Текст книги "Сезон бабочек"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sezon-babochek-267.jpg)
Автор книги: Мицуко Такахаси
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]
Мицуко Такахаси
Сезон бабочек
Жена господина Накамуры вдруг превратилась в бабочку.
Злые языки, конечно, говорят, будто она просто-напросто сбежала от мужа, но сам Накамура утверждает другое, и я ему верю.
Рано утром, когда Накамура проснулся, жены рядом не было, на постели валялась лишь ее ночная рубашка. Встревожившись, он стал звать жену, и тогда из кухни вылетела бабочка, села ему на грудь и кокетливо затрепетала крылышками. Это и была его жена. Он страшно растерялся, побежал к управляющему домом и попросил вызвать врача, но при этом от волнения говорил так сбивчиво и невразумительно, что управляющий толком ничего не понял и вместо клиники позвонил в полицию. Через десять минут под окнами загрохотали полицейские мотоциклы и в доме поднялся страшный переполох. Господа сыщики зашли и в нашу квартиру. Я рассказала им все, что мне было известно. Вчера вечером я встретилась с госпожой Накамура на лестничной площадке. Нет, ничего странного я не заметила. Мы, правда, не разговаривали, но выглядела она как всегда. Куда она направлялась? Должно быть, за покупками – в руках у нее была хозяйственная сумка. А в начале двенадцатого, когда вернулся домой господин Накамура, немного навеселе – он всегда возвращается поздно и всегда навеселе, и, как правило, долго топчется у собственной двери, и, не пытаясь отпереть замок своим ключом, отчаянно звонит до тех пор, пока жена не откроет, что, разумеется, не очень-то приятно для соседей, – мне кажется, я слышала, как госпожа Накамура разговаривала с мужем. Ну а что было дальше, я не знаю.
По-моему, сыщики заподозрили, не убил ли господин Накамура свою жену во время семейной ссоры. Какая нелепость! Она женщина кроткая и никогда не ссорилась с мужем. В конце концов представители закона решили, что у Накамуры от нестерпимой жары помутился рассудок, вот он и утверждает, что его жена превратилась в бабочку. Они стали смеяться, но мне совсем не было смешно. Я сразу поверила господину Накамуре. Почему бы его жене не превратиться в бабочку? Что тут особенного?… Я сразу представила себе желтую бабочку. Конечно же, я была права! Ведь госпожа Накамура очень любила желтый цвет, и он ей шел. Все у нее было желтое – и платья, и кофточки… Ей, наверно, захотелось вырваться на воздух, на простор, вырваться за пределы отвратительного жилого массива, где нет ничего, кроме высоких, прочных, наводящих тоску белых стен. От нашего дома веет холодом. Каждая квартира – это глухая клетка, отделяющая человека от общества ему подобных и обрекающая его на унылое одиночество. По вечерам, когда горит свет и возвращаются домашние, еще сносно, по в долгие дневные часы, наедине с собственными жалкими мыслями, совершенно невыносимо.
Когда сыщики, потеряв надежду что-либо выяснить, убрались восвояси, я пошла к Накамуре – мы были в добрососедских отношениях – посмотреть, что у них делается.
Осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, вошла и услышала голос господина Накамуры:
– Наконец-то мы остались наедине! Теперь можешь не волноваться…
Я вздрогнула. Накамура – один – стоял посреди кухни-столовой, склонившись над столом. Странная поза, странный голос – торжественный и проникновенный. Ни дать ни взять актер, репетирующий монолог. Что это с ним?… Но в следующее мгновение я все поняла. Перед Накамурой сидела на столе желтая бабочка. Такая нарядная, такая безмятежная! Она то складывала, то расправляла трепещущие крылышки, словно напоказ. Накамура, целиком поглощенный женой, кажется, меня не заметил.
– Что, что?… Ну скажи, умоляю тебя? Неужели ты меня стесняешься?…
Я не хотела подслушивать чужих разговоров, но была так поражена, что не могла вымолвить ни слова, и застыла на месте.
– Да, да, милая! Я понял, понял…
Накамура обрадованно кивнул, протянул руки и взял бабочку в ладони. Поднес ладони к лицу и начал шептать нежные слова.
– Прелесть моя… Любимая моя… Прекрасная…
Низкий мужской голос, чуть хрипловатый от волнения. Прерывистый шепот. Вздохи. И шепот, шепот… Я словно перенеслась в другой мир. И вдруг Накамура каким-то странным, исступленным движением погрузил лицо в ладони.
Сначала я не понимала, в чем дело, и рассеянно наблюдала за ним. Но потом меня осенило, и я, сгорая от стыда, бросилась вон.
Дома я долго не могла успокоиться. Сердце у меня бешено колотилось. Горячее дыхание… Еле сдерживаемая страсть… Выражение лица, совершенно отрешенное от окружающего мира… И судороги белого распластанного тела, и трепет двух желтых крылышек, замиравших в минуты самозабвения… Да, это была всего лишь маленькая, сидящая на ладонях бабочка, и видела я ее секунду, не более, но я увидела женщину, принимавшую мужскую ласку, увидела словно под микроскопом, и грубость этого зрелища совершенно меня подавила.
И в то же время я была почти счастлива. Казалось, все это произошло специально для меня. Я ведь недавно получила заказ – написать для телевидения что-нибудь из жизни домохозяйки, живущей в кооперативном доме. Я долго ломала голову, не зная и не представляя себе, с какого конца взяться за дело.
А теперь тема сама шла ко мне в руки. Название пьесы возникло мгновенно, как вспышка молнии. Ну конечно же, «Сезон бабочек»! Я тут же позвонила редактору и сказала, что название вещи уже есть.
– …Как, как?… Бабочки?… Это те самые, которые летают?… Гм… А о чем вы собираетесь писать?
– Не важно о чем. Но не беспокойтесь, на этот раз у меня получится настоящий шедевр! – уверенно ответила я и положила трубку.
До сих пор критики довольно скептически относились к моим произведениям: «слишком схематично», «нет обра-аов», «не раскрыты чувства и не показан быт» и т. д. Но сейчас я была уверена, что все получится хорошо. Ведь я могу писать с натуры, мне не надо придумывать деталей. «Сезон бабочек»… Было такое чувство, словно я всю жизнь вынашивала эту тему, и вот теперь – легчайший толчок извне, и слова складываются сами собой и неудержимо просятся на бумагу.
Едва дождавшись мужа, ходившего, как всегда, по утрам на прогулку, я все ему рассказала. То есть описала этот случай в общем и целом, без интимных подробностей, свидетелем которых я невольно стала. Говорить о сцене на кухне мне было неудобно. Муж, кажется, решил, что я снова фантазирую.
– Не верится что-то… Как может человек превратиться в бабочку?
Ну что с ним поделаешь? Соседи его абсолютно не интересуют. Но ведь на сей раз это не обычные сплетни и пересуды: такая-то, мол, купила себе новое платье, а такую-то видели на улице с молодым мужчиной… На сей раз речь шла о вещах серьезных. Поняв, что я не фантазирую и не шучу, он задумался, а потом спросил:
– Но почему она вдруг превратилась в бабочку?
Почему? Как почему? Неужели муж на самом деле не понимает? Я, правда, тоже не могу как следует объяснить почему, но отлично чувствую правоту госпожи Накамура. Спрашивать в данном случае – почему? – все равно, что спрашивать самоубийцу о причинах самоубийства. Когда человек решает покончить с собой, причин у него более чем достаточно, и все же ни одна из них, взятая в отдельности, не является настолько веской, чтобы расстаться с жизнью. Другие ведь продолжают жить и при более тяжких обстоятельствах. Дело тут в собственной убежденности – самоубийца чувствует, что поступить иначе не может, и расстается с жизнью по доброй воле» Уйти из жизни – это, конечно, выход. Но разве не проще превратиться в бабочку? Тогда ты не исчезаешь совсем, а продолжаешь жить, только в другой форме. А смерть – конец всему.
Помню, однажды в газетах писали о женщине, которая покончила с собой, сначала убив своего ребенка. Она оставила записку: «Мне очень грустно сидеть все время одной, муж много работает и возвращается поздно. Я страшно завидую тем семьям, где за ужин садятся все вместе – папа, мама и дети…» Эту женщину я не понимаю, а вот госпожу Накамура отлично понимаю. Мне вспомнилась цитата из одной французской книги, фамилия писательницы, кажется, Бовазар: «Домашняя хозяйка похожа на шелкопряда, замкнутого в коконе. Женщина, которая изо дня в день готовит пищу, убирает, моет и стирает, мечтает однажды вырваться и запорхать на просторе, словно нарядная бабочка».
Превратиться в бабочку… Наверно, это изумительно!; Просыпаешься однажды утром и видишь, что все кругом изменилось. Льется бесконечный поток солнечных лучей, и мир, еще вчера такой унылый, серый, сверкает всей гаммой красок. Поля и деревья полыхают яркой зеленью. Свежий ветерок пропитан сладчайшими ароматами. Просторы необозримы. Леса, горы, реки – все принадлежит тебе. И твое тело, такое тяжелое вчера, обретает волшебную легкость. Ты паришь, ты порхаешь, трепеща радужными, неповторимо прекрасными крылышками. И чувствуешь, что наконец-то началась настоящая жизнь… Бабочка уносится ввысь, в голубизну неба, и постепенно превращается в крохотную искорку. Это пылает жизнь. От восторга.
В моей памяти сохранился один эпизод из далеких – дней детства. Однажды перед закатом я гонялась за бабочками по лугу, где цвели желтые цветы. Желтые бабочки терялись на фоне этого желтого моря. Надо было хорошенько приглядеться, чтобы заметить их трепещущие крылышки. А потом солнце начало опускаться за горизонт, цветы полыхнули ярким золотом, и я сразу увидела, как много вокруг бабочек. Все дрогнуло и поплыло у меня перед глазами. Цветы, казалось, отделились от травы и начали парить в воздухе. Цветы и бабочки, бабочки и цветы… Их были миллионы, мириады. У меня закружилась голова, я опустилась на землю и почувствовала, как вся моя кровь, побежав по сосудам с немыслимой скоростью, устремилась куда-то вверх. Тело стало вдруг невесомым, и я испытала неповторимый восторг свободного парения. Что это было? Не знаю. Но даже и сейчас, вспоминая об этом, я чувствую, как меня с головы до ног пронизывает острый, похожий на сладкую боль трепет.
Я задумалась. В дверь постучали. Это был сосед Накамура. Он попросил разрешения позвонить от нас по телефону.
– Мне не хочется звонить из конторы управляющего. Боюсь, он опять неправильно меня поймет…
– Пожалуйста, пожалуйста! – Я радушно пригласила его в комнату.
Сосед, наверно, хочет позвонить в столовую нашего микрорайона, чтобы ему поскорее доставили завтрак… Видно, проголодался, бедняга, ничего до сих пор не ел из-за этого странного происшествия. Что ж, заказ не заставит себя долго ждать, наша столовая работает с похвальной быстротой и четкостью. И все же, какой бы комфортабельной ни была жизнь, человеку приходится терпеть некоторые неудобства, если его жена превращается в бабочку. От этой мысли я немного успокоилась и почувствовала, что теперь, разговаривая с Накамурой, могу не думать о той сцене, которая потрясла меня до глубины души.
– Простите, вы не знаете телефона цветочного магазина?
– Цветочного магазина?… – Я снова растерялась, уж очень неожиданно прозвучал этот вопрос.
– Да… Я собираюсь в ближайшие дни отвезти жену в деревню, но пока мне хочется убрать квартиру цветами. Она ведь обожает цветы…
Позвонив в цветочный магазин, Накамура заказал множество разных цветов. Да, его жена действительно любила цветы. Когда она возвращалась домой с покупками, из ее хозяйственной сумки всегда торчали несколько цветков, соответствующих сезону. Помню однажды она пожаловалась на мужа: «Он сердится, когда я покупаю цветы. Говорит, жаль тратить деньги на всякую ерунду. А вот на выпивку он не жалеет денег, каждый вечер приходит домой навеселе…» Странная все же вещь супружеская жизнь. Муж и жена живут бок о бок и зачастую не обращают друг на друга никакого внимания. Но стоит кому-нибудь из них заболеть или попасть в неприятную историю, как другой сразу начинает проявлять усиленную заботу о пострадавшем.
Накамура, ни на секунду не задерживаясь, отказавшись даже от чая, поспешно ушел. Видно, он не мог надолго оставить жену в одиночестве.
– Если задуматься надо всем этим, получается, что мы с женой впервые после свадьбы проводим время вместе… И нам так хорошо, так спокойно… – сказал он в дверях. Его глаза влажно блестели.
А если бы я превратилась в бабочку…
Я уселась напротив мужа и сказала – одним духом, но нарочито спокойно:
– Ты, наверно, расстроишься, если я тоже стану бабочкой? Или, наоборот, обрадуешься и напишешь картину, моделью для которой буду служить я?
– Что… моделью?…
– Ну да! Я превращусь в прелестную бабочку.
В этот миг мне ужасно захотелось стать бабочкой. Только став бабочкой, я смогла бы вырваться из тисков собственной безысходности. Но мой муж был не в состоянии понять или представить себе что-либо подобное. Всем своим видом говоря «опять!..», он небрежно ответил:
– Какой смысл писать бабочек!
Мой муж художник. Каждый день после обеда он отправляется в ателье неподалеку от нашего дома и пишет картины. Он не очень известен среди широкой публики и в академических кругах, отдающих предпочтение живописцам, работающим в устоявшейся традиционной манере. Но зато журналы по искусству высоко ценят Кэнкити Саймуру – за дерзость, за постоянные поиски нового, которые он не прекращает, несмотря на свои пятьдесят лет.
– Ты меня совсем разлюбил, да?… – У меня на глазах – неизвестно почему – вдруг выступили слезы.
Муж молча взглянул на меня. Лицо у него стало растерянным. Мы женаты два года, но до сих пор он ни /разу не видел моих слез. Все считают нас счастливой супружеской парой, а я порой думаю – неужели так будет все время.
Кэнкити Саймура, разумеется, женат второй раз. Пока он был в сибирском плену, его первая жена умерла. Вернувшись в Японию, он поселился у приятеля, снял у него флигель и устроил там ателье.
Мне в ту пору было уже за тридцать. Я писала для радио и телевидения всякую всячину, и меня считали не очень-то умелым, но зато безотказным автором. Действительно, как неумелый плотник, я бралась за любую работу – будь то пьеса, серьезный рассказ или юмористическая передача – и, повозившись немного, кое-как сколачивала вещь к назначенному сроку. Платили, мне, конечно, до смешного мало. Но я не огорчалась. Мне нравилась беззаботная жизнь, нравилось свободно располагать своим временем. Я жила сегодняшним днем, гнала от себя мысли о будущем, в достаточной мере беспросветном, и маскировала свою творческую незрелость удобным словом «начинающая». И правда, несмотря на возраст, я примыкала к группе молодых, действительно начинающих авторов.
В этой группе был Тадзима. И Тадзима и я были довольно замкнутыми и трудно сходились с людьми. Но даже замкнутому человеку необходимо с кем-то общаться, и мы в конце концов подружились. Я жила недалеко от центра, и Тадзима, приезжая в центр по делам, каждый раз заходил ко мне. Когда работа спорится, хочется поделиться с кем-нибудь своей радостью, когда все идет вкривь и вкось, тем более хочется, чтобы кто-нибудь тебе посочувствовал. Чаще всего сочувствующей стороной бывала я, но все равно приход Тадзимы неизменно доставлял мне удовольствие – ведь я жила совершенно одна. Он приходил почти каждую неделю. Мы часами сидели друг против друга в моей тесной, в четыре с половиной татами, комнатенке и болтали. Тадзима засиживался допоздна – до последней электрички. Нет, между нами ничего такого не было. Мы даже ни разу не поцеловались. Он порой рассказывал мне об очередном знакомстве с женщиной – родственники и знакомые хотели его женить и несколько раз устраивали смотрины, – а я, не оставаясь в долгу, советовала ему поскорее вступить в брак с работящей, домовитой девушкой и поправить своя дела.
Однажды я получила заказ написать телепьесу из жизни художника. Мне предложили переработать один роман, но я совершенно не представляла, как писать о художниках. И тогда Тадзима предложил пойти к его дяде Саймуре, надеясь, что это знакомство мне поможет. До сих пор он ни разу не упоминал о своем дяде.
Саймура оказался приятным, хоть и немногословным человеком. Я с профессиональной бесцеремонностью засыпала его различными, большей частью дурацкими, вопросами, а он терпеливо отвечал. На его лице попеременно отражались то смущение, то снисходительность, то замешательство, а порой откровенная насмешка. Однако глаза у него были подкупающе добрые и, казалось, могли рассказать гораздо больше, чем скупые слова. Эти глаза и дали пищу моей фантазии. Я в конце концов все же написала сценарий о жизни художника средних лет.
К моему удивлению, критики довольно благосклонно отозвались о моей пьесе. Через неделю после того, как она была показана по телевидению, я, горя желанием хоть как-то отблагодарить Саймуру, купила бутылку виски и отправилась в его ателье. У Тадзимы были какие-то срочные дела, и он не мог сопровождать меня.
Саймура почти ничего не сказал о моей пьесе, лишь ограничился замечанием, что видел ее по телевизору. Но что-то в нем изменилось, он проявлял ко мне гораздо больше интереса, чем в прошлый раз, – должно быть, телепередача все же произвела на него впечатление. Я хотела сразу уйти, но он попросил меня остаться ужинать. У него была приходящая прислуга, убиравшая ателье и готовившая ему еду. Однако Саймура решил сам приготовить ужин, а прислугу попросил только сходить за продуктами на рынок. К сожалению, я ничем не могла ему помочь: что касается кулинарии – тут я абсолютный профан. И вообще, прожив много лет в одиночестве, я, кажется, забыла, что значит получать удовольствие от еды. Конечно, каждому человеку надо есть, и я ела, когда чувствовала голод. Когда меня начинало клонить ко сну, ложилась спать. Когда нужно было работать, работала. Но ни еда, ни сон, ни работа, ни даже развлечения не доставляли мне удовольствия. Я и в жизни чувствовала себя начинающей, словно настоящая жизнь была где-то впереди. Но я не знала, какой шаг надо сделать, чтобы вступить в эту настоящую жизнь.
– Знаете, мне кажется, что вам жилось бы веселее, если бы вы вышли замуж… – как бы между прочим сказал за ужином Саймура.
В этот момент я как раз думала о Тадзиме. Вспоминала его тонкое, нервное лицо. У него был трудный, не-» ровный характер. Порой его раздражали самые невинные мелочи. На него, например, плохо действовали люминесцентные лампы. На телестудии он частенько вступал в спор с редакторами, вспыхивал как порох и, хлопнув дверью, уходил. А в результате упускал работу… Я думала о Тадзиме… Ничего, со всем этим можно мириться. Если я буду умело руководить им…
– Вам бы выйти замуж и серьезно заняться творческой работой, – продолжал Саймура. – Обидно растрачивать способности на всякие мелкие поделки и работать только ради денег…
Растерявшись от этих неожиданных слов, я перестала есть и взглянула на Саймуру. Он продолжал жевать как ни в чем не бывало.
– Мы, наверно, сумеем ужиться… Это нетрудно, мы ведь люди вполне взрослые, и каждый будет уважать точку зрения другого… Возможно, это окажется полезным и для нашей работы.
Короче говоря, Саймура предлагал мне выйти за него замуж. Это было два года назад.
Мы поженились. Нам повезло – мы попали в этот кооперативный дом и здесь, в новой квартире, начали новую – совместную – жизнь. Саймура был идеальным мужем. Никогда ни по какому поводу не высказывал недовольства. Не поморщившись, ел безвкусные блюда, которые я готовила. Обслуживал себя сам. Каждый день после обеда уходил в ателье писать картины.
– Ты меня совсем разлюбил, да?…
Я все время думала о любви, потому и заплакала. Муж, кажется, был потрясен – ведь он впервые видел мои слезы. Неужели то, что у нас, и есть любовь? Такая тихая, спокойная… Но чем безмятежнее была наша жизнь с Саймурой, тем больше росло мое напряжение, которое сейчас – впервые за два года – нашло выход в слезах. Наверно, я, прожив столько лет одна, слишком уж много ждала от любви. Мне хотелось, чтобы она была необыкновенно страстной и сильной, чтобы она изменила в корне не только мою жизнь, но и меня самое. Чтобы в ней таилось нечто, способное превратить меня в бабочку. Но я ничуть не изменилась. Сижу, как прежде, в своем коконе, предаюсь наивным мечтам и жду, что настоящая жизнь еще наступит. А ведь раньше все эти мечты я связывала с замужеством… Стоит лишь выйти замуж, тут и начнется настоящая жизнь, думала я.
– Кто знает, может быть, я тоже превращусь в бабочку…
Я постаралась сказать это шутливым тоном, постаралась улыбнуться, но ничего не получилось, из глаз снова покатились слезы.
Конечно, я ни на йоту не верила в свои способности к превращению, но стоило мне сказать о бабочке, как я ощутила ужасную жалость к себе самой.
– Я прекрасно понимаю твое состояние, – сочувственно произнес Саймура, – повышенная нервозность всегда предшествует началу работы. Но потерпи немного, это пройдет, как только ты начнешь писать.
Ничего он не понял. Неправильно истолковал мои слезы.
Саймура ушел. Как всегда после обеда, отправился в свое ателье. Я смотрела ему вслед и видела его спину – спину пожилого человека. Лицо у него хорошо сохранилось, а вот спина выдает возраст. Мне стало еще грустнее.
Впрочем, он ни в чем не виноват. Да я и не обвиняла его. Давая согласие стать его женой, я уже чувствовала, что наша жизнь сложится именно так. Наверно, во всем виновата я сама. Ведь до замужества, то есть целых тридцать лет, я только и делала, что создавала вокруг себя непробиваемую скорлупу. И все из-за страха перед собственной ранимостью, из-за малодушия. Скорлупа получилась на славу, этакий гладкий, обтекаемый кокон со светлой поверхностью. Людям было легко со мной. Они болтали, шутили, смеялись, и никто из них не подозревал, слыша в ответ мою болтовню, шутки, смех, что общаются они не со мной, а с коконом. Им было наплевать и на меня, и на кокон, а когда наплевать, возникает легкость, свобода в обращении. Да, я слыла легким человеком. А на самом деле внутри кокона ежедневно, ежечасно рождались черные слезы, дикие вопли, слова гнева. Но, просачиваясь на поверхность, фильтруясь, они становились радужными водяными брызгами, улыбками, сладкими речами. Я задыхалась, скрюченная, согнутая в три погибели внутри своей оболочки. И все же у меня была убежденность: пока я в коконе, ничто мне не грозит. Ведь если не показывать другим своего настоящего – неприглядного – лица, то не получишь и душевных ран. Можно ли назвать такое существование жизнью? Не знаю. Я знала лишь одно: разбить скорлупу могла только я сама, и никто иной. Но для этого я должна была вступить в кровавую битву с самой собой. И тут подвернулся Саймура. Я страшно обрадовалась, что мне ничего не надо предпринимать, и бросилась к нему, как в готовое, специально для меня построенное убежище. От кого и от чего я хотела спрятаться? От одиночества и постоянной тревоги из-за этого одиночества? Возможно. От жалкого моего быта, когда я постоянно должна была обменивать бездарную писанину на ничтожно малые гонорары? Возможно. Но самой главной причиной, как мне теперь кажется, были мои отношения с Тадзимой.
В ту пору я очень хотела выйти за него замуж. Я все ждала, что он протянет руку и разобьет мою скорлупу. Но он окружил себя еще более толстой скорлупой и не собирался из нее выходить. Следовательно, действовать надо было мне самой. Но я ничего не делала и только нервничала. Я хотела, но не могла, не умела заглянуть в его душу – ведь для этого тоже надо было приложить усилия. Кроме того, были и объективные причины, увеличивавшие мою нерешительность. Возраст Тадзимы – он был моложе меня, его родители – их я ни разу не видела и не представляла, что это за семья, его трудный характер и, наконец, неопределенное материальное положение, и его и мое, – все это вместе взятое возвышалось передо мной непреодолимой преградой, словно высочайшие горные вершины, при одном взгляде на которые у меня – «проведшей всю жизнь в коконе и поэтому совершенно не умевшей воздействовать на внешний мир – сразу пропадала всякая надежда эти вершины покорить. Да, я не была создана для восхождений на горы. Наверно, человек, привыкший все время спокойно прогуливаться по ровной долине, даже и представить себе не может, что вершины не такое уж грозное препятствие – ведь стоит подняться на одну из них, как другие, соседние, покажутся не еышс обыкновенного холмика. Но я ведь никогда не пыталась взобраться па вершину, и горы навсегда остались для меня непреодолимой преградой. Значит, я должна была отказаться от своей мечты. И вообще, я никогда не выходила из кокона, чтобы осуществить то или иное желание. Я не выходила из кокона даже для того, чтобы выбросить трупы убитых моими собственными руками надежд. Жажда денег, жажда славы, жажда любви – все они давным-давно стали мертвецами и, постепенно разлагаясь внутри кокона, превращались в черную зловонную жижу, если бы кто-нибудь разбил его снаружи, как бы мне стало хорошо, как невероятно хорошо! Но никто не пытался этого сделать, и я порой боялась пошевелиться, чтобы не захлебнуться в зловонной жиже…
Я услышала, как кто-то поднялся на нашу площадку и позвонил в соседнюю квартиру, наверно принесли цветы, заказанные Накамурой. Сделав над собой невероятное усилие, я села за стол и положила перед собой бумагу. «Сезон бабочек»… Это такое время, такой день, когда жизнь женщины вдруг вспыхивает, как яркий факел, и начинает пылать, переливаясь всеми цветами радуги – от счастья, от полноты чувств. Сезон, который не имеет ничего общего с серой будничной жизнью, с ее ворчливой, нудной тоской…
Тут, как и утром, я услышала сирены полицейских мотоциклов. Неужели опять чья-то жена превратилась в бабочку? Наверно, скоро все жены станут бабочками. Наступил сезон бабочек! Я вспомнила тот случай из моего детства. Море желтых цветов и мириады желтых бабочек…
Вскоре мои предчувствия сбылись. Однажды вечером, возвращаясь домой с покупками, я встретила управляющего нашими домами. Старик остановил меня и сообщил, что уже больше двадцати женщин превратились в бабочек. Теперь никто не думает, что они тайком сбежали из дому. Действительно, не могут же одновременно сбежать двадцать жен от двадцати мужей!
– У меня к вам большая просьба, – добавил он, протягивая мне большой сверток. – Может быть, вы будете столь любезны и передадите эту посылку госпоже Асай из сорок седьмой квартиры. С тех пор как в вашем доме появились бабочки, я боюсь к нему приближаться. Не переношу пыльцу на крылышках! У меня от нее начинается страшнейший приступ астмы. Кажется, теперь это называется аллергией, отвратительная штука – пыльца. Она пахнет точь-в-точь как пудра, которой пудрятся женщины легкого поведения. Так и обжигает, так и душит!..
Старик заморгал подслеповатыми глазами и бросил подозрительный взгляд в сторону нашего дома. Наш управляющий – убежденный холостяк и человек со странностями. Говорят, в молодости он был плотником, отличным мастером. Потом судьба свела его с женщиной легкого поведения. Коллизия была настолько трагической, что они вместе решили покончить самоубийством. Она умерла, но его спасли. С тех пор он ненавидит женщин.
Взяв у него посылку, я зашагала к дому. В этот вечерний час почти во всех окнах горел свет. Электрический свет всегда меня успокаивает, он гораздо теплее и нежнее полуденного солнечного сияния. Я глядела на освещенные окна, и мое черное, хмурое отчаяние постепенно переходило в прозрачную грусть. Отдаваться грусти было приятно. Я грустила, замкнувшись в своем коконе, и украдкой наблюдала за чужой жизнью. Что там творится, за этими окнами?… Мне вдруг стало завидно. Там живут люди. Живут, любят друг друга. Сами создают свою жизнь и свою любовь. Интересно, счастливы ли жены, превратившиеся в бабочек?
У подъезда я встретилась с господином Асаем, мужем той женщины, для которой была посылка. Взяв у меня сверток, он страдальческим голосом сказал:
– Значит, моя Мари опять заказала себе платье! Неужели для женщин такое значение имеют наряды?
Супруги Асай поженились всего полгода назад и сразу же получили квартиру в нашем доме.
– Ладно уж, пусть наряжается, – продолжал он. – Это все же гораздо лучше, чем превратиться в бабочку. Я не скажу ей ни слова, буду молчать. Знаете, мне ужасно не хочется, чтобы моя жена стала бабочкой. Мы ведь женаты всего полгода, у нас сейчас самая счастливая пора. Мари еще не успела устать от супружеской жизни, и, пожалуй, ей нет никакого смысла превращаться в бабочку. Но я все равно буду предельно осторожным и внимательным – ведь женская душа потемки…
Попрощавшись с господином Асаем, я пошла к себе. Мужа еще не было дома. Сегодня, как всегда, он, наверно, засидится в своем ателье и придет поздно. Я зажгла свет, но веселее мне не стало. В пустой квартире все – и стены и мебель – дышало грустью. Я бессильно опустилась прямо на пол посреди комнаты, не в состоянии даже приготовить себе ужин. Почему свет в чужих окнах кажется таким заманчивым, а в нашей квартире, проникая всюду, вплоть до потайных уголков моей души, не создает никакого уюта?… Как уныло в наших комнатах, какие тусклые краски – будто все умерло. На одной площадке со мной живут две счастливые женщины: госпожа Накамура превратилась в бабочку, госпожа Асай сейчас, наверно, примеряет новое платье. И возможно, ее муж вполне искренне восхищается этим платьем. А я сижу одна в пустой квартире. Стены комнаты и стены моего кокона отделяют меня от жизни других людей. И то же самое будет, когда вернется Саймура, – я все равно останусь в полном одиночестве, в изоляции. Если я сейчас вонжу нож себе в грудь – разумеется, я не стану этого делать, не стану марать рук, ведь некоторые насекомые сами подыхают в своем коконе, – никто и не узнает о моей смерти…
Я вдруг разволновалась. Вышла на улицу, бесцельно побродила по ночному городу. Нет, мне не хотелось умирать одинокой, никем не замеченной.
В один прекрасный день после долгого перерыва у нас появился Тадзима. Должно быть, и до него дошли слухи о бабочках. Взглянув на меня, он разочарованно произнес:
– А я-то радовался, думал, ты уже стала бабочкой…
– Она пишет пьесу «Сезон бабочек», – вместо меня ответил ему Саймура, – так что ей самой никак нельзя превращаться в бабочку.
– Знаю, знаю! Но какая жалость! Писать о бабочках и не иметь права превратиться в бабочку!.. Я считаю, что все женщины должны стать бабочками, прелестными, сверкающими, нарядными. Смотришь на них и испытываешь радость.
Это было сказано явно назло мне. С тех пор как я вышла замуж за Саймуру, Тадзима начал говорить со мной в ироническом тоне. Ирония с каждым днем становилась все более язвительной, а его взгляд выражал смесь презрения и жалости. Я промолчала и пошла на кухню приготовить кофе. Зачем он пришел? Конечно, Тадзима – племянник Саймуры и имеет право бывать у нас, но меня это не устраивало.
– Что хорошего в бабочках? – возразил мой муж, который терпеть не мог бабочек. – Легкомысленные, непостоянные существа. Обожают, когда ими любуются и восхищаются. А чем восхищаться-то? Они ведь прямое олицетворение женского тщеславия и безнравственности.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?