Текст книги "Внутренняя сторона ветра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vnutrennyaya-storona-vetra-roman-o-gero-i-leandre-15620.jpg)
Автор книги: Милорад Павич
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
– Умереть не бойся, умереть – значит просто перестать быть чьим-то сыном. Только это, и только так. Но я тебя не зарублю. Твоя шея будто специально создана для Исайи. И я дарю ее Исайе.
Пусть порадуется Исайя. Не уйдешь, найдет тебя Исайя. А может, уже и ищет тебя Исайя. Отправляйся к нему! – И человек с саблей весело ускакал, собрав в мешок свою кровавую добычу.
Когда все закончилось, Леандр вместе со всеми снова двинулся в путь, он был таким уставшим, что продолжал спать на ходу, и вскоре уже не помнил, почему в его ушах звенит страшное имя Исайя, не знал, приснился ли ему человек с саблей, или он его действительно встретил. В назначенный день он вовремя прибыл на условленное место, застал там Диомидия и увидел, что тот его не предал. Неподалеку от монастыря Жиче в Градаце у минерального источника Суббота выбрал место, обжег черепицу, приготовил, как они и договорились, фундамент и, как хороший хозяин, поджидал Леандра с горшком горячей каши и кучей камня и теса, которые он чуть не даром купил у крестьян, покидавших свои дома и дивившихся ненормальному погонщику верблюдов, который платит за то, что они сжигают и выбрасывают. Товарищи вместе поужинали, переночевали, а наутро Леандр дал своему другу еще десять дукатов и назначил место следующей встречи. Все заклинания и просьбы Субботы не помогли. Расстались они со слезами на глазах, и Диомидий, взобравшись на верблюда, отправился дальше на север, а Леандр остался стоять под кровавым снегом, который в тот год пошел не в свое время, – в трех днях пути от турок и чумы, на ничейной земле между двумя фронтами, двумя воюющими империями, двумя верами, ни к одной из которых он не принадлежал.
Здесь он сбросил с себя рясу и, оставшись один посреди поля, на земле, которая так пропиталась кровью, что уже несколько лет не приносила урожая, начал возводить маленькую церковь Введения во храм Богородицы; он считал кирпичи и часы, от которых зависела его жизнь, а долиной Ибара текла река беженцев, и вокруг горели сербские монастыри Милешева, Раваница, Дечани. Вместе с рясой он сбросил с себя и взятое от верблюда внешнее спокойствие и ложную замедленность движений и, свободный от любых обязательств по отношению к окружающим, дал волю всей своей силе, выпустил на свободу свое внутреннее, молниеносно быстрое время. Впервые после той страшной охридской ночи он снова почувствовал себя человеком и ощутил свое преимущество перед другими. Он взялся за инструменты и принялся колоть камень и возводить стены с быстротой, о которой мечтал в детстве еще в Боснии, когда наблюдал за тяжелыми движениями деда, обтесывающего огромные плиты надгробий. Сейчас он снова стал строителем, соленый пот и пыль набивались ему в рот, мокрые волосы лезли в уши, череп раскалялся, и камень и черепица трещали и ломались от мощи его рук и от кипящей, как будто ядовитой, слюны, а выделявшееся от усилий лютое мужское семя жгло ноги и разъедало одежду. В полдень Леандр прекращал работу, ел немного каши и ложился на берег реки. Он привязывал к прядкам своих длинных волос рыболовные крючки и опускал голову на камень возле воды, а волосы в реку. Так он спал и ловил рыбу, усталый и голодный, в надежде, что рыба, заплыв в сон, нарушит его. Потом вставал, работал до полуночи и снова ложился, пока его не будил филин, птица, которую никто не видел и которой известно, где умрет тот, кто слышал ее голос.
На третий день, когда церковка Введения во храм Богородицы была покрыта черепицей, Ириней Захумский снова надел свою рясу, освятил церковь, тут же забыл о ней и продолжил бегство на север. Три дня он бежал и три дня отдыхал для следующего строительства. На берегу Моравы, невдалеке от Свилайница, в назначенном месте он нашел Диомидия Субботу, новый, уже законченный фундамент, горшок сваренной каши, гору строительных материалов – но все это рядом с издохшим верблюдом. Верблюда они съели, купили коня, обнялись на прощание, и Леандр долго смотрел на своего товарища, прежде чем решился сказать ему самое страшное.
– Теперь ты отправишься не на север, вместе со всеми беженцами, – начал он, – а повернешь на восток, и следующее место, где тебе придется готовить материалы и закладывать фундамент, будет ближе к передовым отрядам турок, чем это было раньше. Если боишься, можешь покинуть меня, я не обижусь, но если решишь остаться, тебе придется поступить так, как я сказал. Только не проси объяснений, для объяснений у нас нет времени.
Тогда Диомидий Суббота впервые решился высказать, что думал сам.
– Я знаю, – сказал он, – кто платит, тот и музыку заказывает. Но ты встал на плохую дорогу. Народ восстал против народа, а мы в эти последние ратные времена хотим строить, когда никто не строит. Мир выиграть можно, а вот войну еще не выиграл никто. Такие маленькие народы, как наш, должны уметь управлять скипетром, который над ними, кому бы он ни принадлежал. В этом и состоит мудрость, и патриотизм в мирной жизни гораздо важнее патриотизма на войне, а ты до последнего дня не знал, пока вокруг все не заполыхало и пока ты сам не заплакал кровавыми слезами, что делать и со своей ненавистью, и со своей любовью…
– Смотри, – ответил Леандр, – видишь, через окно растет дерево. Оно не ждет мира, чтобы расти. И не строитель выбирает место и время года или погоду, солнечную или проливной дождь, – выбирает владелец здания. А наше дело строить. Разве кто-нибудь обещал тебе мир и счастье, дом – полную чашу и то, что на жизненном пути добро всегда будет сопровождать тебя, как хвост сопровождает осла?
Диомидий впал в отчаяние, но все его дальнейшие вопросы и мольбы оказались напрасны. Под конец он согласился на все условия Леандра, и они расстались в третий раз, не зная, встретятся ли вновь.
Леандр остался на ничейной земле, на утесе, одиноко стоявшем над берегом и напоминавшем обглоданный ветрами скелет. Он строил еще одну церковь, посвященную Богоматери, и ждал, чтобы мороз выцедил всю воду из рыбы, которую оставил ему Диомидий. Спал он по-прежнему в полдень и в полночь и боялся только потерять счет времени. На этот раз поблизости не было филина, который будил бы его, и он спал, ожидая, что его разбудит полуденное солнце. Но однажды его разбудило не солнце. Разбудило его прикосновение к горлу чьих-то пальцев. И чье-то дыхание, пахнувшее вином, настоянным на петрушке, заставившее его окончательно очнуться от сна и открыть глаза. Возле здания, которое он строил, стоял оседланный конь с красными копытами, а рядом с ним на снегу лежала огромных размеров сука, которую тут же кто-то позвал по имени. Имя суки было Пичка. Так окликнул ее незнакомый голос, и она подошла к Леандру. Леандр увидел склонившихся над собой суку, от которой тоже пахло настоянным на петрушке вином, как будто и она была пьяна, и огромную голову с седыми, как мыльная пена, волосами. Леандр тут же понял, что рядом с ним присел на корточки Исайя.
– Давно я о тебе слышал, – сказал ему человек с саблей, – и сейчас ты узнаешь, зачем я тебя ищу и почему тебя выбрал. Я не такой охотник за головами, который сносит головы с плеч ради забавы или выгоды. И воюю я не за турок и не за немцев. У меня своя цель. Ты не мог не слышать, что делают с отсеченной головой. Заставив человека таким манером расстаться с жизнью, кладешь его голову в мешок и идешь с ней в первую же корчму, ставишь на стол, причесываешь, чтобы хорошо выглядела, и начинаешь пить. Пьешь три дня и дожидаешься. Ждешь, упорно ждешь, а на третий день голова на твоем столе вскрикивает. Три дня ей нужно для того, чтобы понять, что она мертва. А некоторым требуется и больше. Но это дано не каждой голове и не каждой сабле. Нужно быть ловким, как я, и уметь выбрать хорошую шею с высоко поставленным кадыком, таким как у тебя, который просто создан для сабли. Наверняка это тебе уже говорили, и я уверен, что всадники с саблями так и вьются вокруг тебя, удивительно, как ты еще жив, мне просто повезло. Тебе не нужно бояться: я не мясник, рука у меня легкая и быстрая – могу на лету птицу поймать, пчелу надвое рассечь. Не будь я таким, из меня давно бы росли не волосы, а трава. Ну-ка скажи что-нибудь, чтобы я потом по голосу смог тебя узнать.
Но в этот момент Леандр от ужаса лишился голоса. И это спасло ему жизнь. Он на пальцах попытался показать Исайе, что не может говорить, Исайя вскочил как ошпаренный, взмахнул саблей и отсек Леандру ухо, но Леандр не вскрикнул. Крик остался внутри его горла – ждать каких-то других времен. Он будто окаменел. Тогда человек с саблей плюнул, бросил в снег серебряную монету и поскакал. На ходу он прокричал:
– Вот тебе за ухо. И за то, что с этого дня тебя будут звать одноухим… Теперь ты меченый, и я легко узнаю тебя, если дар речи вернется к тебе.
Люди бывают разных сортов в зависимости от того, что им хочется забыть. Леандр неподвижно стоял возле своей стройки, не узнавая ее. Он понимал, что долго бродил и плутал, но все это время его душа стояла на месте. Он вытащил из сумки корку сухого хлеба, которую еще в монастыре на берегу озера намочил в уксусе, а потом высушил. Сейчас он увлажнил корку водой, добытой из растопленного в ладонях снега, и получил пригоршню хорошего уксуса, которым умылся. После этого Леандр осмотрелся по сторонам. Подо льдом текла вода, и он прислушался к ее голосу. Разбил лед в одном месте и прошептал несколько слов. Голос воды повторил все слово в слово. Леандр улыбнулся. Он произнес одно слово по-гречески: «Теотокос», и вода повторила греческое слово.
«Знай я латынь, – подумал Леандр, – мог бы научить воду говорить на латинском». Вода была как попугай. Она умела учиться. «Внутренняя сторона воды», – подумал Леандр. Тут над ним пролетела птица фуга, которая издает страшную вонь и этой вонью на лету убивает других птиц. Она заставила Леандра очнуться от кошмара или зачарованности; будто спросонья, он взглянул на свое строение, дар речи вернулся к нему, и он продолжил работу, будто ничего не случилось. Закончив церковь, он освятил ее так же, как предыдущую, и в памяти жителей того края она осталась как Мильков монастырь.
Отступая дальше, в сторону Дуная, где-то неподалеку от Смедерева Леандр нашел своего товарища, изнуренного и затерянного среди беженцев, которые толпились на берегу, не зная, как перебраться через реку. Леандр с Диомидием съели коня, потом Леандр нанял для своего товарища лодку и послал его на другой берег, на австрийскую территорию, с дюжиной дукатов и распоряжением подготовить под Сланкаменом, в Среме, фундамент и материалы для новой церкви. А сам остался на берегу Дуная и, пока народ, расхватав все, что хоть как-то годилось для переправы, тонул во взбесившейся реке, которая, как говорят, течет прямо из рая, начал неподалеку от Гроцке в стороне от воды возводить свою третью церковь. Строил он ее в Раиноваце из тесаного камня, а посвятил Рождеству Богородицы, и чем выше была стена, тем труднее было ему, одинокому и усталому, дотащить камень до нужного места. Иногда он бросал взгляд на другую сторону Дуная, где лежали на берегу лодки беженцев, напоминавшие отсюда беспорядочно разбросанные туфли. Работа шла все медленнее и медленнее, последние камни Леандр, уже совершенно выбившийся из сил, поставил в верхней части церкви гораздо позже, чем предполагал. Теперь ему стало ясно, что бывает не только два вида людей и зверей, живущих разным ритмом. Его собственные руки жили и реагировали с разной быстротой. Заканчивая постройку церкви, он заметил, что правая рука отстает от левой. Казалось, будто в нем самом текут два времени, венозное и артериальное, которые не смешиваются между собой. В эти дни камень раздробил ему безымянный палец на левой руке. Церковь была готова, но к тому моменту, когда турки вышли к Дунаю, у Леандра не оставалось ни сил, ни времени спуститься вниз. Из своего укрытия он видел, как всадники влетели на берег реки. Они не вылезали из седла – это ему было известно – более шестидесяти часов, и сейчас, выходя к границе враждебной империи, многие спали, вцепившись зубами в гривы, а кони не засыпали под ними только потому, что их члены были завязаны волосом из хвостов. Было видно, как они просыпаются, почувствовав запах большой воды, въезжают в реку, чтобы напоить коней, мочатся, не вылезая из седел. Леандр представил, как они будут убивать его этими политыми мочой руками. Видел он и других турок, которые верхом въезжали в его церковь и рассматривали следы от раздробленного пальца Леандра, думая, что кто-то уже опередил их в убийстве и грабеже. Видел он и то, что они подожгли здание. Выждав, когда огонь разгорится сильнее и турецкие всадники, спасаясь от дыма и жара, будут вынуждены отъехать в сторону, Леандр вылетел из дверей церкви, промчался мимо обнаженных сабель и бросился в воду. Он плыл, зажав во рту палец, чтобы река не высосала кровь, турки стреляли в волны, а он в воде потел от напряжения, боли и страха. Когда он оказался на другом берегу, уже наступила ночь, но было светло, как днем. У него за спиной, на берегу Дуная, горела его церковь в Раиноваце, и огромные раскаленные куски камней летели один за другим вниз и обрушивались в воду, освещая оба берега и с шипением затухая в волнах.
На новом берегу он лег в грязь среди камыша и заснул. Ему снилось, что в ухе, которого у него нет, он носит серьгу и что он плетет корзину из тени тростника, чтобы ловить ею горящих птиц. Проснулся он в тени облака, на границе христианской империи, без пальца и уха, голодный, но теперь ему не надо было прятаться и убегать, как раньше.
«Да, – подумал он, поднимаясь из грязи, – трубка, изгрызенная говорящим по-немецки, выглядит совсем не так, как та, которую курят, говоря по-турецки».
С расстояния в один день хода он слышал бой часов и звуки колокола на башне в Сланкамене, однако, добравшись до города, не смог найти Диомидия. Чудом обнаружил его, закованного в кандалы, в тюрьме. Иезуиты не позволяли строить церкви по восточно-христианскому канону, и поэтому Диомидий не смог заложить фундамент и заготовить строительные материалы без специального разрешения из Вены. А пока он считался личностью под подозрением, и Леандру стоило большого труда выкупить его из заключения. Не сделав того, что задумали, стояли они друг против друга, наконец-то в безопасности, но совершенно отчаявшиеся и затерянные среди толпы беженцев с юга, которые волнами захлестывали берега Дуная до самого Будима. Увидев это, Леандр отправился к иезуитам и потребовал разрешения на любую церковь по любому канону, потому что самым главным для него было строить, а все остальное казалось не столь уж важным. Он получил ответ, что деньги на строительство церкви, разумеется, можно пожертвовать сразу, но монах Восточной христианской церкви должен сначала отказаться от своей первоначальной веры, притом что начать строить он сможет только после того, как будет принят в новую, единственно истинную, как ему сказали, католическую, папскую, веру, а на это потребуется время.
Услышав это, Леандр впервые решил ждать. Зима была в самом разгаре, звезды, крупные, как грецкие орехи, не мерцая, блестели в синем ночном небе, две армии на зимних квартирах дожидались весны и лета, ухо и палец у Леандра зарастали и болели на два голоса, напоминая звук двойной свирели. Не успели толком отдохнуть, как наступил июль, время, когда вина нужно беречь от грозы. Войска начали последние приготовления к предстоящим боям, а одноухий и его товарищ поставили посреди сланкаменского поля палатку, купили арбузов, залили их ракией, чтобы они размякли, наловили рыбы и стали ждать. И когда орды турок и татар перешли Дунай и невиданным по мощи ударом заставили пасть Белград, направившись далее в Срем, Леандр продолжал ждать, кто первым покинет Сланкамен: иезуиты или он сам. Спасаясь бегством на север по Дунаю на лодках, пробрались монахи из монастыря Раваница, неся с собой тело сербского князя Лазара Хребляновича, царя-святого, за ними монахи из Шишатовца с мощами деспота Стевана Штиляновича, а монах Ириней Захумский и его товарищ продолжали ждать. Потом по Дунаю в сторону Будима и Вены проплыли монахи из Крушедола с мощами последних Бранковичей и монахи из Хопова с мощами святого ратника Теодора Тирона, а Леандр и Диомидий Суббота продолжали сидеть посреди сланкаменского поля и ждать. Когда из опустевшего Сланкамена ушли и иезуиты, Диомидий наконец смог начать подготовительные работы. И опять, когда они начали строить на сланкаменском поле маленькую церковь Пресвятой Богородицы, те преимущества, которые они приобрели, бежав от турок, растаяли, и у них осталось для работы только три-четыре дня. Когда на ней зазвонил колокол и все было закончено, Леандр обнял своего друга и простился с ним. С сожалением он сказал ему, что теперь им придется расстаться. Теперь Леандр будет работать один. Следующую постройку Ириней Захумский намеревался воздвигнуть в тех местах, откуда был родом, а это означало, что ему придется снова перебраться через Дунай, пройти через расположение австрийской армии, пробраться между передовыми отрядами турок и проникнуть в ее тылы. Когда Диомидий спросил своего товарища, не сошел ли он с ума, решив возвращаться туда, откуда они еле выбрались живыми, Леандр вместо ответа нарисовал ему на прибрежном дунайском песке всего одну букву.
После расставания Диомидий направился в Будим и возвел там прекрасное здание, которое стоит до сих пор, а Леандр еще раз переплыл Дунай и незаметно проник к туркам в тыл, держа путь в Боснию, где собирался в Дреновице выстроить храм Богородицы Млекопитательницы. Однако как раз в это время после страшного поражения под Сланкаменом 19 августа 1691 года, где погиб и могущественный Мехмед-паша Чуприлич, турецкая армия, как огромная волна, покатилась от Дуная назад к югу. Снова, только в обратном направлении, она бешено сметала все на своем пути. Так Леандр еще раз оказался среди сабель, опять в том же положении, в котором постоянно находился и до сих пор: он бежал и строил, строил и бежал.
Есть такое явление, которое можно было бы назвать водописью рек. У каждой реки как бы свой почерк: реки выписывают отдельные буквы и оставляют сообщения, которые видны только птицам, поднимающимся на большую высоту. Что-то похожее за время своих путешествий написал и Леандр. Те церкви, которые он построил и оставил после себя, обладали необычным свойством. Их соединяла одна совершенно правильная линия, а отыскать их было проще всего с помощью определенной траектории, которая представляет собой увеличенные до невиданных размеров очертания греческой буквы Θ, с которой начинается слово Богородица. Это была та самая буква, которую Леандр выучил на своем первом и единственном уроке письма в ранней молодости и которую он узнал на иконе из Пелагонии. Так он оставил после себя запись на землях между Жичей, Моравой, Смедеревом, Сланкаменом и Дреновицей, изобразив на огромном пространстве своей родины единственную выученную им букву единственным доступным ему способом – топором плотника.
2
После всех скитаний и трудов, досыта наевшись пота и страха от мысли о саблях двух воюющих армий, напившись чая, хорошего лишь для глухих на постоялых дворах, где брань была неизбежным блюдом, с изъеденными молью волосами, неграмотный, безухий и беспалый, вернулся Леандр к отцу в Белград, в котором, как он слышал, снова стояла австрийская армия. Он возвращался в город в дождливое время года, давя ногами постоянно попадавшихся ему на дороге и трещавших, как стекло, улиток. Он возвращался в Белград и думал о том, что, в сущности, совершенно не знает своего отца.
Нашел он его живым, но в полном одиночестве, постоянно разговаривающим с каким-то своим никому не известным и давно умершим сверстником. Сыну он обрадовался как-то отстраненно:
– Ты стареешь, как вино или бухарский ковер, – чем старее, тем лучше. Смотри только, чтобы не стать слишком старым для учения.
Вечером, лежа в подвешенной к потолку рыбачьей сети, отец в мыслях и воспоминаниях исправлял чуть не каждое слово, сказанное им в молодости. Ему хотелось заново пройти всю свою жизнь, все годы и десятилетия, перебрать все вопросы и все ответы, исправить их везде, где нужно, и посмотреть, какой была бы она с учетом всех этих исправлений.
А по утрам он уходил в плавучую больницу, стоявшую на якоре возле берега Савы, где у него были какие-то таинственные дела. Он был грамотным и всегда вместо буквы «а» ставил крестик, но научить Леандра читать и писать не умел. Он водил его в церковь Ружица учиться петь псалмы, говоря при этом: «По одежке протягивай ножки». А Леандр, он же Ириней Захумский, как это выяснилось в церкви, умел петь несравненно лучше других. Однако отец в связи с этим не выразил никакого удивления, так же как, впрочем, и интереса к тому, что происходило с сыном все эти годы, пока его не было в городе. Одним словом, отец и сын ничего друг о друге не знали.
Со временем Леандр заметил, что у отца нет никакого определенного имени, а прохожие, как знакомые, так и незнакомые, окликают его первым пришедшим им на ум и он одинаково отзывается на любое. Казалось, что отец просто завален именами, что он почти исчез под всеми названиями, которые люди навешивали на него, иногда просто чтобы его унизить. На таких отец ему всегда указывал, предупреждал: есть люди, которые всю жизнь рубашку через рукав выворачивают, от них подальше держись. Он учил Леандра вязать морские узлы и, латая рыбачью сеть с множеством красных узелков, говорил:
– Погляди на эти узлы и узелки, они приспособлены так, что веревка сама держит себя за хвост и не дает узлу развязаться. Как ни тяни, он не поддастся, потому что сам к себе прилагает усилие. Так же и с людьми. Их пути связаны такими узлами, что они сохраняют по отношению друг к другу видимое спокойствие и неприкосновенность границ, однако на самом деле напряжены до предела, как узлы сети, когда ее, полную рыбы, вытягивают из воды. Потому что каждый делает то, что должен, а вовсе не то, что бы ему хотелось.
К примеру, ты, сынок, ведь ты круто замешен. У тебя сильная кровь, тебе многое по плечу. Однако этого недостаточно. Тебе и всему твоему колену предопределено не царствовать, а подчиняться и батрачить. И вам все равно, на кого придется работать – на турка или немца. Не сможешь ты и запеть то, что хочешь, твоим умом кто-то пользуется, как шарманкой, заставляя его петь…
Не веря такой судьбе и удивляясь безразличию отца к тому, что происходило с ним все эти годы до возвращения в Белград, Леандр снова стал время от времени браться за свой плотницкий топор. Пока что он делал это по-своему и с удовольствием. Все чаще ходил он смотреть, как поднимается вновь отстраиваемый город. Он словно выходил из воды, рожденный мыслью Леандра, нарисованный его взглядом.
Сидя на берегу реки в крепости, он обычно следил глазами за крыльями какой-нибудь стремительно падавшей вниз птицы, а потом позволял своему взгляду носиться вместе с ней над возрождающимся городом, чьи каменные зубы прорастали из земли по берегам двух рек. Ничто не ускользало от оседлавшего птицу взгляда, ничто не оставалось незамеченным, и сеть, сотканная из птичьего полета, постепенно оплела весь старый город, каждый его уголок, а Леандр, дрожа от нетерпения, как будто заглатывал каждую мелочь, которой касался его взгляд. Он видел башню Небойши, отражавшуюся сразу и в Саве, и в Дунае, через окна которой насквозь можно было увидеть немножко неба на другом берегу, которое она заслоняла собой. Взгляд парил над белградскими колокольнями, чей звон слышали две империи, а когда поток воздуха проносил птицу через только что построенную в честь покорившего Белград Карла VI триумфальную арку и птица, испугавшись в этом ущелье, взмывала ввысь, взгляд взлетал вместе с ней, стараясь не отставать от ее крыльев, поднимался к церкви Ружицы и дотрагивался у городских ворот до бившего в барабан глашатая, лицо которого нельзя было разглядеть, но зато можно было пересчитать все пуговицы на его одежде, сверкавшие на солнце. Взгляд Леандра, замирая от страха, падал к подножию крепости, туда, где начинались пастбища, и он видел, что коровы, сойдя вниз по каменным ступеням, влезли в огород возле крытого соломой домика и начали щипать там лук-порей, которым будет пахнуть их завтрашнее молоко. И опять в глазах мелькала синяя вода Савы, ряды красивых новых домов, латунные ручки у входа, за которые держится тот, кто очищает обувь о металлическую решетку под ногами. Затем он неожиданно оказывался над Панчевом и видел место, поросшее горькой травой, которую стада обходят стороной. Здесь можно было почувствовать, как ветер возвращает воду Дуная назад, в сторону маршировавших строем солдат, чьи штыки блестели так, что казались мокрыми. В городе, который и австрийцы и сербы укрепляли ускоренным темпом, было много часов, перекликавшихся друг с другом над резиденцией градоначальника, имевшей столько окон, сколько дней в году. Новые лавки ломились от изобилия товаров, над церквами блестели кресты трех вер, дворы с красивыми оградами привлекали соловьев с обоих берегов Савы, а мимо садов проносились коляски, въезжали под ливень, накрывавший всего две-три улицы. Потом на глаза опять попадалось небольшое облако, немного камыша и тумана, плывущего над Савой и впадавшего в более глубокий и быстрый туман над Дунаем. На другой стороне виднелись косые солнечные лучи, пронзавшие лес, и Леандр чувствовал их дымящийся, то холодный, то горячий, запах. И снова взгляд скользил по городу: он видел, как рабочие заканчивают строительство дубровницкой церкви – плотник, взмахнув топором, вонзал его в дерево, но звук удара слышался лишь после того, как топор снова взмывал вверх, так что птица могла пролететь между самим звуком и его источником. Потом Леандр видел, как ветер рассердил птицу, унеся ее далеко в сторону от нужного ей направления, и как внизу под ней забили в колокол, но звук донесся немного позже, как будто он был плодом, оторвавшимся от своего металлического черешка. Видел, как этот звук дрожит, перелетая вместе с птицей через реку, и как встречается с австрийскими армейскими лошадьми, которые прядают ушами на лугу по ту сторону Савы. А потом он мог проследить за тем, как звон, похожий на тень от облака, достиг на пути к Земуну группу пастухов и как они, услышав его, повернули свои маленькие головы в сторону Белграда, который уже опять погрузился в тишину на своей стороне реки. А потом птица своим стремительным полетом пришивала к небу, как подкладку, тот мир, в котором, словно пойманный сетью, лежал Леандр. Потому что было достаточно открыть лишь одни городские ворота, и в Белград ворвалась бы турецкая конница и вооруженные саблями охотники за головами, чтобы в мгновение ока превратить эту сокровищницу, незыблемо вставшую на границе их мира, в развалины и дым. Леандр не знал, даже не мог предположить, что он был последним человеком, рассматривавшим, сидя в Белградской крепости, город, который спустя всего несколько лет должен был исчезнуть бесследно и навсегда.
В октябре того же года отец взял Леандра с собой посмотреть на приезд русских. Леандр ожидал увидеть всадников с копьями, всунутыми в сапог, но вместо армии увидел сани, запряженные тройкой лошадей, из которых вышел один-единственный человек в огромной шубе. В ноздри незнакомца были вставлены два стебля базилика. Он вылез из саней и сразу прошел прямо в особняк митрополита. За ним последовал его спутник с сундуком и иконой. Больше никого не было.
– Он будет твоим учителем, – сказал отец. – Он тебя научит писать. Он потребовал, чтобы к нему прислали всех, кто поет в церкви псалмы. Не беспокойся, кроме тебя есть и другие безграмотные, которым война спутала всю жизнь. И они не намного моложе учителя. Но одно ты должен запомнить: грамотный смотрит в книгу, ученый смотрит на мудрого, а мудрый смотрит или в небо, или под юбку, что может и неграмотный…
Так Леандр начал изучать письмо, счет и основы латыни. За время его учебы на глазах своих учеников Максим Терентьевич Суворов – так звали русского учителя – потерял все волосы. Его лоб от какого-то внутреннего неподвижного напряжения собрался в складки, как носок, а кожа истончилась настолько, что голубой цвет глаз просвечивал через опущенные веки. Во время уроков за щеками виднелся движущийся красный язык, а на переменах можно было хорошо рассмотреть, как язык дрожал где-то под ушами от украинских ветров, бушевавших во рту русского.
– Все мы здесь находимся между молотом и наковальней и месим крутое тесто, – говорил он обычно своим ученикам на непонятном полусербском языке, который, как считалось, был языком его царя. Только на уроках латыни этот иностранец на некоторое время освобождался от страха и вдохновенно учил их искусству запоминания, мнемотехнике, разработанной на примерах речей Демосфена и Цицерона, для чего использовал большую тетрадь, на которой, как подглядел Леандр, было написано: Ad Herennium. Чтобы запомнить текст, следовало, как рекомендовал русский учитель, вспомнить, как выглядел фасад одного из часто попадавшихся на пути зданий, внешний вид которого застревал в памяти. Затем нужно было представить себе, что по порядку открываешь все окна и двери этого здания и в каждый проем, включая бойницы или слуховые окошки, проговариваешь одну из длинных фраз Цицерона. Таким образом, мысленно обойдя все здание и произнеся перед каждым окном или дверью по одной фразе, можно было к концу воображаемой прогулки запомнить всю речь и даже повторить ее без особого напряжения. Так ученики белградской сербско-латинской школы выучили наизусть всю речь Цицерона «In Catilinam», а потом русский учитель принес им латинский перевод одной прекрасной греческой поэмы, который они тоже должны были запомнить. Эти стихи сочинил какой-то Мусей Грамматик, кажется христианин, живший чуть ли не более тысячи лет назад, и назывались они «Любовь и смерть Геро и Леандра». Поэма была написана автором на греческом, а латинский перевод, как объяснил русский, опубликован в Венеции в 1494 году. Именно благодаря этому Леандру из поэмы Мусея потомок известных каменотесов, уже безухий и немолодой, Радача Чихорич, получил свое новое, шестое по счету, имя. Вот как это было.
Русский учитель не помнил имен своих учеников. С особым трудом он выговаривал имя самого старшего из них – Радачи Чихорича. Однажды на уроке он спросил, какое препятствие стояло между двумя любовниками, Геро и Леандром (который каждую ночь, ориентируясь по свету зажженного факела, плыл, преодолевая морские волны, к ее башне). И самый старший ученик, имя которого учитель не умел произносить, предложил неожиданный ответ. Дело в том, что Радача во время поездок в Константинополь бывал на Геллеспонте, проезжал через Сест и там вместе с земляками-цимбалистами выучился петь греческую песню о Геро и Леандре, а однажды там же кто-то вместо монеты бросил ему в инструмент крохотную камею с профилем Геро. Он знал, что Европу от Азии отделяет не только вода, но и ветер, то есть время. Поэтому он ответил, что Геро и Леандра, возможно, разделяла не просто вода: им приходилось преодолевать на пути друг к другу что-то иное. При этом он думал о девушке, с которой не смог соединиться на дне лодки посреди Охридского озера.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?