Текст книги "Темные воды Тибра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/temnye-vody-tibra-128077.jpg)
Автор книги: Михаил Попов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава шестая
Марий
105 г. до Р. X.,
649 г. от основания Рима
Свое жилище и свой штаб консул устроил в Бирсе, так называлась небольшая, квадратная, совершенно неприступная крепость в центре города. Она была возведена в Цирте еще пунами в подражание той, что высилась в районе карфагенского порта. И называлась по инерции так же.
В городе, разросшемся за последние годы, можно было найти местечко поуютнее, но Гай Марий соображения безопасности ставил выше всех других. С годами – ему уже перевалило за пятьдесят – знаменитый полководец сделался мнительным. Нет, не трусливым – когда было нужно, он оказывался в самом опасном участке сражения, но предпочитал не подвергать себя опасности без нужды.
«Восток кишит отравителями», – сказал один великий македонянин в свое время. Марий перенес это на африканцев. Опыт борьбы, многолетней и не всегда открытой, привел его к выводу, что от тамошних дикарей ждать можно чего угодно. Ничье слово ничего не стоит, ни на кого нельзя положиться до конца, и нет такого человека, которого нельзя было бы подкупить. Кстати, римляне, подолгу служившие в Африке, быстро пропитывались здешними отвратительными привычками, поэтому Марий был склонен подозревать в предательстве или, по крайней мере, в склонности к предательству и кое-кого из своих молодых офицеров.
Кое-кого, но отнюдь не Луция Корнелия Суллу.
К этому аристократу у него были более сложные чувства. Как было бы хорошо, окажись этот удачливый кавалерист обычным взяточником, польстись он на темное нумидийское золото из рук Югурты или на мавританские рубины из рук Бокха. Не-ет, ждать этого не приходилось. Ни к рукам Суллы, ни к его репутации не прилипала ни одна крупинка золотой грязи.
Кроме того, отпрыск обедневшего патрицианского рода был удачлив до такой степени, что это многим внушало благоговейный ужас. За глаза его многие называли «Счастливый». Сенат еще не даровал ему права так себя именовать, зато воины африканской армии не сомневались – он заслужил это имя.
Марий медленно прохаживался по низкой комнатке с вертикальными окнами-бойницами. Окна были устроены таким образом, что даже прямое попадание из катапульты или баллисты не принесло бы никакого вреда тому, кто находился внутри. В углах комнаты бесшумно полыхало пламя. Широкие медные светильники служили одновременно и обогревательными печами. Цирта погружалась в ночь, а ночи зимой здесь иногда бывают промозглыми и прохладными. Не такими, как внутри континента, на землях мавританцев, но все же.
Кроме Мария в комнате находился еще один человек. Он был одет просто: полотняная рубаха и штаны, на ногах обычные кожаные пастушеские сапожки – концы ремней затянуты под коленями. Пояс широкий, кожаный. Перед тем как впустить юношу в эту комнату, из-за его пояса был извлечен целый арсенал смертоносных приспособлений.
Звали юношу Волукс, это был старший сын царя Бокха. Он прибыл в вечерних сумерках, с малой охраной, одетый по-гетульски. Ничто в нем не выдавало царского происхождения. Стало быть, Бокх всерьез желает, чтобы об этих переговорах никому из посторонних не стало известно.
Царь, ни много ни мало, предлагал прислать к нему квестора Суллу, дабы в личных переговорах у них была возможность покончить со всеми разногласиями.
Марий ничего не ответил на это предложение.
Ему не нравился этот парень. (Еще один взгляд исподлобья в его сторону.) Что-то было в нем подозрительное. Нет, не подозрительное, а что-то такое, что, как бы это сказать, не привлекает. Высокий, статный, видимо, неплохой воин, но…
Еще меньше нравилась консулу ситуация, которая возникала в результате такого предложения Бокха. Послать в лапы этого лукавейшего мавританца своего лучшего офицера, любимца всей армии! А где гарантия, что его там не зарежут?! Армия лишится лучшего кавалериста, а он, консул Гай Марий, – своего авторитета.
Но вдруг Бокх наконец одумался и понял, что дальнейшее сопротивление бессмысленно? Если он окончательно решил встать на сторону Рима, безумием было бы упускать такой шанс. Ибо не получив желаемого – встречи с Суллой, человеком, которому он доверяет и с которым общался лично, – дикарь может взбунтоваться, и бесконечная война пойдет по новому кругу. Это тоже будет иметь результатом падение авторитета полководца, несомненный провал на консульских выборах, новое возвышение Квинта Метелла, может быть, и вообще разгром партии популяров.
Как знать.
Марий вызвал к себе ближайших подчиненных: Рутилия Руфа, Гнея Карбона, Опилия Маркиона и, разумеется, самого Суллу. Марий не любил устраивать военные советы до того, как у него самого не сложится готовое решение. Но в данном случае по-другому поступить было нельзя.
Сын Бокха продолжал недвижно стоять и все время, не отрываясь, смотрел на римского полководца.
Марий понимал, что пауза слишком затянулась, что надо что-то сказать, ведь это не просто посыльный, а царский сын, но ничего подходящего в голову не приходило.
– Ты воевал против нас?
Волукс кивнул.
– Тебе приходилось убивать римлян?
Царевич снова кивнул.
– Ты ненавидишь нас?
Юноша помолчал, ему не хотелось говорить, но в этой ситуации без слов было не обойтись.
– Я сделаю все, что прикажет мой отец.
Помолчав немного, Марий кивнул. Хороший ответ. Этот звереныш, скорее всего, ненавидит римлян и все римское, но ежели царь мавританский…
В этот момент отворилась дверь и в комнате появился Руф. Это облегчило положение Мария. Вскоре явились и остальные.
Консул изложил суть дела. Римляне переглянулись, но никто не взял слова.
– Я уйду, чтобы не мешать вам думать, – сказал Волукс.
– Я хотел тебя просить об этом, – кивнул Марий.
Когда дверь за мавританским царевичем закрылась, сразу же выступил Карбон.
– Это ловушка.
– Да, – подтвердил Руф, – это ловушка, и расставляет ее не Бокх, а сам Югурта.
– Ездить не надо, – подвел предварительный итог Маркион.
– Клянусь молниями Эриний, они говорят правду, – сказал Марий.
Сулла, молчавший до этого, погладил перья на своем шлеме, откинул немного назад голову.
– Да, когда я увидел этого парня, многое понял. Волукс – большой поклонник Югурты. Нумидийскому царю не повезло с собственным сыном, Оксинта смотрит в нашу сторону, а вот волчата Бокха готовы умереть за Великую Африканскую Лису.
От жара медных светильников было слишком душно в комнате. Марий несколько раз вытирал пот на затылке и под подбородком.
– Ну, а если… это не ловушка?
– Что заставляет тебя в этом сомневаться? – удивился Руф.
Марий, морщась, перевернул полешки в жаровне, еще раз вытер платком свою красную физиономию.
– Есть мелкие детали. Взять хотя бы этого мальчишку. Он не лукавил, не старался показать, что обожает римскую армию. Только воля отца заставила его приехать сюда. Он скрипит зубами, но делает то, что велено. Сыновняя почтительность, оказывается, в ходу у здешних варваров.
– Нет, – покачал головой Маркион, – это слишком мелкая зацепка, мальчишка мог притвориться…
– Притворяться они умеют, да, – согласился Сулла, – но тут другое, очень сложная игра; такую сложную комбинацию чувств и поступков можно встретить разве что в исполнении Росция, на римских театральных подмостках. Ненавидеть нас, с трудом скрывать это, изображать готовность подчиниться сыновнему долгу, выполнить его до конца, не переставая ненавидеть тех, кому собираешься споспешествовать. Не Алкивиад же перед нами.
– Оставь хоть на сегодня свои театральные воспоминания, – неприязненно сказал Марий, – это не всегда уместно, клянусь всеми вашими Терпсихорами.
Сулла затаенно улыбнулся.
– Не-ет, – честный Руф хлопнул себя громадными ладонями по громадным коленям, – считаю, что мы пойдем на слишком большой риск, доверившись Бокху. Да, он давно заигрывает с нами, пусть сделает так, чтобы мы могли поймать Югурту, не прибегая к такому огромному риску.
– Югурта хитер, – сказал Маркион всем известную вещь, – видимо, другим способом его изловить нельзя.
– Чтобы поймать льва, не обязательно лезть ему в пасть!
Остановив движением руки разгорячившегося Руфа, Сулла сказал таким тоном, каким подводят окончательные итоги. Хотя он и не был здесь главным, но все почувствовали, что он имеет право так себя вести.
– Мне нужно подумать, хорошо подумать, посоветоваться с собой, как говорят в Лигурии. Я сейчас не в состоянии сказать, хорошее или плохое предложение делает нам сейчас Бокх; завтра. Мне кажется, я смогу дать ответ.
Все встали. Только Марий остался сидеть на своем знаменитом раскладном стуле.
– Идите, а к тебе, Сулла, у меня есть еще несколько вопросов.
Он понимал, что не может позволить своему квестору закончить совещание, он теряет таким образом хоть и микроскопическую, но реальную частицу власти. Он не знал, о чем станет говорить с Суллой, но счел необходимым задержать его.
Глава седьмая
Сулла
105 г. до Р. X.,
649 г. от основания Рима
Два полководца молча и внимательно смотрели друг на друга, им было о чем поговорить, но оба в одинаковой мере не представляли себе – с чего начать. В глазах многих они еще считались союзниками, но и консулу, и квестору консульской армии давно уже было ясно, что они скорее соперники. Пути их давно разошлись, просто по стечению некоторых военных и политических обстоятельств идут пока параллельно.
Долго ли так будет продолжаться?
Марий хотел бы задать такой вопрос, но понимал, что этого делать не следует.
Когда пауза растянулась до нелепых размеров, ее разрядил стражник, явившийся с сообщением, что из метрополии прибыл корабль с новым пропретором – Гнеем Цензором. По внезапно возникшей ассоциации мысль консула перенеслась к событиям двухлетней давности, к другому пропретору – Гаю Варинию и его удивительному рассказу о странном представлении в термах дворца Суллы в Тибуре. Все эти годы Марий хотел сам расспросить Суллу о том, что это было такое, но как-то не получалось, обстоятельства подолгу не сводили консула и квестора вместе в подходящей обстановке. Но почему бы не сейчас?
– Гнея Цензора я приму завтра утром, даже если он везет с собой очередное послание сената, – сказал консул. Марий давал понять Сулле, до какой степени серьезно он относится к разговору, который собирался начать.
Сулла понял это, не торопясь направился в центр комнаты, к широкому египетскому стулу с подлокотниками в виде змей, предоставив возможность хозяину сесть на его любимом складном стуле.
Марий продолжал стоять.
Квестор не стал более играть в паузы и заговорил сам:
– Ты, верно, оставил меня, чтобы говорить о чем-то серьезном, так прошу тебя, говори.
– Я не забыл, что тебе предстоит сегодня еще кое о чем подумать, тем не менее не стану откладывать этот наш разговор, хотя терпел с его началом два года.
– Два года?!
– Именно. Тебе что-нибудь говорит имя Публий Вариний? Ничего?
– Почему же, я хорошо его помню. Твой служака примчался ко мне на виллу с инспекцией и был очень удивлен, что все в высшей степени готово, несмотря на то что подготовку я веду с чашей вина в руках и в компании актеров и мимов.
– Да, твои успехи он описывал с восторгом, но меня больше, чем описание того, как ты великолепно подготовил конницу моей армии, заинтересовало представление, данное твоими друзьями по твоему наущению в бальнеуме.
Сулла ответил не сразу, даже отвел на мгновение в сторону взгляд своих голубых глаз. Можно было, правда, подумать, что он не смущен, а просто силится что-то вспомнить.
– Не хочешь ли ты сказать, что забыл об этом представлении, а?
Сулла улыбнулся.
– Нет. Просто мне так часто приходилось затевать что-либо подобное и во время сатурналий, и в обычные дни, что всего не упомнишь.
– Квинт Росций со своими приятелями представили в самом уродливом и неподобающем виде заседание сената. Пьяные, грязные комедианты…
Сулла успокаивающе развел руками.
– Ну а что есть наш спасаемый богами сенат, как не собрание комедиантов, только не грязных и не пьяных. Хотя и за это не поручусь. Думаю, если бы мне удалось на то мое представление пригласить прямо с улицы сотню-другую голодранцев, они были бы в восторге и пьеса имела бы успех такой, какой и не снился даже Плавту.
Марий мрачно слушал Суллу.
– Не понимаю, видят боги, не понимаю, что заставляет тебя хмуриться! Когда бы удалось собрать твои собственные высказывания в адрес патрицианского сброда, до сих пор, по ошибке исторических судеб, правящего в нашем отечестве, то получилась бы сатира много ядовитее той, что сымпровизировали мои похмельные друзья.
– Но ты ведь сам из них.
Квестор потрясенно вытянулся.
– Из них? Из кого?
– Ваш род Луциев Корнелиев…
– Можешь не продолжать, я неплохо знаю историю моего рода. Но к тому моменту, когда мне пришло время появиться на свет, род лежал в развалинах. Отец и два моих брата умерли, не было денег, чтобы их похоронить как следует. Я сам подыхал, один, совсем один. В доме не было ни одного слуги, ни одного живого человека, меня просто-напросто могли сожрать тибурские собаки.
– Я знаю эту историю. – Марий потер виски – разговор свернул на какую-то бесплодную тропу. Похоже было, что Сулла не хотел понять, о чем идет речь.
– Я выжил один, боги спасли меня. Остались я да старая служанка – слепая и глухая, как загробная тень. У меня нет естественных воспоминаний и переживаний, свойственных ребенку, выросшему в патрицианской среде.
– Зато актерский мир представляется тебе родным, да? – Марий добродушно усмехнулся, но вдруг увидел, как квестор побледнел и углы его рта мучительно опустились.
– Что ты хочешь сказать?
– Ничего, просто не очень удачно пошутил.
Сулла встал и подошел к окну глотнуть ночного воздуха. Стоя спиной к консулу, он закончил тему:
– Не надо пытаться рассмотреть что-то непонятное, ненормальное, тем более предательство, в том, что я столь критически смотрю на тот сорт людей, к коему считаюсь принадлежащим. Да, ты Гай Марий, ты популяр по всем правилам, твой отец – крестьянин, ты родился человеком умным и честолюбивым, поэтому считаешь себя вправе потребовать от мира несколько большую долю богатства и славы, чем та, что тебе причитается на основании старинных законов. Я же совсем другой человек. Скрытый смысл моих устремлений может быть… – Сулла осекся и повернулся. – Впрочем, мы и так слишком много сегодня говорили обо мне.
– Эта тема меня не утомила, – то ли льстя собеседнику, то ли угрожая ему, сказал Марий и, усмехнувшись, вытер градины пота со лба.
Надо было как-то закончить затянувшийся визит.
Сулла сказал:
– Публий Вариний… Он осужден за взяточничество.
Консул погладил большими грубыми ладонями свою серебристую, коротко подстриженную челку и вздохнул.
– Деньги Югурты.
Квестор, усмехнувшись, поклонился и вышел.
Глава восьмая
Сулла (продолжение)
105 г. да Р. X,
649 г. от основания Рима
Сулла направлялся к своему жилищу в укрепленной части порта в сопровождении шести стражников, несших факелы. Луна еще не взошла, поэтому можно себе представить, какая стояла тьма. Подозрительные личности шныряли и прятались по переулкам. Полаивали собаки. Что-то хриплое и унылое пели гребцы в глинобитных сараях в северной оконечности гавани.
Ничего этого квестор не замечал, упорно ступая по уносящейся вниз каменной тропке меж темными домами, по которым пробегали сполохи факельных огней.
Сулла обдумывал состоявшийся с консулом разговор. Разговор этот ему очень не понравился. Неужели старик о чем-то догадывается? Или, может, уже знает?
Нет, это невозможно!
Тьма и река, других свидетелей нет!
И что все-таки делать с Югуртой?!
Вытребовав себе ночь на размышления, Сулла больше надеялся не на силу своих умственных способностей, а на то, что вернется его лазутчик со сведениями, которые позволят сделать окончательные выводы.
Дом, выбранный квестором для поселения в Цирте, по всей видимости, принадлежал небогатому римлянину. Об этом говорили скромные размеры атриума и триклиния, отсутствие бассейна и фонтана во внутреннем дворе. Даже средней руки горожане стремились обзавестись всем этим ввиду жаркого африканского климата.
Дом охранялся. Не так тщательно, как жилище консула, что понятно, но так же весьма тщательно, – проникнуть внутрь без разрешения владельца было нереально.
Сбросив плащ в руки Метробия, Сулла поинтересовался, кто есть в доме, кроме Марка Кармы, не появился ли гонец.
– Да, прибыл один. По виду – нумидиец. Он был совершенно без сил. Я велел накормить его.
– Где он теперь?
– Спит в домике надсмотрщика за масличным жомом.
– Хорошо. Разведи мне чашу цекубского вина холодной водой и разбуди нумидийца.
Метробий кашлянул за спиной господина.
– Что ты еще хочешь сказать?
– Марк Карма.
– Что?
– К нему приходил человек в черном капюшоне, так одеваются гетульские жрецы.
– Ну и?
– Они поговорили и куда-то ушли.
– Ушли? Марк Карма покинул дом?!
– По крайней мере, я не видел его уже две стражи.
– Две стражи?! – Сулла потер усталые глаза. – Разведи мне вина.
Поведение секретаря никогда не вызывало у квестора подозрений. Никаких. Сейчас, кажется, начинает вызывать, с ним нужно поговорить.
Но не это сейчас главное. Главное – нумидиец.
Сулла вошел в комнату за триклинием, служившую ему рабочим кабинетом.
Если нумидиец привез положительный ответ, а есть все основания думать, что это именно так…
– Кто здесь?! – громко спросил Сулла, поворачиваясь вокруг своей оси в полной темноте.
Раздался тихий, чуть хрипловатый, но совсем не такой, как у царя Бокха, голос. Голос абсолютно незнакомый:
– Не надо бояться. Если бы я хотел тебя убить, то мог бы сделать это трижды. Когда ты входил в дом, когда разговаривал со своим любовником, когда шел по галерее. Твои слуги никуда не годятся.
Сулла, мягко ступая, отошел к стене, прижался к ней спиной и вытащил меч.
Вытащить меч беззвучно невозможно.
Раздался неприятный смешок.
– Оставь, оставь, он тебе наверняка не понадобится. Я, например, безоружен.
– Кто ты?
– Прикажи принести свет, когда ты меня рассмотришь внимательно, ты меня, возможно, узнаешь.
Когда приступ растерянности, столь несвойственный Луцию Корнелию Сулле, миновал, он решил поступить так, как советовал шершавый голос, поселившийся в его кабинете. Сулла позвал Метробия.
В комнате появились светильники, и в их коптящем желтоватом свете квестор консульской армии увидел широкое, улыбающееся лицо человека примерно своих лет, все испещренное шрамами, похожими на присосавшихся к коже белых сороконожек.
Принесшему вино Метробию было приказано уйти.
– Нумибиец ждет.
– Позже.
Усыпанный ползучими шрамами гость терпеливо ждал, когда хозяин как следует изучит его. Он достал из складок одежды небольшое бронзовое, ничем не примечательное кольцо.
– У тебя должно быть такое же. Мы обменялись ими однажды прохладным апрельским утром. Мы решили, что если наши души не узнают друг друга, то узнают кольца.
Сулла продолжал молчать.
– Может, мне назвать свое имя? – довольно язвительно улыбнулся ночной посетитель.
– Почему-то я был уверен, что ты погиб.
– Воды Коцита смилостивились надо мною и выбросили на берег, населенный не тенями погибших, а живыми.
Квестор, постепенно приходя в себя, подошел к столу, на котором стоял принесенный Метробием кувшин, и налил себе вина.
– Будешь пить?
– Не-ет, пока нет. Пока не удостоверюсь, что у тебя не пошло на убыль желание избавиться от меня. Например, отравить.
Сулла пожал плечами.
– Я могу приказать тебя зарезать.
– По правде говоря, ты можешь сделать со мной все, что угодно. Что бы я ни кричал во время экзекуции, мне все равно не поверят, сочтут мои слова бредом сумасшедшего.
– Ты очень верно представляешь себе положение дел, – усмехнулся Сулла и сделал большой глоток.
Одет странный посетитель был в поношенный голубой хитон, кое-как повязанные сандалии, на шее болталось варварское ожерелье из черных, кажется птичьих, коготков.
– Понимаешь ли, я решил теперь жить вместе с тобой.
Сулла слегка поперхнулся вином.
– Да, да, не удивляйся.
– Я удивляюсь только одному, по правде, что ты еще жив после всего, что сказал.
Гость заулыбался.
– Тебе любопытно, тебе интересно, а потом, мое соседство тебе ничем не грозит, и ты сам скоро это поймешь. Ведь я ни на что не претендую, кроме роли раба.
– Раба? – В глазах квестора мелькнула искра интереса.
– Именно. По многим причинам это для меня наилучшее положение. Во-первых – натура. Она у меня рабская по природе. Я по ошибке был рожден в высоком доме. Может статься, мать моя изменила с каким-нибудь садовником или банщиком, а может быть, меня и вообще подкинули в колыбель. Такое ведь тоже случалось, вспомни мифологию. Сплошь и рядом.
– А во-вторых?
– А во-вторых, я дал обет. Даже не буду говорить какой, сам знаешь. Стоит мне от него отступить хоть на полслова, они все, – он провел скрюченной рукой по лбу, указывая на шрамы, – начинают ползать.
Сулла еще отхлебнул вина.
– Я люблю прислуживать, вылизывать пятки, спать, свернувшись у господских ног калачиком. Я раб, раб, настоящий раб, без надежд на будущее; я не стану мечтать о свободе, потому что надеваю на себя эти оковы добровольно.
– Ты говоришь так, будто я уже согласился тебя принять.
– Конечно, согласился или вот-вот согласишься.
Квестор пожал плечами.
– Для чего мне это? Проще тебя убить и бросить в выгребную яму за бараком в порту.
– Это ты сможешь сделать в любой момент, как только я попытаюсь взбунтоваться. А со мной тебе будет интересно. Твоя жизнь как бы приобретет зеркало. Твоя душа получит собеседника, ибо, согласись, ну с кем ты можешь поговорить, ни в чем себя не сдерживая? С каким царем?! С каким консулом?! Ничтожные, злопамятные и не очень умные твари.
Сулла сел к столу, усыпанному полусвернутыми свитками и различными письменными принадлежностями. Последние слова незваного гостя ему понравились.
– И что же ты потребуешь за свои, не знаю пока какие, услуги? Какую оплату?
– «Оплату»! Он сказал слово «оплата»!
– Что тут смешного?!
– Я ведь буду рабом, понимаешь, рабом?! Мне достанутся объедки с твоего стола, а это, как правило, лучшая часть того, что готовится на кухне. Мне достанутся все женщины, которых я увижу в твоем доме, кроме тех, которых ты по своему капризу не захочешь использовать сам. Мне достанется громадная власть над всеми домочадцами; и даже твои офицеры, свободные римляне, всадники и аристократы станут мне угождать, потому что я буду раб Суллы.
– Да, ты просишь немало.
– Я прошу то, чего ты не будешь мне обязан давать. Я буду иметь, но ты не потратишься!
Взяв со стола длинное кипарисовое стило, квестор некоторое время вертел его в руках.
– Скажи, а какому богу ты дал обет – Асклепию, Юпитеру?
Гость помотал головой.
– Ты вряд ли слышал о нем, это маленькое восточное божество. Мне рассказал один финикийский купец, когда я оказался у него на корабле.
– А как ты мог оказаться у него на корабле? – искренне удивился Сулла.
– Это очень длинная история, именно потому, что совершенно правдивая. Так вот этому восточному божку я и поклялся… в общем, поклялся я ему…
– А где ты пропадал все эти годы, почему не явился ко мне раньше?
– Справедливый вопрос. Но чтобы я мог ответить на него, тебе нужно вспомнить, кем ты был три-четыре года назад.
– Для раба ты позволяешь себе слишком вольные речи.
Странный собеседник низко поклонился и пополз к сапогу патриция, чтобы его поцеловать.
– Не паясничай.
– Ладно, не буду. – Раб охотно встал, отряхивая тунику. – А на спрошенное отвечу – я следил за твоей жизнью и, пока ты барахтался в мелкой грязи интриг на форуме и в бездарных комициях, я не хотел к тебе приближаться. Какая польза была в том, чтобы стать рабом нищего аристократа?
Сулла весело рассмеялся.
– Негодяй!
– Клянусь волосами Минервы – несправедливое обвинение. Вряд ли тебе было бы легче вести свои дела, извести я тебя о собственном существовании.
Сулла продолжал смеяться.
– Могу поспорить, я угадаю, когда ты впервые решил предстать передо мной.
– Угадай.
– В тот месяц, когда мне поручили квестуру в армии Мария и я занялся подготовкой свежей кавалерии для него.
Гость уважительно кивнул, оценив проницательность своего господина.
– Это уже было похоже на начало блестящей карьеры. Я попробовал проникнуть в твое окружение, но натолкнулся на этого молчаливого и слишком преданного негодяя.
– Марка Карму?
– Да, твоего секретаря. Ты можешь по праву гордиться, ты подобрал себе великолепного работника.
– Какая-то непонятная ирония звучит в твоем голосе. Что ты хочешь сказать?
– Я только хочу сказать, что мне стоило гигантских трудов убедить его допустить меня к разговору с тобой. Я притворялся и твоим родственником, и югуртинским лазутчиком, и еще Юпитер знает кем.
– Он снизошел?
– Снизошел, и я уже был в двух шагах от твоего бальнеума, когда вдруг ты затеял эту омерзительную…
– Омерзительную?
– По-моему, так восхитительную комедию, все было бы замечательно. Я рыдал от счастья, стоя с арфистками за занавесом, я молился своему маленькому жестокому божку за то, что он дал мне возможность не ошибиться в тебе. Но тут…
– Что тут?
Раб вытер искренние слезы краем хитона.
– Будто ты не помнишь – скачка. Бешеная скачка в Остию. Я еле успел, умолив твоего железного секретаря пустить меня на корабль.
Сулла в продолжение этой расцвеченной рыданиями, ужимками и деланым смехом речи откровенно веселился.
– Почему же ты не подошел ко мне во время плавания, времени было достаточно.
– Как я мог подойти, когда я не мог ходить! И потом, разве возможен серьезный разговор на корабле, там столько свидетелей и такие тонкие стенки?
– Это верно.
– Но и там я получил радость, огромную радость, если признаться.
– Что ты имеешь в виду?
Гость закатил глаза и сладострастно покачал головой.
– Сцена гадания. Я стоял в толпе гаруспиков и авгуров, среди этих бесконечных священных кур, и восторженно, с наслаждением следил, как ты управляешься с одуревшей от нелепого страха толпой суеверных идиотов. В самом деле, можно ли ставить успех громадной экспедиции, транспортировку целой армии в зависимость от того, насколько налита кровью печень безмозглой птицы.
Квестор вдруг помрачнел, он слегка склонил голову набок, он всегда так делал, когда переставал до конца понимать своего собеседника.
– Слишком смелые речи, раб.
Поняв, что голос военачальника звучит серьезно, раб сморщился и скорбно вздохнул.
– Извини, если задел какие-то особенно римские чувства в твоей душе.
– Слишком смелые речи, раб!
– Еще буквально несколько слов. И я умолкну. Может быть, на время, будет твоя воля – навсегда.
– Произнеси свои несколько слов.
Вдруг раб яростно, животными, собачьими движениями стал расчесывать себе шею.
– Когда мы высадились в Цирте…
– Продолжай.
– …я снова бросился к Марку, потрясенный до глубины души видением твоего образа, извини, что льщу так грубо, у меня нет времени для более тонких приемов. Так вот, я попросил его: ну теперь-то наконец приведи меня к нему, к Луцию Корнелию Сулле, квестору консульской армии. Знаешь, что он мне предложил?
– Взять меч, коня и следовать за мной?
– Да.
– И что ты сделал?
– Я продал тут же полученного коня, меч и пошел в портовый лупанарий вышибалой.
– Почему ты не пошел в бой со мной?
– Там я мог погибнуть, как и ты. Но даже не это самое важное. Самое важное, что в той экспедиции не было никакого смысла. Для тебя, для Луция Корнелия Суллы. Одерживая победу, ты ничего не выигрывал для себя. Вся польза доставалась римскому народу и Гаю Марию.
– Ты говоришь так, как будто ты…
– Нет, не спеши, я не предатель, не враг, я очарован идеей твоей великой судьбы, твоего ослепительного восхождения, и когда ты начинаешь делать ходы неправильные, ненужные, я теряю интерес к тебе.
Взяв в руки кувшин, принесенный Метробием, Сулла поискал глазами чашу, она стояла на дальнем конце стола. Гость понял желание своего нового господина и, мгновенно сорвавшись с места, бросился за чашей. Он поднес чашу Сулле, взял из его рук кувшин и сам бережно и аккуратно налил вино.
Сулла рассеянно отхлебнул.
– В твоих словах мелькают отдельные, как бы не связанные между собой мысли. Иногда они банальны, иногда они служат доказательством того, что последние годы ты провел в компаниях, далеких от сливок общества…
– Просто ты не слишком долго беседуешь со мной, ты еще не привык. Стоит тебе пообщаться со мною подольше, и ты признаешь, что я мыслю не менее последовательно, чем сам Аристотель.
– Ты хам.
– Хам, хам, – охотно признался собеседник Суллы, – как всякий раб. От меня глупо было бы ждать чего-то другого – только угодливость перед сильными мира сего, надменность и даже лютую жестокость по отношению к тем, кого судьба бросила – пусть на миг – к моим ногам.
Квестор допил вино.
– Да, в философском направлении твоего грязного ума тебе не откажешь. – Сулла встал в позу, в которой обычно принимал решение.
Угодливый гость пал на одно колено и снизу одним глазом впился в подбородок патриция, что-то обезьянье появилось в его облике.
– Ты забавен, хотя и подл. Возможно, умен. Пожалуй, действительно не слишком опасен; правда, откуда мне может быть это известно сейчас? Неизвестно, до какой степени ты мне верен…
– Всецело и всецелейше, лучезарный и непобедимый! Рассуди сам, что я без места при тебе?! Свободный оборванец. Свободный для того, чтобы всякий, кто сильнее и богаче, пнул меня или даже растоптал. Потерять тебя – для меня трагедия. Нищета и гибель! Я полностью, со всею страстью и силою моей изворотливости на стороне твоего успеха.
– Только успеха?!
– О, не торопись с саркастической усмешкой. Я на стороне успеха в том смысле, что я на стороне Суллы, который пойдет от победы к победе. Если ты тот Сулла, о котором я мечтал, то я – твой, то есть более чем раб. И я нужен тебе такой, какой я есть, ибо я ценней телохранителя, умней советчика, богаче банка, больше партии. То, что я при тебе, свидетельство, что ты – Сулла! «Счастливый», как о тебе твердят повсюду, – и в казармах, и на рынках.
– Ты похож на пифию, впадающую в экстаз, остановись!
– Мне хочется закончить разговор, находясь в здравом уме и твердой памяти.
Гость вскочил с колен и попятился к стене. Все же слегка кланяясь.
– Повторяю, ты меня немного позабавил своим жарким и не совсем внятным лепетом, но у всякого старинного знакомства есть свои обязательства. Я дам тебе возможность попробовать остаться при мне.
Покрытое белыми полосками шрамов лицо искривилось.
– Ты собираешься меня проверять, о Сулла?!
– Ты это себе позволил в отношении меня, почему я должен быть лишен такой возможности?
Гость склонил голову, ожидая своей участи.
– Завтра, по всей видимости, мне предстоит одно дело. Очень опасное дело, – Сулла вдруг осекся и погладил щеку, – хотя, может статься, будет разрешено оно легко. Сейчас неизвестно. Так вот, хочу я у тебя спросить…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?