Читать книгу "Ибо кровь есть жизнь"

Мэри Хелена Форчун
(ок. 1833–1910/11)
Одержимость белизной
Рассказ врача

В 1858 году я открыл успешную практику в Лондоне; боюсь, что значительной частью доходов от нее я был обязан не собственным способностям, а особому положению человека, совершенно независимого от ремесла, коему он себя посвятил. Будь я бедняком, который в поте лица зарабатывает на кусок хлеба жене и детям, я, без сомнения, мог бы стать лучшим врачом, что когда-либо прописывал лекарства, и все же пребывал бы в нищете до конца своих дней. Но дела обстояли иначе. Я был младшим сыном пэра, и к моему имени прилагался титул «достопочтенный»; и практиковал я исключительно потому, что находил в этом огромное удовольствие и постановил для себя не пополнять ряды праздных великосветских юнцов, чье никчемное существование мне решительно претило.

У меня был большой дом в фешенебельной части города, и не случалось дня, чтобы у моего порога не стояли экипажи. Многие их пассажиры, однако, испытывали разочарование оттого, что я не унижал себя взиманием платы с какой-нибудь мисс, страдающей ипохондрией, или со знатной вдовы, которую потрепала жизнь. Подагра, даже если она терзала ногу герцога, тщетно подкатывала к моей двери: я брался помочь лишь тем, кто вызывал во мне участие, и со временем, когда об этом сделалось известно, визитов стало меньше.

Однажды я верхом на лошади возвращался из предместья, где навещал пациента; его случай меня живо интересовал, и я прописал ему спокойную обстановку и чистый загородный воздух. Я как раз достиг местности неподалеку от Кенсингтона, где в просторных садах рос виноград, а значительный отрезок пути пролегал между кирпичными и каменными стенами, что ограждали несколько особняков с приусадебными участками. У противоположной стороны дороги находилась маленькая, захолустного вида гостиница, в которой я неоднократно останавливался прежде, и, придержав лошадь и спешившись, я решил немного отдохнуть и подкрепиться после утомительной верховой езды.

Я сидел в гостиной, потягивая вино с водой, целиком погруженный в размышления о собственных делах. В то утро я как раз получил письмо от матери, и вдобавок меня беспокоило крайне ненадежное состояние пациента, у которого я только что побывал.

Занятый своими мыслями, я не нуждался в том, чтобы коротать время, глазея по сторонам, – да и глазеть было не на что: хотя я сидел у растворенного окна, из него открывался вид лишь на голую, глухую, высокую кирпичную стену, окружавшую дом, который стоял по другую сторону дороги. Точнее говоря, я предположил, что она окружала какой-то дом, – ибо с того места, где я находился, не было видно даже верхушки печной трубы.

Впрочем, вскоре стук колес отвлек мое внимание от узора на обоях, который я безотчетно рассматривал, и, выглянув в окно, я увидел, как возле калитки в упомянутой мною выше кирпичной стене остановился симпатичный, но довольно скромный экипаж; почти тотчас калитка открылась и вновь закрылась, выпустив наружу двух человек, одетых в высшей степени необычно. Это были двое мужчин, один из них – явно джентльмен, другой же, судя по всему, состоял при нем в качестве слуги; но их одеяние вызвало во мне жгучее любопытство. Оба они с головы до пят были облачены в белое: верхнее платье, жилеты, панталоны, шляпы, туфли, не говоря уже о сорочках, – все это было настолько белым, насколько вообще возможно.

Пока я наблюдал эту странную картину, джентльмен скрылся в карете; но, несмотря на это, возница и пальцем не шевельнул, чтобы она тронулась с места, и слуга не покинул свой пост у дверцы экипажа. Однако спустя минут пятнадцать он закрыл ее и опять проник за ограду, так же аккуратно затворив за собой калитку. Затем карета не спеша покатила вперед – но почти сразу резко остановилась, дверца распахнулась, какой-то джентльмен выпрыгнул наружу и, подойдя к стене, громко постучал в калитку.

Делая это, он торопливо обернулся и, прежде чем ему открыли, попытался, как мне показалось, укрыться за каменной оградой, чтобы его не было видно изнутри. Можете представить себе, как я был изумлен, когда узнал в этом джентльмене того, кто всего лишь несколько минут назад нырнул в карету одетым в белое, – поскольку теперь он был облачен в платье с плеча Эреба. Покуда я дивился этой странной метаморфозе, калитка в стене отворилась и джентльмен в черном, дав на ходу несколько наставлений слуге, снова запрыгнул в карету, и та стремглав умчалась в направлении Лондона.

Любопытство мое было возбуждено до крайности; и, стоя на крыльце гостиницы и готовясь вновь усесться в седло, я спросил хозяина, что ему известно о людях из дома напротив.

– Тут вот какое дело, сэр, – ответил он, с любопытством поглядывая на глухую стену. – Они живут там около полугода, и, полагаю, за это время я узнал о них не больше, чем знаете вы. Сдается мне, что все они, включая слуг, иностранцы, и мы все, кто ни есть в округе, зовем их промеж себя «чудиками в белом».

– Как? Они что, всегда носят такие причудливые одежды?

– Всегда, сэр, – разве что, когда пожилой джентльмен выходит через калитку наружу, он переодевается в карете в черное платье, а когда возвращается, вновь снимает его и оставляет в экипаже.

– А почему бы, скажите на милость, ему не переодеться в доме?

– О, вот чего не знаю, того не знаю, сэр! Но всякий раз происходит то, что вы только что видели сами. Возница, и лошади, и что бы то ни было еще, что не белого цвета, никогда не проходят за ограду; и разве после всего этого они – не чудики?

– Да, похоже, что так оно и есть; но не хотите ли вы сказать, что всё находящееся по ту сторону садовой ограды – белого цвета? Ей-богу, вы, должно быть, слегка преувеличиваете!

– Ничуть, сэр! Возница, который не очень складно говорит по-английски, иногда заходит сюда пропустить стаканчик. Сам-то он в доме не живет и большую часть времени шатается без дела. Так вот, он мне как-то рассказывал, что все предметы во всех комнатах этого дома – от чердака до гостиной – белые; а что и снаружи все белое – в этом я могу поклясться, поскольку видел это собственными глазами, – и уверяю вас, более странного зрелища еще никому не доводилось наблюдать.

– Как же вам удалось проникнуть в этот зачарованный замок?

– Я не проникал туда, сэр, я лишь оглядывал сад и дом снаружи, с того места, откуда вы и сами сможете все это увидеть, ежели захотите. Когда эти люди только-только там появились, старый Мэт, сторож и звонарь здешней церкви, стал рассказывать о странностях, которые наблюдал с колокольни; и как-то раз любопытство толкнуло меня пойти туда и глянуть на все своими глазами. В жизни не слыхал о таких диковинах! Неудивительно, что их прозвали чудиками в белом.

– Что ж, вы разожгли любопытство и во мне, – сказал я, усевшись верхом, – и, если будет время, я непременно побываю на колокольне старого Мэта, когда в следующий раз поеду этой дорогой.

Даже самому себе я не смог бы объяснить, отчего эти таинственные люди произвели на меня столь сильное впечатление; в следующие два дня ничто другое почти не занимало мои мысли. Я исполнял свои обязанности рассеянно, непрестанно размышляя об одном и том же: я пытался разгадать, почему в доме того иностранного джентльмена в ходу лишь один цвет. Кто составлял его домашний круг? Была ли у него семья? И существовало ли какое-то объяснение его эксцентричности, кроме умопомешательства, на котором настаивал хозяин гостиницы? Так уж случилось, что в пору ученичества я увлекался изучением умственных расстройств, и теперь во мне проснулся живой интерес к наблюдению новой разновидности сумасшествия – если это действительно было сумасшествие.

Наконец пришел день, когда, возвращаясь в город после очередного визита к своему пациенту, обосновавшемуся в предместье, я спешился возле гостиницы и попросил хозяина на время поставить мою лошадь в конюшню.

– Я собираюсь глянуть на ваш дом умалишенных, – сказал я. – Как думаете, Мэт где-то неподалеку?

– Да, доктор, не более получаса назад я видел его за работой на кладбище; как бы то ни было, он не мог уйти дальше своей лачуги, что у самой кладбищенской ограды.

Церковь представляла собой обветшалое, увитое плющом здание с квадратной нормандской колокольней, вокруг которого виднелось множество старых могильных камней, серых и поросших травой. Эго были типично сельская церковь и сельское кладбище; обнаруживая подобное так близко к границам большого города, диву даешься – покуда не вспоминаешь, как этот большой город год за годом наползает на сельскую местность, постепенно одевая в камень и бетон приземистые скопления деревенских домиков и поглощая акр за акром зеленые луга и колосящиеся нивы. Старый Мэт сидел среди могил, на одном из надгробных камней, и соскребал мох с покосившейся плиты, надпись на которой, хотя и сделанная на оловянной табличке, была покрыта зелеными, скользкими на вид наростами.

– Добрый день, приятель, бог в помощь! – приветствовал я его. – Можно подумать, что этот камень настолько стар, что ныне живущие уже совершенно позабыли о своей утрате. Но, полагаю, это не так – иначе вы не стали бы очищать его.

– Нет, это я по собственному почину, сэр; мне делать нечего, а этот камень приглянулся мне еще в ту пору, когда я был мальчишкой, – один Бог ведает почему. Только я, знаете ли, начисто запамятовал, что за имя было на нем написано, и, думаю, мне будет приятно вновь его увидеть.

– Ну а я, Мэт, собираюсь взглянуть на этих ваших «чудиков в белом». Вы позволите мне подняться на колокольню? Мистер Таннинг говорит, оттуда можно увидеть нечто странное.

– Клянусь Богом, можно! – ответил он, живо поднявшись с камня. – Я частенько битый час на них глазею; и ей-богу, если бы им принадлежали моя старая церквушка и кладбище, эти чудики побелили бы и их, вместе с колокольней и всем прочим! – И с этими словами старик новел меня в башню.

Разумеется, поднявшись наверх, я первым делом посмотрел сквозь проем в каменной кладке в направлении странного дома – и, признаюсь, не сумел сдержать изумленный возглас. Колокольня располагалась гораздо выше интересовавшего меня здания и при этом находилась не слишком далеко от него, так что дом с окружавшим его садом лежал передо мной как на ладони.

Даже не знаю, с чего начать… это было нечто, чего я никогда прежде не видел и не мог вообразить. Дом представлял собой добротное квадратное двухэтажное здание в коринфском стиле, со стрельчатыми окнами и крытой галереей с колоннами. Но не стиль постройки приковал к себе все мое внимание; исполненный изумления возглас я издал потому, что дом был совершенно – целиком и полностью – белый.

От верхушек печных труб до фундамента всё – кровля, стены, окна – сияло чистейшей белизной; даже в окнах, выкрашенных в белый цвет и завешанных шторами из белой кисеи, не таилось ни единой тени. Каждый ярд территории, который вполне могли бы украшать цветы, кусты и трава, устилал сверкающий, искрящийся белый гравий, и на ярком послеполуденном лондонском солнце он выглядел раздражающе-слепящим. И в довершение всего, внутренняя сторона кирпичной стены была белой как снег, а вокруг дома, на некотором расстоянии друг от друга, стояло множество статуй и урн из белого мрамора – что, на мой взгляд, лишь усиливало зловещий вид этого места.

– Неудивительно, что они не в себе! – воскликнул я. – Я и сам вскоре спятил бы, если бы жил здесь.

– Очень может быть, сэр, – невозмутимо ответил старый Мэт, – но, видите ли, они спятили не от этого – ведь они соорудили все это сами, а значит, были не в ладах с головой еще раньше.

Неопровержимый факт, если исходить из логики рассуждений старика; и поскольку мне нечего было ответить, я спустился по выщербленным каменным ступеням и, отблагодарив должным образом своего провожатого, покинул кладбище в таком же недоумении, в каком пришел. Нет, я недоумевал даже сильнее, чем прежде, – поскольку прежде я еще не видел необыкновенного дома, что произвел на меня столь гнетущее впечатление.

Я был не расположен болтать с хозяином, но, как раз когда я готовился оседлать свою лошадь, приведенную из конюшни, к таинственной калитке подъехал все тот же экипаж, и сцена, свидетелем которой я недавно стал, разыгралась вновь. Покуда пожилой джентльмен оставался внутри кареты, занятый своим гардеробом, я натягивал поводья, а когда экипаж быстро покатил в сторону города, в задумчивости поскакал к себе домой.

Видите ли, я был молод, и, несмотря на здравомыслие, в характере моем присутствовала сильная романтическая жилка, несвойственная большинству тех, кто был со мной одного возраста и социального положения. Усердная учеба и ощущение неуместности романтических порывов препятствовали их развитию, но это не означало, что они не проявятся в полную силу при первой возможности. И вдобавок ко всему, вследствие уединенности моей студенческой жизни мне еще ни разу не случалось влюбиться – так что, как вы увидите, я наилучшим образом подходил для приключения, которое меня вскоре ожидало и которое имело столь трагический исход.

Всецело поглощенный мыслями о «чудиках в белом», я подъехал к своему крыльцу; и возле него я в крайнем изумлении обнаружил тот самый экипаж, что отбыл у меня на глазах от белого дома. Поспешно препоручив лошадь заботам грума, я прошел через холл; слуга сообщил мне о джентльмене, который ожидал меня в моем кабинете.

По правде сказать, редко когда мои и без того взвинченные нервы бывали столь напряжены, как в этот момент; я так боялся увидеть этого джентльмена и вместе с тем так опасался обнаружить свой интерес к его делам, что руки у меня заметно дрожали, когда я поворачивал ручку двери кабинета, где он сидел. Но стоило мне взглянуть на пожилого аристократа, который, увидев меня, поднялся с кресла, – и ко мне вернулись самообладание и уверенность в себе. В спокойном, привлекательном лице безукоризненно одетого господина, стоявшего передо мной, не читалось и намека на помешательство, которому был обязан своим появлением тот странный дом неподалеку от Кенсингтона; лицо это выражало глубокую печаль, а траурный наряд джентльмена мог подсказать стороннему наблюдателю ее причину. Посетитель обратился ко мне на безупречном английском языке – лишь полное отсутствие в его речи характерных для англичан фразеологических оборотов выдавало в нем иностранца.

– Я имею удовольствие обращаться к доктору Элвестону? – спросил он.

Я поклонился и указал на кресло, в которое он тотчас вновь опустился, меж тем как я занял другое.

– И доктор Элвестон – искусный врач и человек чести?

– Надеюсь, сэр, что я достоин первого из этих званий, а мое положение по меньшей мере обязывает гарантировать второе.

– Ваша публичная репутация тому порукой, сэр, – многозначительно произнес пожилой джентльмен, – и, поскольку я верю, что вы сохраните тайну несчастного семейства, я и решил обратиться к вам за советом.

При этих словах сердце мое учащенно забилось. Стало быть, тут сокрыта некая тайна, и я вот-вот узнаю ее. Имеет ли она какое-то отношение к одержимости белым цветом?

– Можете быть уверены – я сделаю все, что в моих силах, поспешно ответил я. – Боюсь только, что совет мой, возможно, окажется не слишком ценен, но как бы то ни было…

– Прошу прощения, доктор, – перебил он, – я имел в виду совет специалиста-медика, и требуется он для юной леди – моей родственницы.

– Дорогой сэр, разумеется, это мое повседневное занятие; мои профессиональные советы и услуги – достояние общества, и в том числе – ваше.

– О, мой дорогой юный друг, но мое дело отнюдь не рядовое, и как раз по этой причине я решил обратиться именно к вам. Это прискорбный случай, сэр, и он наполняет горечью многие сердца – горечью, которую приходится таить от света и его ядовитых презрительных ухмылок.

Пожилой джентльмен говорил так проникновенно, что в глубине моей души шевельнулась жалость к нему.

– Если вы доверитесь мне, дорогой сэр, – сказал я, – то не сомневайтесь: я буду вашим преданным конфидентом, лучше которого вы бы и пожелать не могли.

Он пожал мою руку, на мгновение отвернулся, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами, и затем вновь заговорил:

– Я не буду пытаться утаить от вас мое имя, сэр, хотя до сих пор тщательно скрывал его. Я герцог де Роэн; обстоятельства, которых я не могу открыть вам, привели меня в Англию, где я опекаю и выхаживаю дочь моей сестры, княжну д’Альбервиль. Вот насчет этой юной леди мне и требуется ваш профессиональный совет – в последнюю неделю ее здоровье стремительно ухудшается.

– Нет ничего проще, – с готовностью заметил я. – Я могу отправиться с вами прямо сейчас, не откладывая.

– Дорогой доктор, к несчастью, дело обстоит сложнее, чем вам кажется, – мрачно ответил он, – ибо моя племянница безумна.

– Безумна?!

– Увы, да, безумна страшно, чудовищно безумна! – И он содрогнулся, как будто его до самых костей пробрал пронизывающий ветер.

– И как давно ее рассудок пребывает в столь печальном расстройстве? – осведомился я.

– Бог ведает. Первое проявление недуга ее друзья заметили около двух лет назад, и уже тогда он вылился в инцидент столь пугающий, что все они ужаснулись. Я, впрочем, не могу рассказать вам подробности, поскольку случившееся серьезным образом затрагивает честь знатного семейства; и даже сам факт существования бедняжки я просил бы вас навсегда сохранить в тайне.

– Ну, вы по крайней мере должны объяснить мне, чего вы от меня ждете, – заметил я, – и сообщить, насколько это возможно, необходимые сведения, которыми я мог бы руководствоваться, – иначе я окажусь бессилен помочь ей.

– Вид одного конкретного цвета оказывает на несчастную девочку такое впечатление, что, как мы убедились на горьком опыте, единственный способ избежать новых ужаснейших трагедий – это держать любой цвет и любой оттенок подальше от ее взора; и, хотя лишь один цвет воздействует на нее подобным образом, всякий другой, похоже, наводит бедняжку на мысль о нем и повергает ее в крайнее волнение, с которым она не может совладать. Вот почему она фактически заперта в четырех стенах – в том доме, что я купил для нее; и все, что попадается ей на глаза, – белого цвета, даже земля и самая крыша дома.

– Как странно!

– Вам, дорогой сэр, – продолжал герцог, – нужно будет переодеться в белый костюм. У меня в карете есть запасной комплект одежды для вас, и я буду признателен, если вы поедете со мной прямо сейчас.

Разумеется, я был несказанно рад воспользоваться неожиданной возможностью проникнуть в тот необычный дом и познакомиться с безумной княжной; и несколько минут спустя мы уже мчались по направлению к Кенсингтону.

Едва карета остановилась у калитки герцогского особняка, я стал участником действа, которое в глубоком недоумении дважды наблюдал раньше. Мой спутник достал два белых костюма и вновь превратил экипаж в гардеробную, непрестанно извиняясь, впрочем, за вынужденное неудобство. Я последовал его примеру, и вскоре мы уже стояли за оградой, и я мог осмотреть вблизи неприятные окрестности дома, которые до этого обозревал с церковной колокольни. Осмотр этот тоже оказался в высшей степени неприятным: солнце сияло вовсю, и его блики, неизбежно возникавшие на всем, куда ни падал взгляд, немилосердно резали глаза; от сплошной белизны вокруг не было спасения и в величественном холле – разве что отсутствие там солнечных лучей делало ее более переносимой.

Мой спутник повел меня наверх по широкой лестнице, устланной белым ковром и огражденной резными перилами, декор которых совершенно затушевывала покрывавшая их белая краска. Даже металлические прутья, крепившие лестничный ковер, были залиты белой финифтью, а по углам и площадкам стояли мраморные изваяния, державшие в руках белые эмалированные светильники с плафонами из матового стекла. Подойдя к комнате, которая, по его словам, принадлежала княжне, герцог остановился и сжал мою руку.

– Можете действовать по своему усмотрению, – сказал он, указывая на дверь. – Она никогда не выходит из себя, пока пребывает под успокаивающим влиянием белого цвета; но тем не менее мы будем поблизости; малейший звук – и мы придем вам на помощь.

На этом он удалился.

Не говоря ни слова, я открыл дверь и вошел в комнату, гадая, какой окажется эта загадочная княжна и что я от нее услышу. Комната была просторная, внушительных размеров, и едва ли я смогу передать, сколь странный холодный вид придавало ей полное отсутствие цвета. Турецкий ковер, что выглядел как тканная снежная пелена; белый дамаст кресла, дивана и оттоманки; ниспадающий атлас и белое кружево на окнах; спицы, кольца и браслеты из белой эмали; столы с подножиями из финифти и столешницами из белоснежного мрамора; обои чистейшей белизны на стенах – все это, вместе взятое, придавало комнате жутковато-потусторонний вид, и я содрогнулся, когда переступил ее порог.

Та, что вызывала у меня наибольшее любопытство, сидела в глубоком кресле боком ко мне, и я мог не спеша разглядеть ее, поскольку она не переменила позы и никак не отреагировала на мое появление; похоже, она вовсе не заметила моего прихода. Это было самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, самая совершенная модель для скульптора из всех, какие только возможно вообразить, – столь отрешенным было выражение ее лица; даже не так – ее восхитительные черты были неподвижны и лишены всякого выражения. Ее платье завораживало безукоризненной белизной, волосы струились тусклым золотом, а в глазах сгущалась полночная тьма. Руки ее вольготно покоились на коленях, взгляд, казалось, был устремлен на белую стену, что высилась за окном, у которого она сидела; и во всей комнате не было ни книги, ни цветка, ни рукоделья, ни хотя бы одной случайной безделушки – ничего, кроме обитой белой тканью громоздкой мебели и занавесок. Я встал прямо перед нею и отвесил глубокий поклон, потом неторопливо подвинул стул и сел. Она отвернулась от окна и посмотрела на меня, но в глазах ее читалось не больше интереса, чем к беленой стене снаружи. Когда она снова оборотилась к пустому окну, я взял ее за руку и нащупал голубую жилку на запястье. Это как будто вывело ее из задумчивости – она пристально взглянула на меня и затем негромко рассмеялась.

– Можно подумать, что вы доктор, – сказала она тихим мелодичным голосом с легким иностранным акцентом, который, на мой вкус, изрядно облагораживал наш грубоватый язык.

– Именно так, – ответил я, улыбаясь. – Меня прислал к вам ваш дядя, которого тревожит состояние вашего здоровья.

– Несчастный! – воскликнула она, и тень сострадания омрачила ее прекрасное лицо. – Несчастный дядюшка! Но уверяю вас, моему здоровью ничто не угрожает – кроме неизбежных естественных последствий той жизни, которую я веду.

– Тогда почему вы ведете такую жизнь, зная, что она вредит вам? – спросил я; мои пальцы все еще ощущали биение ее пульса, спокойное, как у спящего ребенка, и, несмотря на присутствие рядом незнакомца, не выдававшее никакого волнения.

– Что же я могу поделать? – в свою очередь спросила она, спокойно встретив мой изучающий взгляд. – Вы думаете, что человек в здравом уме мог бы выбрать подобное заточение, добровольно согласиться на то, чтобы его всегда окружал цвет смерти? Будь мой рассудок менее тверд, я давно бы впала в безумие.

– Безумие! – невольно воскликнул я в замешательстве.

– Да, безумие, – подтвердила она. – А смогли бы вы жить здесь, месяц за месяцем, в этой бесцветной обстановке, не видя ничего, кроме этого, – и она указала тонким пальчиком на белую стену, – могли бы вы, я спрашиваю, жить здесь – и не сойти сума?

– Вряд ли! – ответил я с внезапной горячностью. – Но, повторяю, зачем же вы тогда живете здесь?

– И я повторяю: что я могу поделать?

Я ничего не ответил. Я смотрел в глаза красавицы, сидевшей передо мной, и пытался найти хоть намек на безумие, о котором мне говорили, но ничего не обнаружил. Это была прелестная девушка, бледная и надломленная долгим пребыванием в четырех стенах, которая, однако, упорно старалась превозмочь одолевавшую ее слабость. Ей было, вероятно, около двадцати лет, и, как я уже говорил, она была самым совершенным созданием, которое я когда-либо видел; так мы сидели, глядя в глаза друг другу; что выражал мой взгляд, сказать не могу, ее же взор был исполнен чистоты и нежности.

– Кто вы? – неожиданно спросила она. – Расскажите мне о себе. Всё лучше, чем эта мертвая белизна вокруг.

– Я врач, как вы верно предположили, – ответил я и добавил с улыбкой: – Состоятельный и модный врач.

– Первое с неизбежностью предполагает второе, заметила она, – нет нужды повторяться.

«Суждение, не слишком похожее на речь безумной», – подумалось мне.

– Но у вас, несомненно, есть имя – как вас зовут?

– Меня зовут Элвестон – доктор Элвестон.

– Это ваше имя?

– Нет, мое имя Чарльз.

– Чарльз, – повторила она задумчиво.

– Полагаю, теперь ваш черед, – сказал я. – Будет справедливо, если вы назовете мне свое имя, раз я назвал вам свое.

– О, меня зовут Бланш – Бланш д’Альбервиль. Наверное, из-за моего имени мой бедный дядюшка и решил похоронить меня заживо в этой белизне, – заметила она и, окинув взглядом холодную комнату, прибавила: – Бедный старик!

– Почему вы говорите о нем с таким сожалением? – спросил я. – Он могуществен и богат… и он – дядя Бланш, – добавил я с легким поклоном; но комплимент, казалось, скользнул мимо нее, словно он был облачком, а она – гладким мраморным изваянием наподобие тех, что стояли позади нее.

– И вы, врач, – сказала она, удивленно глядя на меня, – общались с ним и не поняли?

– Не понял что, моя дорогая юная леди?

– Что он безумен.

– Безумен?!

Как часто с тех пор, как я заинтересовался странным домом герцога, мне случалось произносить это слово; но на сей раз оно, несомненно, выражало крайнее изумление – никогда в жизни я не был так обескуражен; и все же, пока я в удивленном молчании взирал на спокойное лицо прекрасной девушки, сидевшей передо мной, в моем растерянном уме мелькнула догадка.

– Увы, это так! – с горечью отозвалась моя собеседница, перехватив мой взгляд. – Мой бедный дядюшка одержим, хотя его мания не опасна ни для кого, кроме меня; лишь одна я страдаю от нее.

– И почему же именно вы? – выдохнул я.

– Потому что его мания заключается в убеждении, что я безумна, – ответила она, – и поэтому он пытается меня лечить.

– Но, во имя справедливости, зачем вам терпеть это? – в сердцах вскричал я, вскакивая с кресла. – В конце концов, вы в свободной стране, и двери будут открыты!

– Успокойтесь, друг мой, – сказала она и положила свою белую руку поверх моей, отчего, признаюсь, каждый нерв во мне завибрировал, – успокойтесь и посмотрите на ситуацию здраво: что может сделать одна в этом мире такая юная, слабая девушка, как я? Никого из моих родственников, кроме дядюшки, нет в живых. Кроме того, милосердно ли было бы бросить его и тем самым оставить один на один с собственным безумием? Бедный старик!

– Вы ангел! – воскликнул я. – И я готов умереть за вас!

Нет необходимости объяснять читателю, что жизнелюбие юности во мне наконец-то начало пробиваться сквозь толщу житейской мудрости, которая дотоле его сдерживала.

– Но мне вовсе не нужно, чтобы кто-то умирал за меня; я и сама могу умереть – и это, без сомнения, в скором времени произойдет – из-за отсутствия ярких красок и свежего воздуха, – возразила она с печальной улыбкой.

Едва ли стоит пересказывать дальнейший ход нашего разговора. Я удостоверился, что с ее здоровьем, если не считать последствий той жизни, которую ей приходилось вести, все благополучно, и решил не пытаться пока повлиять на нее, а посвятить себя несчастному герцогу, надеясь помочь ему и добиться освобождения бедной Бланш. Мы расстались, можно сказать, как влюбленные, хотя ни слова любви не было сказано между нами; ее образ пронизывал все фибры моей души, и в глубокой нежности ее томных глаз я, как мне мнилось, читал любовь и надежду.

Покинув прелестницу, я увидел герцога, который с нетерпением поджидал меня в коридоре. Он отвел меня в другую комнату и, не мешкая, принялся допытываться, что я думаю о самочувствии княжны, проявились ли во время моего визита какие-то тревожные симптомы, и так далее. Задавая все эти вопросы, пожилой джентльмен внимательно вглядывался мне в лицо; я же со своей стороны наблюдал за ним с глубоким интересом, надеясь обнаружить признаки злосчастного умственного расстройства.

– Дорогой сэр, я не усмотрел абсолютно ничего тревожного в состоянии здоровья вашей племянницы; она всего лишь страдает от замкнутого и однообразного существования, и ей требуются всего-навсего свежий воздух, моцион и развлечения – одним словом, жизнь.

– Увы! Вы знаете, что это невозможно; разве я не говорил вам, что в ее состоянии все вами перечисленное противопоказано?

– Прошу прощения, друг мой, – твердо произнес я, – я разговаривал с княжной д’Альбервиль довольно долго и, будучи медиком, неоднократно наблюдавшим и лечившим умственные расстройства, даю вам слово чести: ничего подобного у этой славной девушки нет. Считаю своим долгом сказать, что вы ее просто убиваете – убиваете под влиянием некоей в высшей степени странной, непостижимой фантазии.

Герцог, не проронив ни слова, в волнении заломил руки, но не выдержал моего уверенного взгляда и опустил глаза. С видимым усилием он заставил себя успокоиться настолько, чтобы заговорить, и, когда его голос зазвучал вновь, в нем сквозила торжественность, призванная произвести на меня глубокое впечатление; но этого не произошло, ибо я все еще слышал нежные интонации прекрасной пленницы.

– Вы еще молоды, доктор Элвестон; несомненно, убежденность в своей безусловной правоте – одно из счастливых преимуществ юности. Но вы должны поверить, что человек моего происхождения не станет лгать, и я клянусь вам: моя племянница жертва крайне опасного безумия, одно название которого заставляет людей содрогаться от ужаса.

– Дорогой сэр, я не сомневаюсь: вы верите, что дело обстоит именно таким образом, – проговорил я мягко, ибо, как мне показалось, заметил в этот момент пугающий блеск одержимости в его глазах, – но мне все представляется в совершенно ином свете.

– И все же, мой юный друг, не торопитесь с выводами. Навестите нас еще раз, хотя Господь в милости своей может сделать так, что вам ни разу не случится увидеть реальность такой, какой ее видел я!

И вот я стал наносить визит за визитом в дом герцога, и наносил их так часто и так упорно держался своего первоначального вердикта, что хозяин, вопреки своей мании, в конце концов начал сомневаться в необходимости новых посещений. Однажды, когда я вышел от Бланш, он попросил меня уделить ему несколько минут и, проводив в свой кабинет, закрыл дверь. Я несколько встревожился, особенно когда заметил, что герцог необычайно взволнован; но, как оказалось, мои опасения, что он применит ко мне силу, были абсолютно безосновательны.