![](/books_files/covers/thumbs_240/rukopis-kotoroy-ne-bylo-evgeniya-kannegiser-ledi-payerls-186265.jpg)
Автор книги: Михаил Шифман
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Потеря чемоданчика очень расстроила Руди, даже не из-за денег, которых там было немного, а из-за фотопленок. В Теберде он много снимал, и все эти замечательные снимки так и остались на непроявленных пленках, которые – я уверена – вор просто выбросил в мусор. Пассажир из соседнего купе, с которым мы познакомились, оказался в гораздо худшем положении. Вор украл его единственные брюки со всеми деньгами и документами.
По совету проводника на следующей станции мы пошли в милицию. Когда описали случившееся дежурному милиционеру, он развел руками:
– Ничем не могу вам помочь. Вас честно обокрали.
– Что вы имеете в виду? Что значит честно?
– Ну… если бы вас ударили по голове…
В Москве мы опять остановились у Мандельштамов, и я тут же позвонила в Иностранный отдел. Голос на другой стороне провода:
– Еще раз, пожалуйста, вашу фамилию, имя и отчество.
– Каннегисер, Евгения Николаевна.
– С двумя «н» или с одним?
– С двумя.
– Так… подождите минутку. Ваше прошение одобрено. Документы высланы в Ленинград.
Прошение одобрено, прошение одобрено, прошение одобрено – стучало у меня в ушах.
Вечером этого же дня мы выехали в Ленинград, чтобы приготовиться к отъезду. Прошла неделя, потом другая, я чувствую, как Руди нервничает, я тоже, но стараюсь не показать вида. Неужели опять расставание надолго? «Нет, – сказал Руди, – завтра еду в Москву и попробую все уладить».
Через два дня из Москвы пришла телеграмма: ВЫЕЗЖАЮ С НАДЕЖДОЙ РУДИ.
Я была в таком заторможенном состоянии, что спросила у мамы, кто такая Надежда, с которой Руди едет в Ленинград. Оказалось вот что. Когда он пришел в Иностранный отдел, в окошке ему «отрубили»:
– Все документы отосланы в Ленинград, мы больше не имеем к этому делу никакого отношения.
– По какому адресу они отосланы? – настаивал Руди.
– По правильному.
– А не могу ли я поговорить с человеком, который занимается рассылкой? Пожалуйста.
– Не можете.
Взглянув на его лицо, женщина в окошке смягчилась:
– Хорошо, если вы настаиваете, я пойду и спрошу.
– Да, настаиваю, пожалуйста.
Выяснилось, что документы были отосланы в Ленинград совсем по другому, неправильному адресу. У меня в тот день поднялась температура, и по неправильному адресу я отправила Нину. Документы нашлись, но не сразу, а после поисков в ящиках письменного стола. «Ох уже эта Марья Ивановна, вечно она сует бумаги не туда, куда нужно…»
Я так ждала момента, когда, взявшись за руки, мы пойдем с Руди по перрону и рядом с нами будут радостные мама, Исай Бенедиктович и Нина. Но все оказалась не так. Я проревела весь вечер накануне отъезда и полдня уже в поезде. Руди меня утешал. (Когда в следующем году я ехала на том же поезде, проводник узнал меня и спросил: «Ну как вы, больше не плачете?»)
На вокзал пришли наши многочисленные родственники и друзья. Кто-то пытался засунуть мне в сумку баночку икры, кто-то буханку черного хлеба. Аббат принес мне в подарок свою любимую книгу. Он держал ее прижатой к груди.
Судьба
Последний раз я видела маму и отчима в 1934 году. Тогда я приехала в Ленинград с дочуркой Габи, которой еще не было и года. Мама так хотела увидеть свою первую внучку! Кажется, в марте 1935 года поздно вечером в наш дом в Манчестере, где тогда работал Руди, влетела соседка, с которой мы были дружны, Полина Шапиро.
– Скорее, скорее, вам звонит ваша сестра из Ленинграда, очень срочно.
В нашем доме телефона не было, поэтому для чрезвычайных ситуаций я дала Нине телефон Шапиро. Беда – сразу поняла я. Нина плакала, но сквозь рыдания я поняла, что Исай Бенедиктович арестован НКВД. Его забрали в тюрьму. За что?
Я звонила Нине каждый день. Она не могла сказать ничего определенного до тех пор, пока отчим не вернулся через десять дней. У него случались сильные спорадические боли в ногах. Это было началом эндартериита, не сразу распознанного. Никакого обвинения в тюрьме ему предъявлено не было, на допросе следователь каждый день, снова и снова, задавал вопросы о Леониде Каннегисере и его родителях, а потом обо мне. Точнее, о Руди и обо мне. На десятый день, без суда, Исай Бенедиктович получил высылку из Ленинграда. Вместе с ним были высланы мама с Ниной сроком на пять лет. После убийства Кирова в декабре 1934 года такие административные высылки приняли массовый характер. Местом ссылки была определена Уфа – в то время небольшой провинциальный город близ Урала, заселенный в основном башкирами.
Неужели мой брак с Руди и отъезд в Европу мог послужить причиной? Неужели? Я задавала себе этот вопрос каждый день. Если бы я думала об этом четыре года назад… Но как же я могла такое предвидеть! Или могла? Мучила себя до тех пор, пока Нина не дала мне понять, что так или иначе отчима арестовали бы: «Почти все его друзья, знакомые уже далеко от Ленинграда». Только спустя несколько месяцев чувство вины притупилось. Родился сын, Ронни, и вместе с ним пришли бесконечные хлопоты.
На сборы им дали пять дней. Из Ленинграда Исай, мама и Нина выехали специальным эшелоном – таких эшелонов на восток страны отправлялось в то время по несколько в день. В апреле 1935 года Уфа была уже переполнена ссыльными из Ленинграда. К счастью, переписка со мной поначалу была разрешена. Год я получала письма, в которых мама и Исай старались писать мне только о хорошем. Лишь позднее я начала догадываться, какова на самом деле была их жизнь в Уфе. В 1937 году переписка практически прервалась. Во время войны, когда Англия и СССР стали союзниками, удалось обменяться несколькими телеграммами. Я почти ничего не знала о судьбе родителей 25 лет! Лишь когда через четверть века, уже при Хрущеве, Нина приехала ко мне в гости, она рассказала мне о них и показала некоторые письма из ссылки. Читать их было невозможно, сердце разрывалось на части.
Рассказ Нины
В Уфе мы с трудом нашли комнату (14 метров) в деревенском домике на окраине города. Несмотря на тесноту и, мягко говоря, неустроенный быт, Исай Бенедиктович немедленно приступил к работе над переводом Шиллера. Работа была для него единственным средством отвлечения от невзгод. На новые заказы рассчитывать было трудно: редакции остерегались сотрудничать со ссыльными. Приступы боли в ногах у И. Б. постепенно учащались и скоро стали очень продолжительными – бывало, что Исай Бенедиктович по несколько дней не мог выйти из дому. Пришлось отказаться от мысли о какой-нибудь регулярной службе.
Книги и всю мебель Исай Бенедиктович и мама оставили в Ленинграде, раскидав по знакомым, теоретически наименее уязвимым к высылке. В Уфу они привезли только один сундук с книгами, отобранными наспех, так как за пять дней ликвидировать имущество, накопившееся у целой семьи за двадцать пять лет жизни в Ленинграде, невозможно. Среди привезенных книг был Шекспир на английском. Английский язык Исай знал хуже, чем французский или немецкий, учил его самостоятельно, по книгам, в частности читая Шекспира параллельно по-английски и в немецком переводе Тика, знаменитом своей точностью. Он предусмотрительно привез тиковский перевод в Уфу.
Из письма Исая
…Мария Абрамовна работает медсестрой в здешней больнице. Работа огромная, с ночными, а иногда круглосуточными бдениями и грошовым заработком, равным приблизительно десяти литрам молока, т. е. десятидневной нашей потребности в нем. Остальные двадцать литров зарабатывает Нина. Все остальное нам давала до сих пор продажа на рынке нашего скарба… Четыре месяца этой зимой преподавал немецкий в старших классах средней школы, но застал эти классы в состоянии такого невежества, что отчаялся в возможности поднять их на уровень программ, побоялся, что на экзаменах придется мне порезать две трети учеников, и бросил преподавание… Мы впали в «мизерию», в какой еще никогда не бывали.
Рассказ Нины (продолжение)
Через полгода после приезда в Уфу мы перебрались в отдельную квартиру из двух комнат и кухни, выкроенных перегородками из одной большой комнаты в частном доме, стоявшем на крутом берегу реки Белой (ул. Салавата). Отдаленность Уфы – поездка из Москвы занимала около сорока часов – не помешала некоторым друзьям и родным Исая приезжать к нам в гости в первое же лето. Дважды из Харькова приезжала к Исаю мать, Жанет Гуревич, уже восьмидесятилетняя, вместе с его сестрой. Несмотря на хороший климат и тонус, который придавала работа над Шекспиром, физическое состояние Исая в Уфе было скверное: боли в ногах сделали его малоподвижным, да и некуда было ходить, кроме как в комендатуру «на отметку» и в библиотеку. Он располнел, у него появилась одышка.
В декабре 1935 года Сталин вдруг бросил лозунг: «Дети не в ответе за родителей». Многим молодым людям, высланным из Ленинграда в качестве «членов семей», разрешили вернуться (на время). В конце апреля 1936-го вернулась в Ленинград и я.
Летом 1936 года в Уфу приехала милая Настя, давно ставшая ближайшим и вернейшим членом семьи. Это безмерно помогло маме.
Осенью 1937 года в Уфе начались новые аресты среди ленинградских ссыльных. В марте 1938-го был арестован и Исай Бенедиктович. В уфимской тюрьме он провел восемь месяцев, в переполненной камере и в невообразимой теперь психологической атмосфере тех лет, среди уже истерзанных пытками и еще ожидавших такой же участи заключенных. Лежа на полу под двухъярусными нарами, занятыми ранее прибывшими, в такой тесноте, что, когда поворачивался один, вынуждены были повернуться и все остальные, Исай по памяти переводил Пушкина на немецкий язык. Там перевел он «Гимн чуме», монолог Скупого рыцаря, монолог Сальери, «Пророка», «Три ключа», «На холмах Грузии…». Так же по памяти переводил он и лирику Гейне.
Допросили его два раза, снова об убийстве Урицкого, событии двадцатилетней давности, и о «шпионской деятельности» Рудольфа Пайерлса, в то время уже ученого с мировым именем. Без суда, постановлением особого совещания, Исай Бенедиктович был отправлен в лагерь – Соликамскбумстрой – сроком на три года. В лагере он записал переводы, сделанные в тюрьме. Соликамскбумстрой не был лагерем особого режима, один-два раза в месяц разрешались посылки, а изредка и свидания. Летом 1939 года я навестила отчима, а весной 1940-го, когда срок уфимской ссылки истек, к нему ездила мама. Осенью того же года мы приезжали вдвоем.
После уфимской ссылки вернуться в Ленинград маме не разрешили. Она поселилась в Малой Вишере. В марте 1941 года Исай вышел из лагеря. Когда, уже «с вещами на выход», он пришел в кабинет начальника, оформлявшего паспорта, ему предложили выбрать постоянное место жительства, исключив столичные города, промышленные центры, железнодорожные узлы, курортные, приморские и пограничные зоны и т. п. В кабинете специально на эти случаи висела карта. Исай подошел к ней, осмотрел участок между Ленинградом и Москвой, окрестности Бологого и увидел Осташков. Он вспомнил, что этот городок – излюбленная дачная местность ленинградской артистической элиты, решил, что «элита плохого не выберет», и назвал Осташков.
Для устройства семейных дел НКВД разрешило И. Б. провести неделю в Ленинграде. С издателями серии «ЖЗЛ» он предварительно договорился насчет книги о Бомарше, который давно занимал его необычностью характера и биографией. В начале апреля 1941 года Исай и мама уехали в Осташков. Больше Исай уже никогда в Ленинград не возвращался. В июне началась война.
Жизнь человека соткана из тысячи случайностей. Большинство из них не оказывают особого влияния, но есть и такие, что приносят либо беду, либо счастье. На этот раз на долю мамы и отчима выпало чудо. Наступление немцев в направлении Торопец – Осташков было стремительным. Ни у мамы, ни у отчима не было разрешения от НКВД на эвакуацию. Получить его было уже не у кого. Они не знали, как поступить. В эти дни эшелон с фондами Публичной библиотеки был отправлен из Ленинграда в город Мелекесс Ульяновской области. Родственница мамы ехала в этом эшелоне. В Бологом она умолила директора дать ей на руки командировочное удостоверение, добралась до Осташкова и забрала маму, Исая Борисовича и Настю с собой. Это чудо и спасло их от смерти. Мелекесс тогда был захолустным райцентром с населением меньше пятнадцати тысяч, но с библиотечным фондом Ленинградской публичной библиотеки.
В лагере в 1940 году Исай Бенедиктович перенес тяжелую пневмонию, закончившуюся вспышкой туберкулеза легких; усилился и эндартериит. В свои 56 лет он выглядел стариком и фактически стал полуинвалидом.
Все же он пытался работать – какое-то время преподавал немецкий язык в школе, потом занимался немецким же с аспирантами-заочниками, преподавателями пединститута. Мама вернулась – после огромного перерыва – к своей юношеской профессии фельдшерицы и работала в городской больнице. В начале сентября в Мелекесс приехала и я – меня опять выслали из Ленинграда. Я немедленно начала работать, и быт семьи более или менее отвечал стандартам военного времени.
Несмотря на усиливавшуюся одышку и частые приступы сильной боли, Исай продолжал переводить в любую свободную минуту. Он перевел «Макбета», «Отелло», «Короля Лира», «Рейнеке-лиса» и «Германа и Доротею» Гёте; закончил начатые в уфимской тюрьме переводы на немецкий «Скупого рыцаря», «Пира во время чумы», «Моцарта и Сальери», перевел «Сцены из рыцарских времен» и «Каменного гостя», а также отдельные стихотворения Пушкина. Перевел также цикл стихов Гюго «Страшный год» – этот труд, по его словам, он мысленно посвятил осажденному Ленинграду – и продолжал переводить лирику Гейне и стихи Гёте. Почти все эти переводы остались ненапечатанными. В издательствах никто не хотел рисковать свободой из-за опального переводчика.
Ранней весной 1945 года у И. Б. произошло сильное обострение туберкулеза легких, едва не стоившее ему жизни. Однако он оправился и через год после окончания войны решил поселиться поближе к Москве. Паспортные ограничения оставались в силе, он не мог жить ближе ста километров от Москвы и по совету друзей выбрал для жительства Малоярославец. Тяга к Москве была у И. Б. обусловлена неугасавшей надеждой на сотрудничество с издательствами, желанием хоть иногда бывать в большом городе, а кроме того, после войны в Москве оказался и самый близкий его друг (и двоюродный брат), профессор Александр Гаврилович Гурвич, до войны живший в Ленинграде.
Рассказ Нины (продолжение)
Переезд в Малоярославец дал Исаю Бенедиктовичу и маме передышку. Его надежды на оплачиваемую литературную работу отчасти оправдались. Он получил заказ на перевод «Перикла» Шекспира. Были приняты к переизданию переводы «Венецианского купца» и «Юлия Цезаря». Теперь уже под его именем был напечатан и немецкий перевод «Пира во время чумы».
В Москве удавалось бывать нечасто. Приезды эти были нелегальными, так как по тогдашним правилам паспортные ограничения не допускали ночевки в Москве, а дорога от Малоярославца до Москвы занимала четыре часа, так что обернуться в один день было просто невозможно. Все же, несмотря на немалый риск, он приезжал, изредка ходил в театр, на концерты, встречался с небольшим числом верных друзей.
Посещение издательств в поисках работы было для И. Б. очень тягостным: за десять-пятнадцать лет после высылки из Ленинграда всюду появились совсем новые люди, которым имя И. Б. уже мало что говорило, а его малоярославецкий адрес говорил очень много. В ту пору Малоярославец наполовину был заселен людьми с паспортными ограничениями, то есть уже отбывшими сроки наказания.
В 1949 году среди этой категории малоярославецких жителей опять начались аресты. Число их все возрастало, и 27 марта 1951 года И. Б. снова арестовали. Ему было уже 66 лет. Тюрьмы в Малоярославце не было, и его отправили в Калугу. Снова он провел в тюрьме семь месяцев, был допрошен один раз и снова без суда осужден на ссылку сроком на десять лет по статье 7-35, по которой проходили «социально-опасные элементы». Никакого конкретного преступления ему не инкриминировали. Местом ссылки была определена Джамбульская область Казахстана.
В Джамбул И. Б. привезли этапом. На дорогу ушло больше трех недель. Областное управление НКВД не сочло возможным оставить его в областном городе и отправило в село Михайловку, центр Свердловского района, в шестнадцати километрах от Джамбула. В Михайловку из Малоярославца немедленно приехала и мама. 1952 год они встречали уже вместе. Перебралась в Казахстан и я, от греха подальше.
Михайловка – степное безлесное село. Улицы засажены тополями и карагачами. Домики одноэтажные, саманные, при каждом – виноградник, огород, низкорослые фруктовые деревья. Вдоль улиц арыки. Село огибает река Талас, за рекой степь и в отдалении горы. Зимы там снежные, но без больших морозов и недолгие, летом сильная жара. Население, по тогдашним меркам для Казахстана, было большое – три-четыре тысячи жителей. Коренное население состояло из потомков семиреченских казаков, оставшихся там после покорения Туркестана, и казахов.
Здоровье И. Б. было совершенно расстроено тюрьмой и этапом, и все же никогда не виданная им ранее Азия – природа, быт, «смесь одежд и лиц» – первое время очень занимала его. От культурной жизни на этот раз он был отрезан полностью. В Михайловке не было даже постоянного электрического освещения – маленькая гидростанция на Таласе работала от случая к случаю.
Из писем Исая
…Над чем я сейчас работаю? – Увы, мне не на чем работать. Единственное и непреодолимое препятствие к писательству – отсутствие бумаги – мне не удается преодолеть. «Пальцы просятся к перу», а бумаги-то и нет. Поэтому ни о какой переводной работе и думать не приходится… Недавно, впрочем, я целый месяц переводил стихи из «Année Terrible» Гюго. Это можно было делать на клочках бумаги и в старой, подаренной мне конторской книге, между строками цифр…
…Мне не пишется, настолько наша жизнь тяжела и бесперспективна…
…Три года назад Мария Абрамовна умирала от сыпного тифа, и врач сказал мне однажды вечером, что надежды уже нет…
Рассказ Нины (продолжение)
Среди жителей Михайловки собеседников у И. Б. не было. Он завел приемник на батарейках. Через жалкую районную библиотеку выписывал книги из Москвы, из Ленинской библиотеки. Заказы выполнялись медленно, но в конце концов книги приходили, и библиотекарша, нарушая правила, выдавала их на дом. Потихоньку переводил. Денег за эти переводы платили немного, но это была работа, которая давала иллюзию продолжения профессиональной жизни и отвлекала от раздумий. В 1953 году, после смерти Сталина, срок ссылки И. Б. был сокращен до пяти лет – он должен был освободиться в марте 1956 года.
В конце ноября 1953 года внезапно умерла мама. Исай сразу сдал, его невозможно было узнать. Я написала прошение в НКВД о переводе отчима в Алма-Ату, где в то время жила сама.
Рассказ Нины (окончание)
Время шло, ответа не было. Еще пять месяцев Исай прожил в Михайловке один. Хозяйство его вела соседка, жена ссыльного грека, помогавшая им, еще когда мама была жива. Исай заставлял себя читать и продолжать перевод пьесы Кальдерона «Никто не хранит тайну»[25]25
«Nadie fie su secreto» (исп.).
[Закрыть]. В начале мая наконец НКВД выдало разрешение на переезд Исая Бенедиктовича в Алма-Ату по состоянию здоровья. Он выехал сразу же. К сожалению, было уже поздно. Отчим не прожил в Алма-Ате и двух месяцев: умер 29 июня 1954 года. Хоронила его я одна. Смотрела на его высохшее лицо, когда-то полное жизни и радости. Кому и зачем нужны были его и мамины страдания? Ради какой цели были загублены жизни моих самых близких людей, никому никогда не причинивших зла?.. Я стояла над гробом; слезы текли по моим щекам.
* * *
Я опять забежала на много лет вперед. Мне надо вернуться в 1931 год, но у меня перед глазами мама, отчим и Нина – такие, какими я их помню и буду помнить всегда. Их интонации, их улыбки и даже их почерк… Пожалуй, закончу эту страницу последним маминым письмом, которое смогло проскользнуть сквозь железный занавес перед самым его закрытием. Оно датировано маем 1936 года и сейчас лежит передо мной на письменном столе.
Моя любимая Женя!
Доченька, хотя я сейчас в кровати, мне нездоровится, я хочу тебе написать. Я болела всю зиму и до сих пор не оправилась. История с Ниной убьет меня. Она собралась замуж за Льва Семеновича Понтрягина, слепого математика из Москвы. Он академик и очень знаменит. Когда она только успела с ним познакомиться?.. Говорят, у него было много женщин, но Нина ничего не хочет слышать.
Помнишь наши беседы за ужином? Теперь она отдалилась от нас. А сейчас вообще уехала, скорее всего в Ленинград. Возможно даже, что она уже вышла за него замуж, но нам об этом не напишет. Видишь, моя дорогая Женя, нет мне покоя. Когда я смотрю на фотографию Габи – Эрик сделал портрет и вставил его в рамку, – у меня текут слезы и я не могу остановиться. Этот портрет стоит у меня на тумбочке, рядом с кроватью. Извини за грустное письмо, но мне больше некому излить свою печаль.
Целую, мама.
Нина так и не вышла замуж, никогда. Много лет спустя, когда она приехала к нам в гости в Англию, я пыталась расспросить ее, что произошло между ней и Понтрягиным и почему расстроилась свадьба. Она явно не хотела говорить об этом и ушла от разговора, сменив тему.
* * *
Прошло почти две недели с тех пор, как я в последний раз открывала свои записи. Меня отвлекло радостное событие в нашей семье, о котором я напишу в самом конце. А пока возвращаюсь в сентябрь 1931-го.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?