Текст книги "Пацаны: конец истории"

– Самокритично! – хмыкнул утконосый. Но Вениаминыч, казалось, не заметил этого и продолжал:

– Я кричу, но из горла вылетает дикий, животный рык. И он продолжается, даже когда судорога закрывает рот. Я умираю, вижу смерть. Не дай бог кому-нибудь пережить подобное! Это был не просто глюк, а абсолютно реальное физическое ощущение – невыносимое. Не зря индейцы Амазонки называют аяваску «лозой мертвых» и «веревкой смерти». Я начинаю каждой клеткой ощущать свои грехи с самого рождения. Вижу малыша, которого в детстве обидел и унизил, вижу его глаза. И дальше, дальше, последующие грехи моей жизни, как на кинопленке, с дикой скоростью. Я увидел свои поступки глазами своих жертв. Осознал, ужаснулся. Видел зло, которое сотворил, объемно, с разных ракурсов. Меня разрывало, это был бесконечный, мучительный кошмар. Периодически его рассеивал шаман.

– Как рассеивал?

– Ты блуждал когда-нибудь в тумане?

– Ну!

– Видел, как туман рассеивается? Так и мой ужас рассеивался под действиями шамана. По всей видимости, он чувствовал, что со мной происходит, и своим монотонным пением, окуриваниями рассеивал тревогу, в которую меня затягивало и от которой я умирал. Когда шаман ко мне тянулся, я реально видел, каку него удлинялись руки… Я осознавал, что натворил в жизни. От этого понимания нельзя было никуда скрыться или сбежать. Из всех щелей из меня с болью начала вырываться разная гадость. Приступы рвоты были такие, что казалось, я блюю внутренностями. Когда мне нечем было блевать, я ревел как зверь, меня скручивало, душили спазмы, которые по силе были такими, что, казалось, ломали ребра. Я не помню, сколько раз я бегал на улицу – в туалет, там из меня тоже выходило, вырывалось что-то мерзкое. Я как-то посмотрел на это – б-р-р-р!

Там, на улице, я взглянул на небо и увидел, что звезды кружатся с тошнотворной быстротой. Я умирал от понимания того, что разорвал столько судеб, стал причиной такого множества страданий. Я прошел через боль этих людей, проникся ею, впитал ее. Мной овладело нечеловеческое чувство жалости к жертвам. С Ширяевым вышло очень жестоко. Я видел и его, был им, вместил в себя его муки. Поэтому сейчас его узнал.

Иногда в этой безумной кошмарной свистопляске случались просветы. Это было похоже на лучи света, которые прорезают кромешный мрак. Они сияли величием и райскими красками – я видел перламутровые облака, ультрамариновое небо, лазурные воды. Это были настоящие мир и жизнь. И осознание, что я привнес в эту красоту боль, слезы, кровь и дерьмо, – размозжило, растерло меня. Я снова стал умирать, и мне помог шаман, он полил мне голову водой. Я на него взглянул и увидел этого человека стоящим на фоне живописного, чудесного плато. И это меня даже не удивило, хотя точно знал, что мы находимся в хижине для церемонии.

В таком состоянии я дожил где-то до 5–6 часов утра. Затем меня еще раз сильно вырвало – как показалось, какими-то черными змееподобными существами… И потом начало отпускать. Опять закрутились образы, краски, но в этом калейдоскопе я ощущал чье-то присутствие, как будто изучающее меня изнутри. В потоке обрывчатых картин и замысловатых узоров моя душа услышала четкий женский голос. Вот что он сказал: «Ты знаешь и предупрежден. Анаконда видит тебя и в любой момент убьет, когда захочет и как захочет».

– Явная бесовщина!

– Я слышал, что верующие легче переживают действие аяваски, они могут читать молитвы. Но я атеист, мне некого было просить о помощи. Считается, что церемонию аяваски можно еще несколько раз повторить. Русские, как мне сказали, наиболее устойчивы к аяваске и выдерживают с десяток церемоний. Знающие люди рассказывали, что каждая из них не похожа на другую, но мне хватило одной, больше не способен в себя вместить. Это самое сильное и страшное впечатление в моей жизни. Стресс, потрясение, тяжелый удар, от которого я как бы проснулся и почувствовал себя легче и свободней. По-иному стал относиться к миру и к природе.

– Я и вижу: фотографируешь цветочки, кормишь птиц, скоро начнешь отпускать в небо жучков, мух, пойдешь обнимать деревья, будешь говорить, что они – твои братья.

– Прошла неделя после церемонии, и я до сих пор под впечатлением.

– Короче, под кайфом! Так все описал! У меня сердце защемило, в горле комок!

Вениаминыч не посчитал нужным реагировать и на эти едкости. Он рассказывал сам для себя, стремясь уяснить пережитое. Ему казалось, что он ухватил какие-то детали пазла и, наконец, стал складывать цельную картину. В его мозгу пришли в движение некие процессы, которых ранее он не ощущал.

К их столику подошел менеджер ресторана – похожий на гиппопотама массивный лысый негр в белом костюме, в часах на синем ремешке и очках в синей оправе. Его толстенный, со складками затылок был весь покрыт капельками пота. Менеджер поинтересовался, все ли понравилось.

– Спасибо, Миша! – ответил Вениаминыч по-русски в своей спокойной значимой манере.

– Миша – это Мигель? – поинтересовался Марк.

– Какой ты способный!

Между тем гиппопотама сменил носорог – тоже толстый и тоже лысый негр-официант с огромным вздернутым носом и крупными, как валики, губами. Он был в белых брюках, футболке и черных ботинках, высотой подошвы похожих на ортопедические. Он принес счет. Вениаминыч сделал знак рукой, чтобы носорог подождал, заглянул в счет, положил туда купюры и сказал, что сдачи не надо. Носорог поблагодарил и, весьма довольный, чуть ли не вскачь умчался.

– Как ему не жарко в таких галошах? – поинтересовался утконосый. – Смотри, ломанулся, а из заднего кармана все посыпалось: ручка, блокнот… Эй, амиго, камрад!

Носорог оглянулся, утконосый указал ему на упавшие вещи.

– Аншлаг у бассейна сегодня. Погода… Да и выходные! – задумчиво произнес Вениаминыч. Он смотрел на толпу, шумящую у кромки бассейна, на огромное солнце, бьющее из синей бездны, но мысли его были далеко.

Из-за поворота лагуны выползло плавучее кафе на плоту, покрытое сверху только тканевой крышей. Даже издалека чувствовалось, что на этой посудине царят толкотня и гам. Вскоре с нее зазвучали местные ритмы.

– Странное дело! – ковыряясь зубочисткой в своих ровных белых имплантатах, заметил Вени-аминыч. – В такой дыре, на краю света встретить рожу даже не из прошлой, а из позапрошлой жизни!

– Помнится, миллион долларов получили с бедолаги! – ввернул утконосый. – Может, устроить ему вторую серию и похитить новую бабу? Я начну вести с ним переговоры, скажу, что хочу пообщаться вот в каком формате, и… как дам оплеуху для памяти! Если нет для меня законной деятельности – будем жить по принципу «хорошими делами прославиться нельзя». Создадим конкуренцию MS13, Марэ Сальватруче.

– Здесь таких нет. Они действуют в Сальвадоре, США.

– Ширяеву объявим, что он попал в лапы Марка Сальватруче. Напомню ему, как его жена все ныла мне: «Лучше убей!»

– Ладно, вставай, Сальватруче. Тебе было мало российских тюрем, хочешь заехать в чилийские?

Они поднялись, вышли из-под своего тента и замерли – по дорожке от ресторана быстро, не оглядываясь, удалялся Ширяев.

– По ходу, он рядом сидел и грел уши! – вымолвил Марк.

Вениаминыч угрюмо смотрел Ширяеву вслед. Он был зол на утконосого. «Свяжешься с дураком – сам начнешь притягивать глупости», – подумал он.

– Если похищение отменяется, пойдем кормить попугаев, – хмыкнул Марк.

Московская обл., г. Клин.

19 марта 1995 г., около 11 ч. утра

С первой встречи она поразила его, как бы заколдовала чем-то. Это был фатум.

Ф. М. Достоевский, «Подросток»

Уставший и изможденный после ночной гулянки с однокурсниками, Олег Ширяев влез в автобус, направляющийся в Москву. Он спал всего несколько часов, и невыветрившийся хмель до сих пор гулял в его голове. Автобус был почти пуст, он недавно прибыл на остановку, водитель ожидал притока других пассажиров. Олег собирался расположиться на передних рядах, но, заметив в середине салона миловидную женскую головку, двинулся к ней. Девушка, на вид ей было лет 17–18, была погружена в чтение, она подняла взор навстречу приближающемуся Ширяеву, безучастно посмотрела, как бы сквозь него, и вновь опустила глаза в книгу. В мгновение ока в Олеге все перевернулось, он увидел зелено-голубые глаза с черной каемкой вокруг зениц и правильные, точеные черты лица. Прядь темно-русых длинных прямых волос соскользнула девушке на щеку, не отрываясь от чтения, она поправила ее своей белой, словно фарфоровой кистью. Олег весь опешил и постеснялся плюхнуться рядом с ней, как наметил ранее. Его воли хватило лишь на то, чтобы не пройти дальше в хвост салона, а расположиться параллельно с девушкой через проход, так же, как и она, у окошка.

Краем глаза он продолжал рассматривать красавицу. Ворот ее черного пальто был приподнят и оттенял чудесный профиль. Лоб девушки был высоким, губы – чуть полными. Но счастье его закончилось, когда грузная пожилая женщина уселась возле девушки, полностью ее загородив. Олег корил себя за малодушие, он представлял, как спросил бы у красавицы: «У вас не занято?» – и приземлился бы рядом с ней, а затем попытался бы завязать беседу. Автобус тронулся. В течение поездки Олег то наклонялся, чтобы якобы завязать шнурки, то пытался привстать, как бы регулируя обдув вентиляции, стараясь взглянуть на нее, но женщина рядом с девушкой была столь массивна, что не оставила Ширяеву шансов. Для себя он уже твердо решил, что, когда автобус прибудет в Москву на Речной вокзал, уже на улице он попытается заговорить с красавицей.

Олег понимал, что он не в форме, имеет помятый вид и, скорее всего, от него разит алкоголем, но раньше в подобных случаях это никогда не мешало ему знакомиться с дамами. Гораздо хуже, что сейчас он взвинчен ожиданиями и размышлениями и ему сложно будет естественно начать беседу. Пока Ширяев тешил себя надеждой на знакомство, автобус въехал в Химки. Девушка вдруг встала, с трудом протиснулась через соседку. Олег успел увидеть лицо, которым, как ему показалось, можно покорить мир, короткое черное пальто, черный шарф, джинсы и, кажется, рюкзачок. Красавица быстрым шагом подошла к водителю и что-то ему сказала. Водитель включил поворотник и стал прижиматься к обочине. Олег понял, что она сейчас выйдет. Вскакивать и бежать за девушкой Ширяеву показалось глупым. Он знал, что это единственная возможность не упустить ее из своей жизни, но какая-то сила опять отняла у него волю и пригвоздила к креслу. Автобус притормозил у остановки, открылась дверь, девушка выпорхнула, автобус двинулся дальше. Олег припал к окну и успел – еще раз взглянул на удаляющийся от него, как он ощутил сейчас, смысл жизни.

Случается, когда встречаешь изящный женский лик, душа вмиг просыпается, словно ее хлестнуло что-то, и остается в приятном смутном беспокойстве и чувственном возбуждении, затем это ощущение потихоньку улетучивается. Иное произошло с Олегом – в нем пронеслась буря. Облик девушки отпечатался, овладел, захватил и сковал его. В Ширяева вселилась одержимость образом красавицы, он словно попал под гипноз и стал принадлежать ее глазам, губам, овалу лица, волосам. Многое в ее облике он додумал и нафантазировал. Он мотался в Клин, где проживали его приятели по институту, в компании которых он бражничал ночь перед этим событием. Он захаживал на местные дискотеки, в учебные заведения, молодежные кафе, пытался даже выспрашивать о незнакомке. Запомнив день недели и час, когда раскололось его существование, он в это же самое время простаивал на остановке автобусов, следующих в Москву, пытаясь отыскать в толпе заветное лицо. То же он проделывал и в Химках, бродил даже по дворам домов, стоявших вблизи той остановки. В красавице, которую он видел так недолго, для него теперь сосредоточилась вся вселенная, хотя порой он спрашивал себя: не причудилось ли ему это все?

Шли годы, у него были девушки, но такого любовно-созерцательного шока, ощущения, что в душе все разом переворачивается, больше не повторялось.

Олег обладал недюжинным темпераментом, кипучей энергией, но выдержанным характером. Шла вторая половина девяностых, и уже на последнем курсе института (а Олег учился в Московском государственном строительном университете) он занялся бизнесом и сильно преуспел. В Москве шел строительный бум, город рос и нуждался в новых жилых и нежилых квадратных метрах. Ширяев недолго поработал у знакомых, а затем создал свою строительную компанию и всего за несколько лет превратился в состоятельного человека.

Как и у многих строителей, у Ширяева вскоре пошли судебные тяжбы то с заказчиками, то с субподрядчиками, то с поставщиками и другими организациями. В правовом отделе его компании появилась активная девушка – юрист-адвокат по имени Шахноза. Она обладала посредственными знаниями права, но компенсировала этот недостаток колоссальной работоспособностью и ловкими выступлениями на процессах. Шахнозе недавно исполнилось 24 года, по отцу она была восточных кровей. Имела высокую стройную фигуру, большой рот, громадные, кипящие смолой глаза и слегка грубоватый голос. Ее черные волнистые волосы лежали настолько густо и объемно, что, казалось, их с лихвой хватит на две головы. Было известно, что от первого брака у нее есть малолетний сын, который проживал с ее матерью. Кем был ее муж и почему они разошлись, никто не знал, а сама Шахноза помалкивала. Ум этой девушки находился в постоянном возбуждении – страстном, подвижном, рисующем планы. Шахноза была очень целеустремленная, она вцепилась, как бульдог, мертвой хваткой в Ширяева, и вскоре они начали сожительствовать. Она скрутила Олега животной, физической близостью. Ее рот, глаза, казалось, всегда дышали страстью. Ширяеву чудилось в ней что-то дикое, предназначенное для плотских наслаждений. Он ощущал себя конкистадором, который стал жить с туземной девушкой. Олег и Шахноза занимались любовью везде: в офисе, машине, ресторанных туалетах, и инициатором близости всегда была Шахноза. Одевалась она сексапильно и с вызовом, сверхкороткая юбка считалась ее униформой. Никогда Олегу еще не приходилось иметь дело с женщиной такого бешеного, необузданного нрава. В интимные моменты она стонала, страстно извивалась и затем, пресытившись и утомившись, если это было ночью дома, тут же мирно засыпала.

Ум Шахнозы был довольно примитивен, интересы обыденны, все ее желания главным образом сводились к обретению благополучия для себя и сына. С ней можно было долго разговаривать о ресторанах: где какая кухня, какое обслуживание; о клубах и посещающей их публике, об одежде, бутиках и брендах. Особенно ее интересовали сплетни об отношениях, и желательно – с надрывом: кто кого бросил, кто кому изменил или у кого вдруг обнаружилась беременность. Перемалывание косточек своим знакомым и подругам ей было недостаточно, и она пачками смотрела скандальные передачи по ТВ и заставляла Олега участвовать в их обсуждении. Остальные темы, к примеру книги, музыка и даже кино, Шахнозу мало интересовали. После переезда к Ширяеву она тут же забросила работу и стала хозяйничать в квартире, которую решила видоизменить под свой вкус. Она всегда требовала к своей персоне повышенного внимания и регулярно терзала Олега вопросом, насколько сильно он ее любит. Дома Шахноза ходила всегда едва одетой, а спала абсолютно голой. Она отличалась крайне больной, сумасшедшей ревностью, устраивала дикие сцены из-за малейшего, как ей мнилось, внимания Олега к любой юбке. В отношениях Шахноза была требовательна, не сомневалась, что Ширяев должен содержать ее и сына, тратить крупные суммы и дарить подарки, которым радовалась искренне и по-детски. Олег после бурного полугодичного сожительства с Шахнозой понял, что вскоре будет вынужден жениться.

В пылу страстных отношений с Шахнозой в сознании Олега, бывало, всплывали глаза девушки, которую он так глупо когда-то упустил по дороге из Клина. Как заноза в сердце, в нем жила память о ней, и он не стремился эту занозу вытаскивать. Даже спустя годы образ, промелькнувший на несколько мгновений, приятно волновал его душу. Ему представлялось, что он не сможет быть счастливым, если каким-то образом не закроет с ней вопрос. Также в его голове плотно засела цитата из книги Коэльо «Алхимик»: «Когда чего-нибудь сильно захочешь, вся вселенная будет способствовать тому, чтобы твое желание сбылось». В глубине своего существа Ширяев верил, что достоин того, чтобы с ним произошло нечто необыкновенное. Кроме воспоминания, у Олега ничего не оставалось, и он решил эту память как-то материализовать. Он поехал в Клин, сфотографировал автобусную остановку, затем в Химках заснял место, где девушка вышла, на обратных сторонах снимка указал время, дату и год, когда это произошло. Получившиеся фотографии он положил в конверт и запечатал его. Не стал указывать на конверте адресата, а просто написал на нем: «Прошу». Олег примотал это послание скотчем к огромной петарде и во дворе своего загородного дома запустил ее в небо. «Только бы она не упала обратно мне на голову!» – подумал он. Но петарда взмыла куда-то ввысь и к Ширяеву больше не вернулась. Вскоре ему на голову свалилось нечто совсем иное.

События, которые могли бы произойти в июле 2017 года

8 июля 2017 г., около 11 часов утра,

Франция, Ницца

Море играло сине-изумрудными цветами, у самого берега светлело, облизывая его тихой белой мутной волной. Стоял невыносимый зной, солнце застряло в зените и жестоко жгло. Бредущие по Английской набережной прохожие старались держаться в тени зданий и пальм. Проходя мимо отеля «Негреско», некоторые зеваки бросали любопытный взор на его помпезный стеклянный вход. Там царила типичная богемная атмосфера. В припаркованный черный «мерседес» срочно загружался багаж. Швейцар, высокий, под два метра, атлетичный негр, и седовласый портье, оба в униформе в стиле XVIII века (коротких темно-синих куртках и пурпурного цвета панталонах), таскали многочисленные, разные по размерам и формам чемоданы и сумки марки «Луи Вьюиттон». Тут же крутился менеджер Андреа, худенький живчик в очках лет тридцати пяти.

– До свидания! Жаль, что раньше уезжаете! – сказал он на неплохом русском, протянув руку Олегу Ширяеву.

– Ну, хорошего понемножку! – прощаясь, ответил тот.

Швейцар негр услужливо открыл ему водительскую дверь взятого напрокат «мерседеса». Олег сунул ему в руку двадцатиевровую купюру и сел за руль. В салоне уже сидела вся семья Ширяевых. Максимально отодвинув назад пассажирское кресло, вытянув вперед обгорелые на солнце ноги, сидела Шахноза, сзади расположились двадцатичетырехлетний Рустам, шестнадцатилетний Максим и маленький годовалый Володя, которого недавно с трудом уложили – он спал в детском кресле.

«Мерседес» тронулся. Поспешному отъезду Ширяевых из «Негреско» предшествовал ряд странных событий.

Семья прибыла в Ниццу три дня назад, первоначально планировалось, что они пробудут здесь две недели. Ширяевы остановились в большом, богато декорированном люксе с портьерами из шелка, антикварной мебелью и видом на бухту Ангелов. В последние годы Шахноза стала очень капризной и требовательной к уровню сервиса и превратилась в настоящую грозу администраций известных дорогих отелей. Зайдя в номер, она тщательно проверяла его на предмет чистоты, заглядывала во все уголки, выворачивала постели: проведение подобного контроля она частично позаимствовала у ведущей известной передачи. Редко обходилось без вызова горничной и администратора для устранения недостатков. Эта процедура всегда сильно раздражала Олега, но он предпочитал не вмешиваться и с трудом сдерживался, чтобы не поссориться с женой в самом начале отдыха. Выворачивая в «Негреско» подушки на большой с роскошным балдахином кровати, Шахноза обнаружила под одной из наволочек воткнутую иголку, причем так аккуратно, что об нее нельзя было уколоться. По заведенному обычаю позвали менеджера и горничную. Подушку со страшной иголкой унесли на обследование, взамен доставили другую, а также серебряное блюдо с клубникой в шоколаде и шампанское в ведерке со льдом. Проявленная внимательность смягчила Шахнозу – она быстро меняла гнев на милость, когда видела, что к ее особе проявляют должное уважение.

К вечеру Ширяевы спустились в ресторан «Шантеклер» – достопримечательность Ниццы. Пышный декор впечатлил их. Буйство цветов казалось несовместимым между собой: много коричневого, желтого, салатового, розового в узорах ковров, портьерах и обивке мебели, а также фигурные деревянные панели, обрамляющие стены, портреты гранд-дам на них – все это производило впечатление не только роскоши, но и китча. «Шантеклер» не был предназначен для посетителей с малолетними детьми, но встретивший Ширяевых на входе администратор – лысоватый дядечка почтенного вида – наметанным взглядом оценил пришедших гостей и особенно Шахнозу в эффектном вечернем, серого цвета платье с открытой спиной, ее усеянные бриллиантами часы и колье. Он приветливо и мило заулыбался, метнулся в соседний ресторан, откуда приволок забавное резное детское кресло, и расположил семейство за уютным столиком в отдаленном углу зала.

Пока Олег и Шахноза усаживали младшего, Рустам и Максим фотографировали друг друга на телефоны на фоне интерьеров. Это занятие братьев вдруг прервала невысокая, очень худая старушка в очках, которая вдруг выскочила из-за своего столика и ринулась к молодым людям. Из-под стола коротко тявкнула ее маленькая собачка. Из того, что она протараторила на английском, они поняли, что старушка категорически против их фотосессии и требует удалить снимки со своей персоной. Максим, который еще не совсем забыл школьный курс языка, объяснил ей, что они фотографировали только друг друга.

– Да на фиг ты нам, старуха, нужна! – крикнул Рустам на русском, зная, что досадная собеседница не поймет его слов.

К старушке подошел ее кавалер – плотный, широкозадый мужчина со стриженными ежиком седыми волосами. Максим и ему объяснил, что они фотографировали только себя. Но одних слов старушке было мало. Она настаивала, чтобы ей показали сделанные фотоснимки.

– Какая настойчивая шапокляк в маразме! – ворчал Рустам. – Ладно, покажи ей телефон, лишь бы отстала…

Старушка внимательно просмотрела снимки – ни на одном она не присутствовала.

– Финиш! – торжественно произнес Максим, когда пошли другие кадры.

– Сорри, сорри! – сказала старушка.

В это время к братьям подлетела Шахноза. Рустам и Максим объяснили матери ситуацию.

– Не надо было показывать свои снимки, это личное! – сказала Шахноза, враждебно уставившись на старушку. – Совсем из ума выжила! – громко произнесла она, желая, чтобы враг знал о ее недовольстве.

Олег выдвинул свое предположение:

– А может, она – герцогиня, зависает тут с любовником и не хочет светиться?

– Не думаю! – оборвала его Шахноза. – Это просто неухоженная, непонятно во что одетая сумасшедшая бабка-маразматичка!

Шахноза за этот ужин еще не раз возвратилась к ее особе. Старушке досталось не на шутку: ядовитой оценке подверглись и ее лицо, и прическа, и макияж, и туфли, и даже ее кавалер.

К ночи уже в номере у Шахнозы разболелась голова, разболелась так сильно, что Олег был вынужден отправиться в круглосуточную аптеку за лекарством. Шествуя быстрым шагом по улочкам, утыканным кафе с открытыми верандами и освещенными заманчивыми огоньками, разглядывая шумную праздную публику, сидящую за столиками с бокалами вина и огромными тарелками с разной снедью, Олег подумал: как же все эти заведения похожи друг на друга в разных курортных городах Европы. Национальные различия разве что в меню. Ницца – это французские вина, настойка Пастис и марсельский рыбный суп буабес. Когда он с лекарством вернулся в номер, Шахноза уже спала.

На следующий день сразу после завтрака Ширяевы отправились на платный огороженный пляж перед отелем. На нем оказалось мало загорающих, купались лишь единицы. В синем, совершенно безоблачном небе сияло солнце, оно уже успело раскалить гальку пляжа. Море впало в сонный штиль и казалось ровным, как зеркало, вдалеке застыло несколько яхт. Видневшийся за пляжем отель «Не-греско» выглядел розовым тортом, который вот-вот растает в мареве раскаленного воздуха. Арендовав лежаки с зонтиками от солнца, Ширяевы намазались солнцезащитным кремом, Шахноза тщательно втерла его в нежную кожу маленького Володи. Олег, Рустам и Максим, купив в магазинчике при пляже специальную обувь для ходьбы по гальке, полезли в воду. Шахноза осталась на лежаке под зонтиком, Володя начал засыпать у нее на груди. Мать укрыла малыша полотенцем, и, чтобы его не беспокоить, старалась не шевелиться и погрузилась в интереснейшую СМС-переписку с подругой, которой изменял муж. Тень от зонтика спрятала Шахнозу лишь до пояса. Ширяевы пробыли на пляже больше двух часов.

Вернувшись в отель, Ширяевы переоделись и отправились гулять по городу. Через некоторое время Шахноза пожаловалась, что у нее горят ноги, кожа на них покраснела и выглядела воспаленной. В аптеке она купила дорогой крем, он помог мало, спустя час ноги Шахнозы (она была в коротких шортах) приобрели пунцовый оттенок и местами покрылись бордовой сыпью. Каждый шаг доставлял ей страдания. Семья вернулась в отель на такси. Олег взял на стойке у администратора инвалидное кресло – теперь его жена могла перемещаться только подобным образом. Та была напугана, жаловалась на боли и причитала. Олегу и сыновьям досталось за долгое купание в море, когда она одна занималась малышом. Ноги Шахнозы выглядели так, словно их коснулись языки пламени, сыпь грозила превратиться в струпья.

К вечеру в номер был вызван врач – молодой, самоуверенный, с огромным высоким лбом смуглый француз, явно с арабскими корнями. Вальяжно он осмотрел больную, не стал задавать вопросов, прописал сразу несколько мазей. Решено было, что если это лечение не поможет, то завтра Шахноза ляжет в клинику. Остаток дня Ширяевы провели в номере, заказав себе ужин из ресторана.

Следующее утро принесло Шахнозе облегчение. Мази оказали чудесное действие, и, хотя ожог остался, отек заметно спал, бордовая сыпь уже не выглядела такой воспаленной. Шахноза не могла ухаживать за маленьким Володей, поэтому его поочередно трясли на руках братья. Малышу это не нравилось, он плакал и кричал. Когда пришло время кормить Володю пюре и смесью, это попытался сделать Олег, но ребенок, почувствовав его неуверенность, начал капризничать, бить рукой по ложке. Перенервничав, огрызаясь на дававшую советы Шахнозу, Ширяев с великим трудом впихнул в малыша его кормежку, снова и снова жалея, что не взяли из Москвы няню – у той не оказалось загранпаспорта. Когда Володя после еды заснул, Олег, Рустам и Максим в мгновение ока собрались.

Они решили искупаться в море, но галечный пляжу отеля им пришелся не по душе, поэтому было вызвано такси, которое отвезло их за город в живописную бухту с песчаным берегом. Дневной жар понемногу спадал, и уже веял легкий ветерок, в котором ощущались и терпкий запах моря, и аромат деревьев. Розовые лучи солнца отражались в окнах домиков на холме и в золоте прибрежного песка, и в барашках легких волн, придавая им цвет опала.

На этом пляже работал небольшой бар, стояли лежаки, отдыхающих было немного. Внимание Ширяевых привлек абсолютно голый худой блондин с длинными волосами. Вдвоем с молодой девушкой они кидали и ловили тарелку-диск. Девушка, в отличие от своего партнера, была в купальнике. Чувствовалось, что игра увлекала его – он не просто бегал нагишом за диском, а парил, ощущая себя, как минимум, солистом балетной труппы. Мимо шезлонгов, где переодевались Ширяевы, проходила женщина с веснушчатым мальчишкой лет восьми. Мальчик заметил блондина и прыснул со смеха.

– Ой, мама! – громко закричал он по-русски. – Смотри какой придурок… Ха-ха-ха – голый! Вот умора! Вот идиот!

– Не показывай пальцем! Тише! Ты что, из леса?! – одернула сына мать.

– Это нудистский пляж? – спросил Олег женщину.

– Кажется, нет, обычный, – ответила она.

– Ой, не могу! – продолжал заливаться смехом мальчишка. – Первый раз в жизни вижу такого дебила! Ха-ха-ха. Ой, дура-а-к!

Блондин заметил, что над ним потешается ребенок, и украдкой исподлобья на него посматривал. Он бегал за диском, но уже не парил. Живой, искренний смех ребенка сбил с него кураж, а может, дал понять, что его голозадое самовыражение не всем по душе.

– Мам! Вот еще один! – крикнул мальчуган, указывая на голого толстяка, выходящего из моря.

– Успокойся, пойдем отсюда… Зачем это?! Что они хотят этим доказать?! – обратилась женщина к Ширяеву.

– Европа! – ответил Олег, пожав плечами. Рустам, Максим и Олег быстро искупались, обтерлись, оделись и меньше чем через час вернулись в «Негреско».

К вечеру Шахнозе стало еще лучше. Ей еще было больно ходить, но сидеть в номере так надоело, что Ширяевы решили выбраться в город и поужинать в хорошем месте.

Покопавшись в интернете, Шахноза выписала с десяток названий интересных ресторанов в Ницце. На ресепшене Ширяев попросил обзвонить эти заведения, чтобы забронировать столик. Администратор, высокий и сутулый блондин с лошадиным профилем, один за другим набирал номера, но все места оказались зарезервированы. Ширяев начал было грустить, понимая, что поздно спохватился с ужином. Но вдруг администратор, общаясь по телефону, утвердительно кивнул – в последнем по списку ресторане «Коко-бич» нашелся необходимый столик.

Вскоре в комфортабельный микроавтобус шумно уселась семья Ширяевых, а также загрузились две коляски: инвалидная – для Шахнозы, детская прогулочная – для Володи. Мчась по набережной, петляя по улочкам, разглядывая в окна машины бурлящую людским праздным потоком и погружающуюся в вечер Ниццу, минут через двадцать Ширяевы прибыли в «Коко-бич» – уютный ресторанчик, прилепленный, словно гнездо чайки, к скалистому холму над морем. Из ресторана открывался шикарный вид на бухту и порт, в который, оставляя за собой фосфоресцирующий пенный след, сейчас заходил огромный, белый, усеянный гирляндами огней лайнер. Семья любовалась чудеснейшим закатом, окрасившим небо малиновым цветом, море – лиловым, а город – золотистым.

Ширяевых усадили в небольшом симпатичном зале, оформленном в яхтенном стиле. Им был выделен большой круглый стол напротив гриля, за которым орудовали два молодых повара. Через большие окна открывалась панорама моря. Олег сразу же заказал вино, а потом, держа на руках Володю, накормил его фруктовым пюре из баночки. В этот раз малыш проголодался и уплетал за обе щеки. Официантка принесла вино и воду, Олег сделал общий заказ.

Шахноза смотрела из окна куда-то вниз. Там, у подножия горы, на небольшом каменном выступе-площадке веселилась группа молодежи – прыгали с кручи в темную воду, плескались, смеялись, кто-то что-то кричал и пел.