Читать книгу "В сети времени"

– Чего ротозейничаешь? Не тракцион какой. Ступай, куды шёл.

– Чего ты, Поликарп, на человека взъелся? Али за погляд денег просишь?

Мужики рассмеялись.

– Он, Семён сглазу боитси, – Матвей сел на развалившуюся колоду и закурил, – Не серчай, добрый человек. Не со зла он.

– Ты ещё меня повыгораживай, как красну девку.

– Может, помочь чего? – спохватился я.

– Помог барин батраку, – махнул Поликарп и подошёл к Матвею, – Дай-ка табачку.

– Ты прям Святой Ковчег рубишь. Ни глазу со стороны, ни слова.

– Как же не Ковчег? Посчитай для всего рода, на века. Помру, Силка в нём станет хозяином, а за нём внук. Так скрозь века род семеновский в этих стенах на родной земле. Как иначе?

– Не поспоришь.

– Хотелось? – Поликарп играючи толкнул дружка плечом, и они засмеялись.

– Чего ржёте? – подошёл Семён.

– Да хозяин боится, что калика его дом глазом выпьет, – кивнул в мою сторону Матвей.

– А чё. Верно. Неча зря глазеть. Дом силу должен набирать. Поди, поди, мил человек.

– Миха! – услышал я со спины голос бековского дружка, но, обернувшись, увидел вместо Лёхи пьяного пастуха с кнутом на плече, горланящего песню:

…Лихо кони понесли

Прямо в топь боло-отную.

Ты-ы, попробуй-ка, рискни

Стать теперь свобо-одным…

И вечер накрыл крылом село Ханаево. Осенний ветер смахнул тепло. Мужчин возле дома не стало. У ворот на лавочке в кусту сирени молча и, словно не дыша, сидела старушка. Ветер не касался её, не трогал и куст. Мир возле неё замер. Время, достаточно потрепавшее, тоже, оставило старого человека.

– Здравствуй, бабушка.

Ничего не ответила старушка. Посмотрела на меня пронзительным взглядом, и, не увидев, кого ждала, вернулась в прежнюю позу. Единственно, чего захотелось сделать, оставить её в ожидании.

Я вернулся в дом, где спокойно посапывала семья Лариных. Сон захватил меня, лишь голова коснулась подушки. Я не слышал, как собирались Света и Алёнка в детский сад, и проснулся далеко за рассветом.

Сергей внёс в дом охапку дров для печки и декабрьский холод.

– Проснулся? Я уж думал, без тебя дорожки чистить, – улыбался он, – Чай, кофе?

Я выбрал кофе, и кратко рассказал ночные видения.

– Очень интересно, – Сергей отставил чашку, – Ты знаешь, ведь у меня прапрадед Поликарп, а прадед Сила. То, что дом принадлежал Семёновым, думал совпадение. Но такое!..

Тишина зазвучала нежным, еле слышным перезвоном. Далёкая музыка касалась скорее души, а не слуха.

– В нашей семье не принято вспоминать на людях о Поликарпе и Силе. Поликарпа сослали, как кулака, вместе с семьёй. Сила бежал, и воевал в антоновцах. Понимаешь меня? Прабабка после вернулась, но осела в Беково и взяла фамилию второго мужа, оттого и Ларины.

Комнату переполняло волшебное сияние. Если может быть уют бесконечным, то в эти минуты он был именно таким. И как бы мне не хотелось в нём раствориться, но он был счастьем семьи Сергея Ларина. Он создавался для них. И никому иному эту благодать не получить. Дом предков построен непосредственно для продолжателей рода.

Время упырей

Было дано столько, что отмерять дозволялось самому. Когда захочешь. Лимит ограничивался индивидуальной склонностью к привыканию. Учёный-исследователь посвящает всю жизнь одному явлению, одной толике многообразного, необъятного мира. Потребитель берёт всё и сразу, не задумывается о мелочах. И вот уже новшество привычно. И вот уже обыденное надоело.

Скучно.

Сидишь у окна, смотришь на пасущихся тараканов, но интерес не цепляется. Глухо, как в склепе, хотя в твоей двух– (трёх-, пяти-) этажной каморке всё есть и всё работает. Всё, как у всех, и всё надоело. Краски поблекли. Вкус опресневел. Лимит исчерпан. Жажда удовольствия ищет в туго набитом мегаполисе свежий источник. Не находит.

Неосознанно бросаешься в примитивное, считая: если танцуют и поют, если яркие наряды и огни, то праздник. Не требуются усидчивость и упорство, как в учёбе и новом деле. Просто пришёл, и за твои бабки тебя обязаны веселить. Сумма не важна. «Любые бабки за праздник!»

Вокруг подобные тебе. Вы желаете развлечений, а в клубе уже неинтересно и он скоро закрывается. Ты срываешься с новыми друзьями на чью-то хату. Безудержная ненасытная оргия.

– Понимаешь, какие мы мерзкие? – спрашивает меня бейба с татухой на спине.

– Угу, – мычу я, беру её за плечо, желая продолжения секса.

Она сбрасывает мою руку и сидит неподвижно. Дракон с её узкой спины плюётся огнём. Его налитые кровью глаза пронзают меня, кровать и утягивают к центру Земли всё, к чему прикасаются.

Страсть бросает в дрожь. Я роняю тёлку на спину и набрасываюсь на неё. Она больше не задаёт вопросов. Она до утра требует и получает, отдаёт и снова требует.

Утро?.. День?..

Не важно.

Я на другой хате. В другой компании, но в том же коматозном веселье. Бесконтрольный хаос не прекращает движение. Секундные соприкосновения. Мимолётные связи. Рядом со мной брюнетка, зовущая на улицу, желающая уйти.

«Вот бы разорваться!»

И с ней удалиться, и отдаться во власть пышногрудой блонды. Голос блондинки жарок, а тело отзывается на прикосновения томными стонами.

– Здесь так ужасно! – кричит мне тёмненькая соседка, – Пошли отсюда!

Но я выбираю блондинку. Я ещё мог выбирать. Я ещё недостаточно глубоко сполз. Я остаюсь. Гремит музыка. Толкают друг друга люди и мебель, посуда и одежда, закуска, выпивка и рассыпанная волшебница Гертруда.

Мы сплелись в зверином танце. Комната… Весь дом – пещера. Блонда кричит. Крик отражается от свода, растворяясь в собственном эхе и разрывая реальность. В мохнатых лапах вакханалии я – жонглируемая звезда и капля воды одновременно. С каждым разом хочется больше удовольствия, но ни количество выпитого, ни число женщин не дают ощущения Великой Нирваны.

Привык. Лимит исчерпан.

Скучно. И ничего не излучает в мою сторону свет радости.

Лицо с потухшим взглядом. Человек без желаний. Существо, живущее по инерции, способное использовать, уничтожить, но не создать новое.

«Упырь» прочитал я в каком-то журнале, и в этом слове моё отражение.

Оказывается, что во мне ещё есть крохи человеческого естества. Они изо всех сил пищат: «За что?!» Они заставляют работать, но… Я не умею ничего.

Выход из тупика предлагает давний приятель по ночному клубу.

– Гоу в наше агентство! – словно идея висит перед глазами, и видит её только он, – Ты клёво читал на батлах в клубе. Гоу!

Агентство «Даймонд» занимается креативными разработками: от сайтов до рекламы и флеш-мобов. Кто и конкретно чем занимается было неясно в первый день, как и в последний. Подобные мне деятели шарохаются из комнаты в комнату, обмениваются незаконченными работами. Кто-то каждый час кричит: «Эль энкуентро де ля люс!» Все идут в круглую стеклянную комнату и рассаживаются вкруг.

Мы смотрим сквозь прозрачные стены на город под нами, на город до горизонта, на город за гранью. Мы рожаем идеи.

– Крем от морщин для собак, – произносит мой сосед, не обращаясь ни к кому, – Круто! Мопс без складок.

Кто-то смеётся. Кто-то аплодирует.

Бред, как и «куриный бульон» зелёного цвета для известного бренда, но этот бред реально продать и найти для него (самое главное для производителя) спонсоров.

– Собаки хорошо, – поддерживает из кумара голос, – Сучку резиновую для них.

– Лучше для кроликов, – вношу я лепту в творческий процесс.

Рабочий день не нормирован. Хоть живи на работе – никто не против. Запаренный заменой фоток на одностаничнике «Краски для волос в интимной зоне» я вырубился в кальянной. В ней и проснулся в четыре утра. За стенами хозяйничает метель. Рваная серо-белая масса полетает мимо люминесцентного купола. Чьи-то лица глядят на меня из снежных завихрений. Скрюченные конвульсиями, сотрясаемые судорогами они отрезвили сознание.

Черти!

Черти смотрят из метели. Черти спят в кальянной. Входят и выходят из неё. Густой тошнотворный смрад окружает и вливается в меня, в одного из чертей. Я вижу своё отражение в стекле: ямы впавших глаз на обросшем лице, над ними всклокоченные волосы, задравшаяся на грудь майка выпустила пузо.

Я – часть клоаки, и, еп, мне хорошо. Но рассудок поднимает транспарант «Спасайся!» В мозгу летят ужасающие картинки с существами, отдалённо напоминающими моё отражение, гипертрофированные телеса, бесформенные массы чередуются с черепами, обтянутыми синюшней плёнкой.

Контора, в которой я живу и типа работаю, предстаёт большой помойкой. Меня выворачивает от обозрения. Собравшись с силами, начинаю уборку, но вместо поддержки сталкиваюсь с неприятием. Решив, что это загон, на меня забивают. Здесь все вместе, но каждый сам по себе. Я лезу с разговорами о нашем состоянии, но собеседники либо не понимают и меняют тему, либо уходят. Революция во мне не утихает. Пребывание в «Даймонде» с каждым днём всё противнее. Замечаю, что коллектив агентства непостоянен: кто-то исчезает, освобождая место для новичков. Лезу к новеньким, стараюсь убедить покинуть сию обитель. «Даймонд» обращает меня в изгои.

Утром просыпаюсь от движения – меня тащат к лифту. Появившись из него, в нём и исчезнешь – всё на круг. В маленькой чёрностенной кабинке ярко горит зелёная «3». Пока падаем, стараюсь понять, что она обозначает.

Зелёный. Золото. Здесь.

Заначка. Залёт. Западло.

Зависть. Злость. Зверь.

Знаешь. Забавно. Звучит.

За. Зу. Зы.

Буква гаснет, и открываются двери. Поток воздуха бросается на меня. Толчок. Никто больше не держит, я лечу. Секунда свободы. Меня встречает зловонная жижа липкая и склизкая.

Что дальше?

Меня никто не ждёт.

С неимоверными усилиями выбираюсь из грязи, оставив ей на память ботинки. Обувь нужно теперь добыть, но где? В агентстве нам не платили, содержа на полном пансионе. Сажусь у цоколя выплюнувшего меня здания, осматриваю двор. Дальний угол делает подарок в виде мусорных контейнеров. Мне дважды повезло: во-первых, я нахожу сапоги. И меняю пропитанный слизью пиджак на пуховик со сломанным замком и карманом-соплёй. Но самое главное (тогда это было неизвестным) – меня никто не видел и не лишил находок.

Знание этого вместе с наукой жизни на улице пришли вечером. Вечером вообще многое изменилось.

Приодевшись, продолжаю обследовать территорию. Единожды приблизившись к дому, больше этого не повторяю – в радиусе десяти метров от него разбросаны человеческие кости и полуразложившиеся трупы. Кстати, масса, встретившая меня из лифта, – это гора бывших изгоев.

Изгои бывают бывшими?

Впрочем, кроме вопроса «что делать», меня ничто не волнует. Город давно стал мне чужим, незнакомым. Слепым котёнком я брожу по улицам. Лица сливаются в одно бледное пятно с тремя тёмными кругами («Глухой водитель»? ).

Нутро заурчало, и я вспоминаю, что давно не ел. В агентстве в таком случае всегда заказывали пиццу или бизнес-ланч. А сейчас? Мысль о еде терзает мозг. Запахи вызывают слюну.

Жрать!

Все попытки кого-нибудь разжалобить бесплодны. Люди шарахаются от меня. Охранник прогоняет пинками от дверей с соблазнительным ароматом курицы. Волна скитаний приносит меня на вокзальную площадь. Спасение является в виде серого существа без возраста лысого в коричневом пиджаке, чёрных джинсах и туфлях, всё на голое тело. Во рту у лысого железный зуб, которым он, скучая, кусает колбасу. «Фикса», – называю его для себя. Он обжил центральную скамейку и разглядывает людей у дверей вокзала. Я останавливаюсь перед ним.

– Опочки! Бессмертный, – Фикса медленно осматривает меня, утирает рот рукавом и показывает на скамейку, – Падай, кормилец.

Я присаживаюсь рядом, не сводя взгляда с колбасы.

– Откуда такой? Чёт не припомню.

Я машу рукой в сторону, понятия не имея, где находится «дом с ништяками».

– Дом есть?

Отрицательно двигаю головой.

– На, поешь, сиротина. Пристроим тебя, – Фикса улыбается и разваливается на скамейке.

Беру протянутый пакет, нащупываю в нём хлеб и котлеты.

Пир!

Новый знакомец расфилософствовался.

– Человеку без угла нельзя. От дождя укрыться, ночь скоротать. Я вот от Владика шкандыбанил, и завсегда крыша над головой была. Бывало, целый дом. Это когда на даче зимуешь. А если ещё и с бабой, так совсем хорошо: она тебе и опохмелиться подаст, и закусь накроет, да и сама…

Фикса осёкся. Я принимаю это за упоение воспоминанием.

– Ты делать-то что могёшь?

– Ничего, – хриплю я сквозь слюни.

– Я за это при Советах сидел, – Фикса гладит по животу, – А счас, посмотри, сплошь такие. Кохошь возьми. Вон мент тусит у столба. Думаешь, порядок охраняет? На хера он ему? Высматривает с каво боны поиметь. Или вон Жанка-галушка. С Галиции припёрлась ни хера не делать. Пирожками торгует. Я для них собственнолично три собачьи тушки вчера притащил. «Мало», грит. Счас, я ей своё отдам! Пойдёшь к ней?

Я отрицательно кручу головой.

– Правильно. Хороший человек к хорошему должен идти. Ты ведь хороший?

– Наверное.

Мимо, вопя и крякая, промчалась чёрная машина. Её подгоняет такой же воронёный джип. Фикса скучающе продолжает.

– Суета кругом беспонтовая. Чего носится, когда по натуре такой же, как я? Сиди, плюй в потолок. Твоё всегда тебя найдёт. Херово тебе?

– Нет.

– А то бы! Поел – отдыхай. Или ты думаешь, они все, – Фикса обводит взглядом площадь, – менты, депутаты, торгаши отличаются о нас? Хрен в руку. Делают вид, что работают. Да-а, – он потягивается, – Наше время. Наше. И никто никого не дёргает. Все такие. Пожрать, поспать и не перетрудиться, выдаивая жертву.

И ведь прав Фикса. Прав. Паразитом живу, но по-другому не умею, и не считаю это плохим.

– Кривой машет. Пошли, – Фикса встал, – Пошли.

Кривой, интеллигентного вида мужчина в плаще, шляпе, отглаженных брюках с портфелем в руке, стоит возле пешеходного перехода.

– Каво это ты тащишь, Платон? – пищит он.

Фикса-Платон не отвечает, дождавшись зелёного света, переходит дорогу. Мы идём за ним.

Темнота падает стремительно. На улицах с ней борются фонари, а в сквере – в метре от аллеи она лезет в глаза. Лишь время спустя тьма немного отступает, позволяя видеть силуэты кустарников и строений. Мы долго идём в самую гущу темноты.

Словно на стену, я наталкиваюсь на Фиксу.

– Хватит, – ощущаю на лице его дыхание. Голос звучит, словно в трубе. Мурашки на моём теле устраивают кросс.

– Толстенький, наваристый, – скрипит с причмокиванием Косой из-за спины. Мои ноги подкашивает неожиданный удар.

Ещё ничего не понимая, я зачем-то перекатываюсь в сторону, и слышу на прежнем месте стук по земле. Моё спасение – темнота, но не дыхание. Дышу, как принтер. И прекратить это не могу. Они идут на звук дыхания.

Вся моя никчёмная жизнь – прелюдия этой сцены. Я все годы только потреблял, и сейчас пришло время расплаты – я сам продукт. Становиться едой ужасно не хочется. Страх поднимает меня и толкает. Я бегу. Ветки хватают за ноги, плечи, пытаясь задержать.

Гонится ли кто за мной? Не знаю. Цель в виде далёкой жёлтой аллеи – единственное, что волнует сейчас. Наверное, я должен молиться, но я не знаю молитв. Ещё немного.

Ещё.

Ещё…

Словно на твёрдую почву, я ступаю на освещённую дорожку. Смотрю по сторонам. Никого.

Где выход из сквера?

Не знаю. Всё ещё боясь погони, бросаюсь по аллее вправо. Бегу пока есть силы. Выхода нет. Фактически падаю под фонарём. Сердце молотом стучит в тишину. Не хочу быть мясом!

«Толстенький, наваристый», – скрипит голос Косого, – «Толстенький! Наваристый!»

Нет! Я не хочу быть едой!

Из детства вспоминаю урок Природоведения «Круговорот воды в природе». Неужто и правда, я выращивался, чтобы быть съеденным?!

«Ты не сделал в этой жизни ничего, – скрипит Косой, – Ты пил и ел, нагуливая тело».

Паника отыскала во мне остатки сил. Вскакиваю и вижу под соседним фонарём молодых людей.

«Они помогут, вытащат меня из вонючей ямы жизни».

Я бросаюсь к ним. Лицо девушки, освещённое фонарём, чистое и светлое. Она – ангел. У неё хватит сил спасти меня. Я бегу к ней, тяну руки.

«Спасительница!» – мысль звучит взрывом сверхновой. Надежда на последнем дыхании собрала немногие проблески хорошего.

Милое лицо с огромными удивлёнными глазами. Ангел видит мою беду. Но почему она сомневается в своих силах и зовёт на помощь?!

Удары в лицо и живот отбрасывают меня в кусты.

– Помогите! – продолжает кричать ангел, но её не понимают. Ни ей – мне нужна помощь.

Удары сыплются без остановки. Очередной наполняет меня звоном и калейдоскопом картинок…

Детская комната пропитана счастьем. Всё излучает радость и свет. Годовалый малыш тянет руку к маме. У неё игрушка.

– Дай.

– Держи.

Мальчик улыбается: он просит – ему дают. Заронят ли в него зерно радости от труда? Научат ли дарить? Не жертвовать, но отдавать без ожидания преувеличенной награды. Привьют ли заботу о ближнем? Воспитают ли совесть? Сможет ли слышать её голос, руководствоваться им? Помнить: «Не будь упырём!»

Узелки

Есть такие минуты, когда судьба приоткрывает окошко, и тёплый розовый ветерок проводит мягкой ладонью по твоей щеке. Неосознанно касаешься глубины и полноты жизненной мудрости. Там, за окном, нет времени, а пространство – осенние листья на ветру. Там мир подчинён желаниям и образу мыслей. Там нет категорий «плохо» и «хорошо». Там…

Впрочем, в один из июньских дней мы маялись на берегу озера, не зная чем заняться. Четверо мальчишек-сверстников, друзья по улице, «ветрогоны», как называла нас «бородатая бабка Прася» за беготню по пыльной дороге.

Третью неделю шли каникулы. Мы сделали всё, что планировали на лето в учебное время. Почему-то зимой замыслы казались грандиозными.

– Ещё осень, гляди, захватим, – переживал в январе Игорь Свидов о постройке «вороньего гнезда».

Но к середине июня и наблюдательный пункт на высоком тополе, и штабной шалаш, и секретная землянка на берегу Хопра были построены. Интерес к ним чуточку иссяк. Последнее дни мы проводили на озере, играя, ныряя и просто валяясь на песке.

– Надочёнить придумать, – протараторил Серёжка Батюшков, – Шишкин лес, какунить игру.

Мы лениво посмотрели на него. Выдумщик Серёжка отличался непоседливостью. Не мог он спокойно жить. Порой это утомляло настолько, что мы старались улизнуть. Но, где бы мы ни скрывались, Батюшков обязательно нас находил, пробегая для этого не один километр.

Серёга сидел, запрокинув лицо в небо и ковыряя указательным пальцем песок. Озеро шептало камышами о безмятежности. В глубокой синеве неба ползла невозможно маленькая точка самолёта, распуская длинный белый хвост.

– Ну, дава-ай, – зевнул Сашка.

Серёга молчал. По лицу было видно беспорядочную суету мыслей.

– Узелки! – крикнул он, вскочил, кинулся в воду, через секунду выпрыгнул из неё и подбежал к нам, – Узелки, шишкин лес.

– Чё это?

– Каждый из нас расскажет, кем хочет стать, – Серёжка схватил кед, ловко выдернул из него верёвку, заменяющую шнурок, – А чтобы закрепить желание, завяжет на этой нити судьбы узелок.

– Опять фантастики начитался, – буркнул Сашка с интонацией своего отца тракториста.

– Ладно те, всё равно делать нефиг, – я поднялся на локти, – Начинай, Серёга.

– Ну, – нерешительно начал Батюшков, – Я… Хочу…

Оказалось, что Серёжка хотел быть разным от индейца до космонавта.

– Ишь какой, все работы себе заграбастал. Выбирай одну, – заныл Игорь, но выбрать Серёжка не мог – ему хотелось попробовать всё.

Он завязал узелок и протянул верёвку Игорю.

– Поделюсь с тобой. Шишкин лес. Кого хошь, Гоша?

– В горы хочу! Красиво там.

Мы недоумённо посмотрели на друга.

– Когда это ты там был?

– По елевизору показывали. Горы. Лес. Небо тако-ое! – Игорь закатил глаза, – В горы хочу.

– Становись альпинистом, – посоветовал начитанный Серёжка. Его голос изменился, стал плавным и тихим.

– Ну тя. Баловство, – буркнул Игорь, хотя узел завязал и передал верёвку мне.

Уставился я на неё и завис на предшествующих метках. Серёжкин узел, простой и лёгкий, сидел на «Нити судьбы» маленькой точкой. Гошин – хитрый узел, надёжный. Над ним прокорпишь не один час, развязывая. В ногу мне ударил камушек.

– Ты чё, Мишка? Твоя очередь, – почему-то прошептал Саня.

– Страну нашу посмотреть хочу. Можно, шофёром. Можно, как папка, снабженцем.

Нравилось мне ездить с отцом в командировки в Чехов за Москву, чаще в Пензу, а то и в Ленинград. Жалко, брал он меня редко. Сидишь в кабине стотридцатого Зилка или Камаза, смотришь в окошко. Красиво. Хорошо.

Завязав двойной узел (чтобы обязательно сбылось), я передал верёвку Сашке.

– Смотрели «Без права на ошибку»? Здоровский, да? Вот. Хочу быть судьёй. Чтобы всё по закону было. Чтобы, – он завязал узелок, протянул «Нить судьбы» Сергею.

– И что теперь? – спросил Игорь.

– Айда, в крысы! – брызнул в него Серёжка (Верёвки у него уже не было), – Кто последний, тот и вада.

Лягушатами мы попрыгали в воду.

Детство-детство! Всё в баловстве да играх. Ничего размеренного, основательного. Беззаботное время, когда самая печаль – это пребывание в доме из-за ненастья или в наказание. Прекрасная пора, когда, выполнив задания ушедших на работу родителей, весь день предоставлен самому себе. Щедро сдобрив сахаром ломоть хлеба, летишь на крыльях свободы к друзьям-товарищам. Синяки, драные коленки, стычки с «чужими» пацанами – все эти элементы мальчишеской романтики закаляют и учат: падать и подниматься, отстаивать интересы и пространство, обрастать новыми знакомыми.

Приличная армия людей прошла мимо меня за десятилетия. Появились новые приятели, вряд ли, друзья. Дома я бывал наездами на денёк-другой, а если приезжал на неделю, то всё время проводил, помогая матери по хозяйству, изредка (вот как сейчас) выбираясь на озеро порыбачить.

Место, на котором я расположился, было давно облюбовано нами, пацанами, для купания. Но сегодня берега озера густо поросли камышом и осокой, хотя это и не мешало удочке-четырёхколенке доставать до чистой воды. Тихо на озере в июле. Ладьями застыли возле зелени утки. Разве что редкая рыба, играя в тени, нарушит спокойствие, пустив по синеве и облакам ленивые волны. Спящий поплавок покачался на одной из них, нырнул и потянул в траву спускающуюся с удочки паутинку. Я подсёк, но крючок обидно зацепился на невидимую водоросль, натянув леску. Лезть в тину не хотелось, и я стал пробовать освободить снасть рывками. На бессчётный раз, гукнув струной, крючок освободился, взмыл над водой и увлекаемый мной упал на берег. Леска безжалостно запуталась. Я присел на корточки, и тут вспомнил и детскую выдуманную игру «Узелки», и вчерашнюю встречу с Батюшковыми.

Возвращаясь с автовокзала с билетами на Пензу, я решил в жаркий день освежиться бытылочкой «Жигулёвского». Заняв дальний от входа столик в тенистой летней кафешке, ковырялся в выполнении предстоящих планов.

– Шишкин лес! – услышал я знакомую приговорку, – Какие люди! Мишка! Здорово, ветрогон!

Я поднял голову на голос. Ко мне шёл Серёжка, хотя для точного описания подошло бы «Сергей». Худого невысокого Батюшкова венчала лысина, окружённая кучерявой сединой. На носу прямоугольники очков в тонкой оправе. Холщёвая рубаха навыпуск. Холщёвые штаны. Плетёные штиблеты песочного, как и одежда, цвета. В руках неимоверное количество пёстрых пакетов. Он сел за столик напротив меня. Мы не виделись с ним с окончания школы, а дороги наших интересов разошлись немного раньше.

– Как ты, Мишка? Где?

– Хорошо. Шабашу немного, – о новом романе умолчал.

– Говорят, книги пишешь.

– Не врут. Пишу. Сам как? Может, пива?

– Как… Как белка в колесе, – от пива Сергей отказался, – Я, Мишка, и швец, и жнец, как говорится. Трое детей да жена домохозяйка. Две работы и хозяйство.

Он говорил помпезно, словно хвастал, но в глазах была такая печаль неудовлетворённости, что казалось, будто он умер много лет назад.

– Наши-то как? Гоша, Саня, – решил я сменить тему, – Сто тысяч лет не видел. Встречу – не узнаю, наверное.

– Нет их давно.

– В смысле?!

– Гоша в Чечне погиб в первую кампанию. По ящику показывали, как где-то в горах ушлёпки ему голову отрезали. Неужто не видел?!

– Елевизор, – полушёпотом сказал я.

– Что?

– «Елевизор» говорил Игорь. Помнишь?

Сергей сухо улыбнулся.

– Помню.

– А Саня? С ним что?

– Ухайдохали в Подмосковье. Собаке собачья смерть. Всё суд вершил над барыгами да себе подобными. Бандюга. Чего о нём…

– Вот ты где прохлаждаешься! – к нам подошла круглая краснощёкая тётка в пёстром обтягивающем сарафане и ткнула в спину Сергея, – А ну пошли домой. Расселся он тут.

– Здравствуйте, – выдавил я, слабо понимая происходящее.

Тётка бросила в мою сторону полный презрения взгляд.

– Лидочка, это Миша, мой одноклассник, – промямлил Батюшков.

– Все одноклассники у тебя бандюги да алкашня. Пшёл домой быстро!

Сидя возле озера над запутавшейся леской я непринуждённо соединил оба воспоминания. В плотной звенящей тишине отчётливо встали предо мной цепочкой и Гошины горы, и Сашкина справедливость, и Серёжкино желание быть всем и сразу. Да, и моё созерцание тоже было среди них.

Узелки.