Текст книги "Проба на излом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/proba-na-izlom-215951.jpg)
Автор книги: Михаил Савеличев
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Банный день – сущее мучение. Избежать нельзя, даже если в квартире имеются ванная комната и газовая колонка. После парково-хозяйственного дня все курсанты Спецкомитета, невзирая на пол и лица, отправляются в общественную баню. И вот вопрос: какое отделение выбрать? Мужское? Женское? Прогрессивные западные ученые утверждают: пол – понятие не только биологическое, врожденное, но и социальное. Основываясь на биологии, социальная среда навязывает мальчику и девочке роли мальчика и девочки. Мальчик должен дергать за косичку нравящуюся ему девочку, а девочка – лупить учебником по голове нравящегося ей мальчика. Девочки идут мыться в женское отделение бани. Мальчики идут мыться в мужское отделение бани. При том, что отделения друг от друга ничем не отличаются.
Все это замечательно, но есть нюансы. Например, воспытуемый товарища Дятлова.
Нет, вовсе не требую возведения третьего банного отделения для неопределившихся с половой и ролевой принадлежностью. Лишь прошу освободить от банного дня, поскольку вполне могу помыться и моюсь на оперативной квартире, что расположена на остановке «Сосна» Братска.
– Это приказ, – сухо ответил Дятлов и пошел к уазику сопровождения. Остается только поправить пилотку и забраться внутрь машины, где уже расселись курсанты.
Мест на лавочках нет, сижу на корточках, хватаясь при поворотах за чужие коленки. Девчонки взвизгивают. Спецкомитет – передовая организация во всем. Особенно в уставе внутренней службы. Терешкова только в космос полетела, а у нас девочек и мальчиков на курсы принимают на равных.
Сиськи, животы, волосы. Какие разные! Разнообразнее мужчин. И смотреть приятнее, чего скрывать. Говорю, как ни то, ни се. И ловлюсь на том, что отождествляюсь с ними. Женщина?! Вот такое смешливое, грудастое, плоское, гривастое?! Нет, не может быть. Достаточно заглянуть туда, где хранится государственная тайна. А еще могу оплодотворить и оплодотвориться. Как от них, так и от тех, кто моется в соседнем отделении.
– Ой, девочки, что расскажу…
– А лейтенант мне ласково: ты как автомат держишь, дура…
– В нашем сельпо миленькие вещички выбросили, из-под полы не достанешь…
– Иванна, не копайся, на всех воды не хватит…
– Милого ждет, спинку потереть…
Зубоскалю, отвечаю, даже щипаюсь. На уровне рефлексов везде своя, и везде – чужой.
Когда вся толпа упархивает, а из открытой двери вырывается плотное облако пара, решаюсь – стягиваю трусы, прикрываюсь мочалкой и вступаю во влажную духоту. Точно на вражеской территории, без знания языка, где каждый может разоблачить, задав самый простой вопрос.
Дятлов ничего не делает просто так. И если посылает в баню, то это не только забота о чистоте тела, но и задание. Вот только какое? Чего он ещё не знает о женщинах? Или в Спецкомитет затесалась крыса с вражеской стороны? Такое бывает, конечно же.
– Спинку потри, – из плотного облака возникает тонкая рука с пышущим пеной мочалом. – А потом я тебя потру, – хихиканье.
Делать нечего, прикрываюсь только паром, вожу по худенькой спине мочалом.
– Закрылки, закрылки не пропускай. И шибче, шибче.
– Будет тебе шибче, – ворчу. А она вдруг поворачивается, и руки скользят по ее грудям. Маленьким и твердым.
– Тебя ведь Иванна зовут? – Кого-то она напоминает. Какую-то артистку со скуластым лицом, широкими бровями и худобой.
В шуме и гаме помоечной никому до нас нет дела.
– У тебя сиськи красивые, – говорит она и сжимает свои: – А у меня ничего нет, перед парнями стыдно. Доска два соска.
– Повернись, – говорю, – закрылки надо дотереть.
Поворачивается. Ловлю на мысли, что впервые захотелось определенности. Противоположной определенности. Аж до зуда. До напряжения.
Упирается в кафель. Выгибает спину, как маленькая кошка. И продолжает болтать:
– А я тебя давно приметила. Ты особишься, девчонки тебя зазнайкой считают, ой, только им ничего не говори, девчонки хорошие, душевные, я понимаю – служба, ты не в общежитии живешь, а где, на квартире, скучно, поди, одной-то, может попросишься к нам, у нас в комнате койка освободилась, девчонку в Казахстан перевели, туда, где целина, а она ничего преж не сказала, тайком рапорт подала, не попрощалась, вещи бросила, да и зачем на целине чулки да туфли, а еще мы решили на вечерний поступать, хочу на переводчика учиться, нет, не английский, хочу с японского переводить, даже и не знаю почему, очень далеко от нас Япония, люблю, когда далеко, и загадочно, девчонки смеются, гейшой прозвали…
Она продолжает бесконечный рассказ, и это даже хорошо – не нужно его поддерживать. Просто мою. С ног до головы. Одеваю в плотную пену. Белые хлопья укутывают стыдную наготу и гостайну. И получаю удовольствие. Неожиданно. Только перестав быть одиноким понимаешь, насколько одиночество тяжело.
Не было ни копейки, да вдруг акын.
История НасиОна – дитя деревни. Во время войны солдаты привечали сирот, делали их детьми полка. Насю приветила деревня. И название у деревни подходящее – Великая Грязь. Только в Великой Грязи могло родиться такое существо, как Нася. Мелкое, тощее, от известной матери и неизвестного отца. Впрочем, почему неизвестного? По пришедшей спустя несколько дней после ее рождения похоронке, законный отец пал смертью храбрых в боях на полях Европы, так и не повидав за последние три года своей жизни ни жены, ни, тем более, новорожденной дочери. Мать задрал зимой медведь-шатун.
Ребенок был настолько тощ, что даже имя к ней прилепилось не полностью, а нелепым обрывком, огрызком. Не Настя, не Анастасия, а всего лишь Нася. Нася из Великой Грязи. Вся биография и вся судьба в имени и месте рождения. Великая Грязь была миром для крошечной Наси, миром, где каждый – ее отец, мать, брат, сестра. Кто-то отдавал сиротке поношенное платьице, оставшееся от дочки, кто-то совал погрызть морковку, а председатель колхоза, однорукий ветеран, потчевал Насю леденцами с приставшими крошками махорки. Даже места постоянного житья у нее не было, кочевала из дома в дом, словно цыганка, засыпая там, где застала ночь, если было лето и не хотелось проситься в душные, пропахшие тяжелыми запахами нужды пятистенки.
То, что мир гораздо больше укрытой в тайге Великой Грязи, Нася поняла когда ей вручили новенький портфельчик и отвели в школу, в первый класс, где учительница первая ее, только-только приехавшая из райцентра в эту глушь по распределению, спросила детей:
– Что такое Отчизна, дети?
– Великая Грязь, – осмелилась пискнуть в тишине класса Нася, и все засмеялись. Только учительница не засмеялась. Она вздохнула и принялась рассказывать. Рассказывать этим детям о мире, который раскинулся далеко за пределами их крошечного поселка, затерянного на пустынях Сибири. Может именно тогда Нася и решила выбраться из Великой Грязи на просторы Отчизны. Чем взрослее становилась, тем больше ей надоедал патронаж деревни. Да и председатель продолжал ее усаживать себе на колени и совать в рот приторные леденцы…
И как только в ее руках оказался новехонький зеленый паспорт с фотографией, единственной фотографией себя, которую имела Нася, она сбежала. Даже не так. Она собрала нехитрые пожитки, которые хранила в колхозной конторке, куда ее определили по совместительству сторожихой и уборщицей, и отправилась на железнодорожную станцию.
И началась жизнь на колесах. Нася бралась за любую работу, которую только можно найти в поездах. Она не желала оставаться на одном месте, пока не осмотрит все уголки Отчизны. Она ехала из Москвы во Владивосток, из Алма-Аты в Магадан, из Вильнюса в Петропавловск-Камчатский, переходила из поезда в поезд, чтобы увидеть еще больше городов и весей необъятной Советской страны. Работала не за страх, а на совесть, поэтому начальники поездов охотно принимали на работу пигалицу. Впрочем, часто ее принимали за мальчика, чем Нася охотно пользовалась, совершая поездки то как проводница, то как проводник.
Больше всего ей нравилось работать не в спальных вагонах, не в купейных, а в плацкартных, и даже общих, особенно в поездах здоровья, где толпился, клубился, пел, смеялся новый, молодой, задорный и азартный народ. Бородатые ребята в ковбойках, веселые девчонки в ватных штанах и куртках, с гитарами, рюкзаками, влюбленные, сидящие в такой тесноте, что девушкам приходилось умещаться на коленях возлюбленных, – они ехали в такие места, о которых Нася слышать не слыхивала, и лишь потом по радио передавали новости об очередных успехах ударных комсомольских строек на вновь открытых полюсах коммунизма.
Однажды она встретила в поезде громадного, похожего фигурой и повадками на медведя человека, которого его спутники называли Иваном Ивановичем. Проникнувшись к крохотной проводнице особым благоволением, он постоянно гонял ее за чаем, угощал конфетами «Мишка на Севере» и «Мишка косолапый», рассказывал о грандиозном строительстве на Ангаре крупнейшей в мире гидроэлектростанции. И Нася решилась. Сошла на станции Тайшет и вскоре оказалась на стройке Братской ГЭС. Крошечная Нася на огромной стройке. Поскольку квалификации у нее никакой не было, то определили ее в арматурщицы, где с множеством других девчонок, завернувшись в ватники от пронзающего насквозь ледяного ветра, плела арматуру для бетонных блоков, которые ложились в основание колоссальной плотины. Крошечная Нася противостояла могучей Ангаре. Именно так она себя ощущала. Мир представал интереснейшей и загадочной сказкой, а потому в нем не могло быть скучных дел. Даже когда она с девчонками на верхотуре замазывала трещинки на серой спине плотины, даже там ее мастерок представлялся Насе сердечком, которым она залечивает царапины Братской ГЭС. Это был какой-то иной мир, отделенный от мира, в котором прозябала деревня Грязь, герметичными переборками, и даже время здесь текло иначе, Насе казалось, что она работает на стройке считанные дни, а на самом деле пролетали недели, месяцы, годы…
– Ты не представляешь, что было, когда ее открыли, – Нася крепче сжимала ладонь, но взгляд устремлялся вдаль, будто видела прошлое. – Никогда не думала, как такое можно пережить… будто… будто сама стала электричеством, понимаешь? Крошечной частичкой могучей силы… только не смейся, пожалуйста…
– Вовсе не смеюсь, – говорю серьезно, удерживаясь, чтобы не погладить ее по круглой головке. А ведь она старше. – Слушаю. Все-все, что расскажешь. Очень интересно. Правда.
И она продолжала. Продолжала описывать то, что поначалу, казалось, испытала только она, но потом девчонки по секрету делились – и они это почувствовали. ЭТО. Кто-то из опытных, кто давно с парнями женихались, сравнивали ЭТО с любовной истомой, только более сильной и не обессиливающей. Но Нася знала в чем дело.
Электричество. Электричество текло по ним. По всем, кто строит Братскую ГЭС. Они – провода, проводки, лампочки, переключатели, нагрузки. Постоянно под напряжением. Постоянно в силе. В электрической силе. Насе порой казалось, что умеет включать свет, не прикасаясь к переключателю. Надо поднапрячься, собрать электрическую силу, что дает Братская ГЭС, и ей, и всем, и высечь искорку. Достаточно – крохотную. И готово! Да будет свет!
И еще она чувствовала: электричества в них не поровну. Братская ГЭС делила его не по-братски, а по тому, сколько мог принять каждый этой искрящей силы. Крохотная Нася – немного, чуть-чуть. Не умещалось в ее тельце больше. Но были среди знакомых девчонок, вполне себе дородных и спелых, в ком этой силы запасалось и того меньше. Не в размерах дело, ох, не в размерах.
История Наси (продолжение)Особенно остро она это поняла, когда вновь столкнулась с Гидромедведем.
– Кем-кем? – Аж сердце заколотилось. Черт знает что в голову пришло: когда? Откуда? Неужели?!
– Директором, – сказала Нася. – Иваном Ивановичем Наймухиным. Его все так называют. За глаза, конечно. Очень похож на медведя. Будто мишка, хозяин тайги, вышел из леса, встал на задние лапы…
И тут вспоминаю. Первый и последний спектакль. «Обыкновенное чудо». Вот действительно – чудо. Вполне обыкновенное.
– Он любит все, что с медведями связано. У него, говорят, в кабинете настоящая картина висит… ну, та, с медведями… Шишкина!
– Утро в сосновом лесу?
– Ага. И еще он запретил в тайге на медведей охотиться, представляешь? И все охотники, лесники его послушались. Даже браконьеры. А если кто-то запрет нарушает, то очень об этом жалеет, – Нася передернула плечиками. Жалость к самому себе – для нее самое страшное наказание.
Усмехаюсь. Почти как Дятлов.
– А про спектакль… – Нася наклонила голову, зыркнула. – Меня помнишь? Я цветы принесла… от Ивана Ивановича… и автограф просила… у меня никогда не было автографов настоящих артистов. Вот у девчонок есть, от Пахмутовой с Добронравовым, от Кобзона, а у нашего прораба даже Фиделя Кастро автограф есть, представляешь?
– Понятно. – Хотя ничего не понятно. Букет от самого Наймухина. От Гидромедведя. Принцу-медведю. А еще там имелся конвертик. В конвертике – записка. Которую Дятлов внимательно прочитал, но не отдал. – Как же ты в Спецкомитет попала?
– По вербовке, – пожала плечиками Нася. – Объявили, что требуются вольнонаемные, можно без квалификации, вот и завербовали. У вас и паек гуще, и зарплата выше… и общежитие хорошее… – она грызла ногти, не смотрела.
Пришлось взять за острый подбородок, вздернуть, посмотреть в глаза. Изобразить товарища майора Дятлова. Прищуриться:
– Недоговариваешь, Нася.
– Из-за тебя… – прошептала еле слышно. – Ведь тогда… на спектакле… в принца… не знала, что… думала – парень, артист… может, из Москвы… вот и решила наняться, разузнать… а ты… ты – это ты…
– Не парень, – завершаю ее мямленье.
– Угу.
На поцелуй отвечает робко. Но вот девицей не была.
У Наси ребенок.
Мишка. Михась. Мишутка.
Странно слушать, когда она о нем говорит. Невообразимое сюсюканье. Кажется, это называется материнским инстинктом. Мать обязана воображать, будто ее дитя – лучшее.
Кто посодействовал?
Заезжий москвич. Фамилии история не сохранила, только имя – Иван. Корреспондент профсоюзной газетки работников то ли водного транспорта, то ли железнодорожного. Москвич, одним словом. Приехал словно из другой жизни, и Нася сразу положила на него глаз, хотя понимала – шансов у невзрачной пигалицы никаких. У него в светлом московском кабинете наверняка висит портрет самой Брижит Бардо. А кто она – Нася из деревни Великая Грязь? Москвич не пил, не курил, не ругался, носил галстук и шляпу, широко улыбался, чиркал в блокнотик и снимал на фотоаппарат.
Нася. Что Нася? Нася купила модный хула-хуп и крутила до потери сознания, вызывая у девчонок, бывших в курсе ее сердечных терзаний, добродушный смех. Зачем ей хула-хуп, если она в талии и так переломится? Она жадно слушала корреспондента, не пропуская ни единого словечка, жадно выспрашивала тех, с кем он общался, просеивала как сквозь сито упоминания каких-то ей дотоле неизвестных имен и названий, чтобы затем, после смены, вместо танцев пойти в библиотеку и с добрейшей Надеждой Константиновной разыскать журналы, газеты и книги, в которых эти имена и названия упоминались. Она читала до тех пор, пока библиотека не закрывалась, а потом шла в общежитие и читала там. Хемингуэй, Сент-Экзюпери, Кафка, Сартр, Камю, Ги Дебор. Странные фамилии и еще более странные книги, в которых она ничего не понимала.
Хотя нет. Один писатель ей понравился. Про него даже песня есть. Забавно называется – «Нежность». Сент-Экзюпери, который был летчиком. Сказку про Маленького принца Нася читала и перечитывала. Ты в ответе за тех, кого приручил.
Так бы, наверное, все и закончилось – корреспондент укатил бы обратно в Москву писать цикл очерков о славных строителях Братской ГЭС, Нася продолжала бы каждый рабочий день подниматься в люльке на верхотуру и замазывать мастерком трещины в могучем теле плотины, но подоспело Первое мая, и Управление организовало выезд на природу, куда, естественно, пригласили товарища корреспондента. Пили «гмызу», заедали частиком в томате, поднимали тосты за любовь и Братскую ГЭС, пели хором, танцевали под песни и ритмы зарубежной эстрады. А Нася искоса поглядывала на москвича, остро ощущая: это последний раз, когда она его видит. Командировка закончилась, его ждали Москва и портрет Брижит Бардо на стене в светлом кабинете, из окна которого видны Красная площадь и Кремль.
Ничего не должно было случиться.
Но случилось.
Каким-то чудом. Или несчастьем, как посмотреть.
ПриручениеОна заставляет. Подчиняюсь. Порой ворчу. Рычу. Скалюсь. Обращаюсь в зверя и топаю по комнате из угла в угол, пока она смотрит с постели. И в сравнении с мохнатым телом ее белизна и хрупкость трогательны. Хочется потрогать. Она смотрит. Знаю, что она знает: сделаю то, что сказано. Обращусь в доброго молодца, отправлюсь мыться и чистить зубы, чихая от порошка, расчешу непослушные лохмы, пойду на кухню, достану из железного погреба куриные яйца и, удерживаясь нечеловеческим усилием не проглотить их сырыми, буду готовить яичницу.
Пока яйца скворчат на сковородке, кухня наполняется запахом, текут слюнки, беру книгу и пристраиваюсь на табурете.
«Ух ты!» – обычно говорит она.
«Ой!» – восклицает гораздо реже.
Вид зверя с книжкой в лапах – сказочное зрелище. Тем более с книжкой стихов:
Все казалось обычным.
Простым…
Но внезапно,
зовя и звеня,
крик
родившихся завтра,
родившихся завтра,
ворвался в меня!
– Входи, девица, входи, красавица, – урчу, подцепляю ногтем страницу, чтобы перелистнуть. – Не тронет зверь дикий, не обидит медведь лохматый. Откушай яичницы, девица, откушай с хлебушком, красавица.
Именно так, кажется, и должны разговаривать медведь и Маша.
Она расставляет тарелки. Раскладывает яичницу. Наклоняется, заглядывая в холодильник, и еле сдерживаюсь, чтобы не накинутся. Сдерживает неминуемость выволочки. Откуда такая – как ее? – деликатность?
Вчера читали книжку о маленьком мальчике, который жил на небе, а потом спустился на землю. Он любил колючий цветок и приручил зверя. Ты в ответе за тех, кого проглотил.
– Завелась подруга, – ковыряет вилкой, прихлебывает из чашки. – Как на это смотришь?
– Никак не смотрю, – ворчу, чешу когтем мохнатый лоб. – Что такое – подруга?
– Толком не представляю. Это когда ходишь вместе с кем-то по улице под ручку, грызешь семечки, хихикаешь.
– Невелика хитрость, – отвечаю. – Можешь ходить со мной. Постараюсь грызть семечки, хихикать.
Стучит вилкой по столу. Хмурится. Злится. Становится похожей на злого мальчишку.
– Не надо было тебе говорить.
Но она тоже в ответе. Ибо непонятно кто кого проглотил.
Продолжает жевать. Но чувствует виноватой. И пахнет по-другому из-за этого. С кислинкой.
– Обязательно сходим, – обещает. И добавляет: – Как-нибудь.
Смотрим в окно.
ДевчатаМишка на поверку оказался самым заурядным ребенком. Таким, каким представляю детей, без определяющей приставки «патронаж». В меру серьезный, в меру капризный. Обычное дитя человеческое, безотцовщина. Ну, да у них семейное – Нася была дочерью деревни Великая Грязь, а Мишка – сыном бригады коммунистического труда. Ходил в спецкомитетовский садик, где можно оставлять детей на круглосуточный пансион, поскольку родители – служивые, рабочий день нормирован исключительно вращением Земли вокруг оси.
И что ей стрельнуло с ним познакомить? И что стрельнуло на это согласиться? Даже Дятлова не ставлю в известность. Не интересуюсь мнением непосредственного начальника. Очеловечиваюсь. Как собака, которая слишком долго живет с хозяином и понимает с полуслова. Слишком долго живу среди людей. После стольких лет Спецкомитетовского режима. Но, может, Дятлов этого и хотел?
И Медведь.
Не слишком ли много человеческого для дитя патронажа? Или это – кто-то из тех, кто был «наездником» в теле и наряду с кучами мусора оставил нечаянно такую вот драгоценную крупицу чего-то человеческого?
– Привет! – говорю Мишке. Представляюсь.
Мишка сопит и смотрит. Не понимает. Зато его понимаю. Дети впадают в ступор. Они не сообразят как относиться – как к мальчику или как к девочке. Они еще слишком близки к природе.
– Иван… анна… – протягивает Мишка, плод любви сироты из деревни Великая Грязь и залетного москвича, окна светлого кабинета которого выходят на Красную площадь, а на стене бок о бок висят портреты Ленина и Брижит Бардо.
– Иванна, – определяет Нася, застегивая тугую пуговку шубки, в которой Мишка похож на медвежонка. Нахлобучивает пятнистую шапку с резинкой, чтобы плотнее прилегала к ушам. Варежки тоже на резинках.
Главное – не сюсюкать. Мишка – взрослый. Да и не умею сюсюкать. А ведь не исключалось подобным обзавестись. Поначалу – визжащим и пачкающим пеленки, потом – вышагивающим за ручку с мамой, выпрашивая то ситро, то мороженое (в трескучий мороз!), то шоколадку, какие щедро дают на паёк всем спецкомитетчикам. Шкаф ими забит.
Тема детей неисчерпаема, как электрон.
– Не мамкай! – Нася дергает Мишку, словно калейдоскоп – раздраженное встряхивание должно изменить предмет канючинья с мороженого на «гусиные лапки». – Олух царя небесного! – Мишка спотыкается и валится в снег. – Нюни не распускай!
Смотрю как Нася изображает маму. Роль выходит скверно. Ей, конечно, проще представить, что такое ребенок и детство, но она и сама еще ребенок. Больше похожа на сестру, которой повесили прицепом малолетку. Мол, не пойдешь гулять, если не возьмешь братика с собой. Вот и таскается хвостиком.
Куда идти с ребенком? В «Детский мир». Там машинки, мячики, куклы, кубики, солдатики, самолетики. Мишку очаровывает юла. И калейдоскоп. Раскошеливаюсь. Понимаю, что для этого и привели. Даже не столько Мишка, сколько Нася. Не нарочно. Как-то получилось.
– С прицепом замуж не выйдешь, – вздыхает Нася.
– Сдай в детский дом, – предлагаю. – Можно похлопотать, если хочешь… – Нася смотрит так, что осекаюсь. – Ты чего?
Кусает губки, потом качает головой – ничего. Вот дела, сама завела. Будто аборт нельзя было сделать. Или из роддома не забирать.
– Нет в тебе родительского инстинкта, – говорит Нася. – Пошли на танцы.
Мишка остается в детском саду.
В спецкомитетовском клубе музыка. Стою столбом и ничего не понимаю. Зачем? К чему? Что это вообще означает? Насю не приглашают, поэтому сцепляемся и толкаемся среди других пар.
– Весело, да? – Глаза блестят, румянец во все щеки. – Танцуй! Танцуй! Чего же?
Потом:
– В такого и влюбиться не грех…
В буфете замечаю Дятлова. За столиком, рука покоится на плече дамы. Сидит спиной, но стоит бросить неосторожный взгляд, как поворачивает голову. Слегка кивает и освобождает от обязанности встать по стойке смирно и щелкнуть каблуками.
Сюда бы Медведя, думаю и глотаю ситро. Шипучее. И в нос бьет.
А ведь о нем почти не вспоминаю. О том, кого приручили.
А кто приручает меня?
Нася из деревни Великая Грязь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?