над прелестью которой оказалось не властно само время. Они принялись осыпать друг друга огненными лобзаниями, заглушая вырывавшиеся у них вздохи страсти; громко возвещая друг другу блаженство, сердца их забились в такт. Но когда Вальтер возжелал предаться с возлюбленной еще более страстным ласкам, она оттолкнула нетерпеливого и восстала с ложа.

– Не должно поступать так, любимый, – произнесла она. – Неужели я, познавшая и время, и вечность, очистившаяся в горниле смерти, неужели я, возрожденная, должна сделаться твоей наложницей, тогда как имя твоей законной супруги будет носить обычная дочь земли, не удостоившаяся просветления? Не бывать этому! Лишь в твоем роскошном дворце, на золоченом ложе, на этом троне, где некогда царила я полновластно, сбудутся все твои желания… да и мои тоже, – добавила она с пламенным поцелуем и исчезла.

Пылая от страсти и в душе уже готовый на все, что способствовало бы исполнению его желания, Вальтер поднялся с ложа и бросился прочь из замка. Не разбирая дороги, несся он верхом через горы, по вересковой пустоши, подобно стремительной буре; конь сминал копытами цветы и травы и поднимал пыль, покуда не доскакал наконец до родных мест седока. Ни приветливый прием, оказанный Вальтеру Свангильдой, ни ласки, коими осыпали его соскучившиеся дети, не растрогали одержимого безумной страстью и не заставили обратить помыслы к добру и благу. Разве под силу цветочному лугу удержать бурный поток, когда тот устремляется на него и грозит затопить, а жертва лишь жалобно взывает к своему обидчику: «О могущественный, узри же мою прелесть и пощади меня!» С рокотом проносит свои волны быстротекущий поток по цветам и травам, и то, что на протяжении многих лун создавала природа, погибает в один миг. Вскоре Вальтер призвал к себе Свангильду и объявил ей, что они не созданы друг для друга, что он стремится к возвышенным свершениям, каковые только и способны утолить пламенный дух мужчины, она же, напротив, всецело удовлетворена тесным домашним кругом и повседневными женскими занятиями; что он жаждет нового, доселе не познанного, она же, напротив, непрестанно перебирает, заново устраивает и украшает старинное и привычное; что она более не рожает ему детей, сделавшись бесплодной, а иначе и быть не могло, ибо на его пылкую страсть она отвечала лишь хладным исполнением супружеских обязанностей; и что посему он почтет за лучшее, если они расстанутся, ведь вместе испытать счастье им не суждено. В ответ Свангильда только вздохнула и спокойно промолвила, что он волен поступать, как сочтет нужным. Когда же на другой день он вручил ей разводную грамоту, повелев возвращаться в дом отца, она приняла приговор со всем возможным смирением, однако, предостерегая супруга, произнесла:

– Догадываюсь, кому обязана я разводной грамотой; я часто видела тебя на могиле Брунгильды, даже той ночью, когда внезапно разразилась ужасная буря и ясное небо в мгновение ока заволокло саваном грозовых туч; ведь от взора моего ничто не укроется. Если ты безрассудно решился пересечь ту черту, что отделяет нас, спящих и видящих сны, от тех, кто сны не видит, то горе тебе! ибо ты призвал в жизнь свою зло, и теперь оно не отступит, пока не поглотит тебя.

Она замолчала, Вальтер также безмолвствовал: в его отуманенном страстью разуме на миг всплыло похожее предупреждение волшебника, подобно тому как зарница освещает ночные облака, не побеждая самой ночи. Свангильда ушла попрощаться с детьми, коих отрывала она мучительно от сердца, ибо дети оставались с отцом по обычаю его народа. И, обильно оросив слезами их лица, окропив этой святой водой материнскую любовь, она покинула дворец и вернулась к своему отцу.

Так приветливая и милостивая госпожа была изгнана из дворцовых залов, а Вальтер приказал заново обустроить и украсить свое жилище, не жалея трат, дабы оно сделалось достойным новой повелительницы, которой скоро предстояло в него войти. Тем временем неутолимая тоска заставила его вновь устремиться к ней, хотя он и осознавал, что ищет ее близости себе на муку. Но вот наконец настал день, которому суждено было положить конец его страданиям: во второй раз ввел он Брунгильду как полновластную хозяйку в свое жилище. Слугам и домочадцам сообщили, что новую супругу, чье сходство с покойной Брунгильдой воспламенило его чувства, повелитель их привез из далеких чужеземных краев, ведь и Брунгильда не была его соотечественницей, а происходила из романских земель, где он и встретил свою будущую невесту. О, сколь счастливым мнил себя Вальтер, показывая вновь обретенной возлюбленной заново раззолоченный покой, прежде бывший их Эдемом и ныне призванный послужить им обителью страсти! Там убранный пурпурными драпировками трон навевал чувственные помыслы, и образы близкого блаженства так и витали возле него, подобно амурам, рассыпающим цветы из рога изобилия. Но сколь более счастливым ощутил он себя, когда солнце, весь долгий день словно нарочно медлившее на небосводе и насмехавшееся над его нетерпением, опустилось за горы и наступила ночь, которая сулила ему исполнение всех желаний: он мог наконец сорвать чудесный цветок. Ах, кому неизвестен чудесный цветок, более прекрасный и опасный, нежели древо познания? Он растет повсюду, но славится яркостью своих лепестков и ароматом лишь в жарких странах; там, где знойные небеса заволакивают черные тучи, цветок этот принимает облик пышной, бархатистой розы или пламенеющей, словно мрачный огонь, пряно благоухающей гвоздики. Там же, где золотые края небес обрамляют нежную голубизну, этот цветок предстает лишь чистой, но бледной лилией, не радующей разноцветным, не опьяняющей сильным благоуханием. Кому зефир принесет ее тонкий аромат, того он очарует, станет непреодолимо влечь к себе и заставит пойти на поиски его источника. Почувствовавший всю прелесть лилейного благоухания готов будет преодолеть пустыни, взбираться на высокие утесы, переправляться через бурные реки, лишь бы обрести чудесный цветок. Однако не для всех он одинаков. У того, кто сорвет эту лилию, дабы украсить себя и дом свой, дабы ухаживать за ней, дабы посадить ее семена, она благоухает не более, чем простой полевой цветок, однако не увядает долго-долго, до самой поздней осени. Того же, кто сорвет ее, дабы только насладиться ее красотою, удостаивает она всей полноты блаженства; в лучах исходящего от нее блеска мир кажется тогда более ярким и многоцветным, аромат ее придает воздуху пряное дыхание, того, кто сорвет ее, опьянит она небывалым наслаждением, и все рядом с нею предстанет ему чудесным и волшебным, даже самые краски, звуки и запахи; но увянет она быстро, прежде всех своих подруг. Такой-то чудесный цветок и сорвал Вальтер, счастливец в самом своем злосчастье; в таком-то чудесном цветке и слились для него воедино действительность и мечта, ибо цветок этот наделял и действительность, и мечту блаженством в равной мере.

Сколь счастливым ощущал себя Вальтер, столь несчастными почувствовали себя вскоре все его домочадцы и подданные. Удивительное, едва ли не полное сходство новой госпожи с покойной Брунгильдой наполняло страхом и трепетом души тех, кто помнил заснувшую вечным сном прежнюю повелительницу. Ни одна черта ее лица, ни один звук ее голоса, ни одно движение ее стройного стана не отличало ее от покойницы; более того, прислуживавшие ей женщины открыли на спине ее маленькое родимое пятно, в точности такое же, каким природа от рождения отметила умершую Брунгильду. Неизвестно откуда – ведь легковерие черпает из неистощимого источника ужаса и надежды – распространился слух, будто новая госпожа и есть покойная Брунгильда, которую их повелитель вырвал из когтей смерти колдовскими заклинаниями. Как страшно жить с мертвой под одной крышей, пребывать рядом с нею, служить ей, угождать ей как законной госпоже! А многое в ее облике и поведении лишь усугубляло вселяемый ею ужас. Она неизменно носила одно и то же серое, словно туман, одеяние; сияние золота никогда не оживляло сей мрачный наряд, лишь матовое серебро слегка поблескивало у нее на поясе, в ушах и в кудрях; не сверкающие разноцветные каменья мерцали на ее груди, но одна лишь бледная жемчужина. Она избегала ярких солнечных лучей и проводила ясные, погожие дни в самых мрачных и темных дворцовых покоях. Она выходила из своих комнат лишь в более мягком и нежном свете утра и вечера, но более всего пришлись ей по вкусу гулянья под луной, когда та своим фантастическим бледным светом превращает мир в царство духов; а стоило раздаться крику петуха, как она невольно содрогалась от страха. Безмерно властная, как и до своей кончины, она вскоре возложила свинцово-тяжкое бремя на всех вокруг; и ныне господство ее сделалось несравненно ужаснее, чем прежде, ведь теперь слуг переполнял страх, лишавший их всякого мужества сопротивляться или хотя бы возвысить свой голос в собственную защиту. Гнев Брунгильды отныне напоминал не бурную грозу, самое неистовство которой предвещает ее скорый конец, но зловещую комету, на протяжении многих лун обезображивающую небосвод и предрекающую зло и гибель; речи ее звучали мрачно и глухо; хладный, неподвижный взор вперялся в несчастного, осмелившегося прогневать ее, словно бы говоря: «Скоро, скоро я тебя уничтожу», – и так виновный много лун непрестанно трепетал от страха, опасаясь неизбежного несчастья. Так беспощадная и безжалостная Брунгильда властвовала над своими подданными, не только подчиняя их своей земной власти, но и грозя неумолимой смертью, и дворец, столь светлый и приветливый во времена Свангильды, обратился в подобие просторного, пустынного склепа. На бледных лицах слуг отныне запечатлелся ужас; подобно теням, скользили они вдоль стен, опасаясь обратить на себя взор своей жестокой повелительницы, и, точно мертвые, содрогались при петушином крике, ибо он напоминал им об ужасной их госпоже. Встретиться с нею на одинокой тропинке в сумерках, а тем более в лунном свете мнили они несказанным несчастием; прислужницы Брунгильды изнывали в постоянном страхе, недужили и покидали свою хозяйку; тот, кому случилось прогневить ее, спасался бегством, дабы избежать ужаснейшего из всех судов. Но и те, кто ничем не вызвал ее неудовольствия, оставляли дворец под влиянием еще более томительного страха.

Хотя могущество волшебника и вернуло Брунгильде призрачное подобие жизни, а обычные яства и питие стали поддерживать ее вновь сотворенное тело, оно отныне было не способно созидать внутреннее жизненное тепло, пламенный источник любви и ненависти, ибо этот цветок увядает от дыхания смерти навеки: теперь на долю Брунгильды выпала жизнь более хладная и бесчувственная, нежели существование змеи, которой все же дано любить и ненавидеть. Однако ей дано было любить, дано отвечать на пламенные ласки возлюбленного, коему она была обязана своим возвращением из могилы. Наделить ее потребной для жизни силой, возжечь в ней огонь жизни и пламень любви мог один колдовской напиток, отвратительный колдовской напиток, проклятый колдовской напиток – человеческая кровь, теплая кровь, выпитая из юных жил. Потому-то и жаждала она этого напитка: все, что трогает человека, все, что движет им, все, что привлекает его и что занимает его время, сделалось ей чуждо; только объятия возлюбленного доставляли ей единственную радость, которую ей дозволено было познать в ее новом сумеречном существовании. Потому-то и жаждала она колдовского напитка. Еще в лесном замке испила она крови Вальтера, дабы обрести силы для первого поцелуя, что напечатлела она на его устах в первое полнолуние; однако она сознавала, что тем самым лишает его жизненных сил, и потому пощадила. Теперь же, где бы ни случалось ей узреть радостное, бодрое дитя, самый румянец которого свидетельствовал о цветущем здоровье, она ласками и дарами привлекала его к себе, а когда ребенок следовал за нею в какое-нибудь уединенное место, брала его на колени, околдовывала фиалковым дыханием своих уст, и тот засыпал у нее в объятиях, и тогда-то пронзала она теплую грудь безмятежно почивавшего дитяти и выпивала его кровь. Если встречались ей юноши и девицы постарше, то она заговаривала с ними, становясь как можно ближе, дабы ее фиалковое дыхание одурманило и усыпило их чувства, а когда жертва погружалась в глубокий сон на мягком мху у подножия соседнего дерева и подобное смерти забытье обвивало ее своими щупальцами, Брунгильда жадно приникала к ее цветущей груди. После этого дети, юноши и девицы увядали, словно цветы, коих корни подтачивает червь: они утрачивали дородство и полноту и стремительно худели, розовый, точно рассвет, румянец на их щеках сменялся желтоватой болезненной бледностью, глаза их угасали, словно сверкающая водная гладь, когда ее сковывает лед, волосы их седели, будто присыпанные пеплом старости. С ужасом взирали родители, как поражает это ужасное моровое поветрие их чад; никакие целебные травы не могли спасти их, никакие заклинания – изгнать недуг: одного за другим детей относили на кладбище, или, если кровопийца нечасто избирала их своей жертвой, на заре своих дней превращались они в дряхлых стариков. Вскоре взволнованные страхом умы увидели в этом странном недуге следствие вмешательства злых сил, воплощением коих молва небезосновательно объявила местную госпожу, и все втайне принялись обвинять ее в распространении морового поветрия, хотя и не знали точно, как происходит заражение, – ведь кровопийца никогда не оставляла на теле своих жертв ни малейшего следа. Однако показания детей, что они-де заснули в объятиях Брунгильды, а также отроков и отроковиц, что их-де сковал беспробудный сон после беседы с нею, превратили подозрения во всеобщую уверенность. Не колеблясь, родители, чьи дети еще избегли ужасной участи, бросали всю свою собственность, наследие отцов, и бежали из опостылевшей родной стороны, спасая то, что даже грубому и нечувствительному сердцу дороже имущества и самой родины, то есть детей своих.

Так постепенно пустел дворец, а вместе с ним и окружавшие его земли; теперь при господах оставались только слуги преклонных лет, одни лишь дряхлые старцы и их поседевшие спутницы неслышно крались вдоль стен в дворцовых залах и переходах. Так будет, когда незадолго до конца времен женское лоно перестанет плодоносить и последние жители земли поседеют и, не слыша юного смеха и не видя юных проказ, всей душой возжажду гибели. Вальтер не замечал, что вокруг него царит смерть, – ведь он возлежал в объятиях пламенной жизни. О, насколько же счастливее, чем прежде, был он теперь рядом с Брунгильдой! Все причуды и капризы, что некогда часто заставляли его избегать ее общества, ныне, казалось, были ею забыты; никогда более призрак ее гнева, прежде часто не пускавший его за порог ее опочивальни, не преграждал ему дорогу. Неизменно уступчивая, неизменно послушная его желаниям, теперь она любила более страстно, чем в былые дни их весны, – ибо в жилах ее горело пламя чужой, похищенной юности, а чувство стыдливости, присущее одному лишь человеку, в ее груди задушила смерть. Когда Вальтер вечером утомленно покоился в ее объятиях, она своим фиалковым дыханием навевала ему блаженные сновидения, представлявшиеся его спящему уму минутными или вечными, пока он не просыпался для новых наслаждений. Когда он днем делил ее общество, она рисовала его воображению совершенно вымышленный, блаженный, волшебный мир за гробом, предрекая, что теперь, после того как его верная любовь вновь пробудила ее к жизни, в этом мире они будут вечно принадлежать друг другу в нерасторжимом сладостном союзе. Околдованный ее чарами, как мог он заметить, что происходит вокруг? Однако это не укрылось от взора Брунгильды, и она в ярости глядела, как лишается источника своих жизненных сил. Вскоре рядом с нею не осталось никаких молодых людей, кроме Вальтера и пасынков, и их избрала она наконец своими жертвами.

Поначалу, вернувшись во дворец, она испытывала отвращение к детям соперницы, удалила их от себя и всецело поручила заботам тех, на чье попечение они были оставлены Свангильдой. Теперь же она сама стала смотреть за ними, приблизила их к себе и проводила с ними всякий день по многу часов. Эта перемена исторгала скорбные вздохи у престарелых прислужниц, коим были доверены дети, ибо они предугадывали печальную судьбу своих воспитанников; но что могли они противопоставить воле своей могущественной, безжалостной повелительницы? Вскоре Брунгильде удалось привязать к себе детей, которые, в отличие от прочих, не чувствовали в ее присутствии страха и ужаса и не избегали ее. Она неустанно играла с ними, была неизменно приветлива, никогда не бранила их и учила новым, на удивление веселым играм; а иногда рассказывала им сказки, то чарующие, то пугающие, но всегда чудесные и поражавшие воображение, ни чего подобного не слышали они от своих нянь. А когда дети уставали играть или слушать, она убаюкивала их у себя на груди. И чудодейственный сон уносил невинных дремлющих деток в невиданно роскошный сад, где соседствовали все цветы, от крохотной фиалки до высокого гелиотропа, выстроившиеся словно по росту, так что каждый превосходил своего ближайшего собрата и все они вместе образовывали лестницу в небеса, а по этой цветочной лестнице нисходили с небес ангелы в облике прекрасных мальчиков и девочек, в пурпуре и в лазури, с золотистыми крылышками; ангелы приносили спящим деткам сладко благоухавшие небесные хлебцы и фигурки, искусно вырезанные из драгоценных камней, и пели им мелодичные песни, а иногда и уводили с собой в небеса по раскачивавшейся цветочной лестнице, и солнце на глазах у детей превращалось в сверкавшую всеми цветами радуги бабочку, и они бросались ловить ее, а звезды преображались в светлячков, и дети играли с ними. Сны эти представлялись детям столь сладостными и блаженными, что вскоре они забыли обо всем на свете и желали лишь вновь уснуть на груди Брунгильды, ибо эти сказочные видения никогда не посещали их на привычном им ложе. Тем самым жаждали они приближения собственной смерти – но разве все мы, в сущности, не стремимся пламенно и страстно к тому, что сокращает дни наши на земле, то есть к жизненным наслаждениям? Дети Вальтера даже сами простирали руки навстречу собственной гибели, ибо она скрывалась под маской счастья – ведь, пока они упоенно предавались чудесным снам, Брунгильда пила их кровь. Пробуждаясь, они чувствовали только слабость и усталость, однако не было ни боли, ни следов на теле, которые выдали бы природу их недуга. Но силы их постепенно убывали, подобно ручью, день ото дня все более пересыхающему в летний зной; игры их делались все тише, громкий радостный смех сменялся задумчивой улыбкой, и дворцовые своды оглашали не их звучные голоса, а лишь едва слышный шепот. Ходившие за детьми няни отчаялись; они догадывались о причине детской хвори, но не смели сообщить о своих подозрениях отцу и обвинить при нем убийцу, к которой он по-прежнему пылал страстью. Вскоре дети обратились в бледные тени тех цветущих и бодрых созданий, коими были совсем недавно; под конец дыхание смерти развеяло и эти тени. Сначала умер мальчик, а спустя неделю за ним в могилу последовала и его сестра.

Утрата детей глубоко опечалила отца, ибо он, хотя и мало заботился о них при жизни, горячо их любил: лишь смерть заставила его, как это всегда бывает, осознать всю глубину своей любви. Однако Брунгильда принялась яростно бранить его, осуждая за подавленность и уныние.

– Почто оплакиваешь ты, – молвила она, – потерю этих детей? Неужели эти существа, еще не развившиеся в полную меру своих сил и способностей, способны были бы причинить боль твоему духу, уже достигшему совершенства, если бы ты не узнавал и не любил в них их мать? Значит, ты по-прежнему тоскуешь по ней? Или ты снова хочешь вернуться к ней оттого, что, пресытившись сладострастием, решил меня отринуть? Неужели ты сожалеешь об утрате этих детей, которые привязывали тебя к земле и к повседневным заботам и которые, если бы выросли, снова увлекли бы тебя во прах, над которым я, пришедшая из потустороннего мира, помогла тебе возвыситься? Или ум твой столь притупился, или твоя любовь ко мне столь угасла, или твоя вера в меня столь ослабла, что надежда обладать мною вечно более не волнует и не трогает тебя?

Так говорила Брунгильда – и впервые разгневалась на него и не пустила его на свой порог. Боязнь потерять ее, вызванная ее негодованием, осушила его слезы; Брунгильда простила его, утешила, и вскоре ее ласки и чарующие речи вновь увлекли Вальтера в водоворот пьянящих наслаждений, и так жизнь его текла, пока вплотную приблизившаяся гибель не открыла ему глаза.

Ни мальчиков, ни девочек, ни юношей, ни девиц не осталось более ни во дворце, ни в его окрестностях, ни даже в близлежащих деревнях; все, кого не поглотила земля, бежали. Кого же, как не самого Вальтера, могла избрать кровопийца своей жертвой, дабы утолить единственное вожделение, которое она еще испытывала? Она прекрасно сознавала, что и он тогда найдет свою гибель и вскоре навеки упокоится под тяжким покровом земли, внушающей живым неизбывный ужас; но неужели ее волновал его близкий уход? Нисколько – ведь священное чувство, что мы, смертные, именуем любовью и что связывает двоих, заставляя их делить наслаждение и боль, было ей незнакомо. Как только его поглотит могила, ничто более не помешает ей, подобно призраку, бродить по земле, околдовывать и губить мужчин, пока сама она не встретит конец свой вместе с породившей ее землею, – ибо такому ужасному закону неизменно следует судьба покойника, если смертный безрассудно пробудил его к жизни. Когда Вальтер, одурманенный ее фиалковым дыханием, покоился в ее объятиях, она приникала кровожадными устами к его груди, и вскоре его жизненные силы начали убывать, а его черные кудри присыпало пеплом седины. Вместе с его силами стала угасать и прежняя пламенная страсть к прекрасной Брунгильде, и теперь он зачастую проводил целые дни в своих охотничьих угодьях в погоне за зверем, надеясь на лоне могущественной природы вернуть себе утраченные мощь и бодрость. И вот однажды отдыхал он после травли зверя под дубом в лесу, как вдруг заметил в древесной кроне удивительную птицу, какую не случалось ему видеть никогда прежде. Он тихо натянул лук, но не успела стрела слететь с тетивы, как орел – ибо именно на орла походила более всего таинственная птица – взмыл с ветви в небеса и, спасаясь от стрелы, уронил к ногам Вальтера какой-то розовый корень. Вальтер поднял его с земли; впервые попалось ему столь странное растение, хотя местные травы и коренья знал он хорошо. От корня исходил чудесный, чарующий аромат, который вызывал непреодолимое желание попробовать корень на вкус; но он оказался куда более горьким, чем даже полынь, и наполнил его уста желчью; в ярости от того, что обманулся в своих ожиданиях, отбросил Вальтер загадочный корень. Подобно многим из тех, кто ныне проливает слезы, столкнувшись с жестоким обманом, но в далеком будущем станет благословлять горькое открытие, Вальтер также неустанно восхвалял бы полынный корень, если бы ему открылась его чудесная сила – способность сроком в один день противостоять фиалковому дыханию кровопийцы.

Вновь разделив вечером ложе с Брунгильдой, Вальтер более не ощутил колдовского воздействия ее благоуханных уст и впервые за долгое время смежил очи, заснув естественным сном. Но не успел он предаться сновидениям, как резкая боль заставила его внезапно пробудиться и в свете ночной лампады его обретавшему ясность взору предстало зрелище, от которого у него на миг помрачился рассудок: Брунгильда, приникнув устами к его груди, пила теплую кровь. У Вальтера невольно вырвался крик ужаса, заставивший Брунгильду отпрянуть: кровь все еще пятнала ее уста, все еще сочилась по его пронзенной груди.

– Чудовище, – возопил он, бросаясь с ложа, – вот как ты меня любишь?!

– Так любят мертвые, – холодно ответствовала она.

– Кровавое чудовище, – продолжал Вальтер, – завеса слепоты спала с глаз моих: ты – тот адский дух, что погубил моих собственных детей и детей моих подданных!

Брунгильда поднялась с ложа и, вперив в него хладный неподвижный взор, словно приковавший его к полу, так что он не мог сдвинуться с места, промолвила:

– Не я убила их; мне пришлось выпить из них по капле жизнь, дабы удовлетворить твое безумное желание; тем, что я похитила у них, насладился ты, это ты убийца.

Грозные тени ее жертв повторили эти ужасные речи в воображении Вальтера: от страха язык у него прилип к гортани.