Читать книгу "Хорошая мама vs Плохая мама. Я не злюсь"

Как представители белой расы ничем не превосходят представителей цветной, так и женщины по своей природе не являются более приспособленными к воспитанию детей, нежели мужчины. Однако западная культура убеждает нас в обратном: 51 % американцев считают, что детям лучше с матерями, которые сидят дома и не работают, и только 8 % говорят то же об отцах. Все прекрасно понимают, что понятия и основные доктрины материнства являются социально сконструированными, но мы принимаем их как доминирующий культурный нарратив. Многие из нас могут согласиться с тем, что современная система материнства не вполне удовлетворяет потребности женщин, и все же 83 % родителей, сидящих дома, – это мамы.

Материнство и его культурный замысел изменчивы. Сегодня в США доминирует так называемое интенсивное материнство – термин, введенный Шэрон Хейс в ее книге 1996 года «Культурные противоречия материнства» (The Cultural Contradictions of Motherhood). Она описывает такое материнство как «ориентированное на ребенка, эмоционально поглощающее, трудоемкое и финансово затратное явление». Интенсивное материнство появилось одновременно с интернетом и приобрело новый характер – быть матерью всегда и везде. Именно эта идеология заставляет родителей отслеживать продолжительность сна наших малышей через специальное приложение, нажимать кнопку «Купить сейчас», когда видим новейшую книгу по воспитанию, и проводить каждое субботнее утро на футболе, болея за своего ребенка.

Интенсивное материнство распространено повсеместно, и оно проникает в сознание как мам, так и не мам. Когда женщины пытаются противостоять продиктованным сегодняшним обществом нормам, не записывая своих детей на внеклассные занятия или отказываясь следить за ними каждую секунду, окружающие удивляются. «За тем, как вы воспитываете своих детей, следят все, кому не лень, – пишет Эула Бисс. – Как официально, так и не официально. Это делают не только другие матери, но и обычные люди: бегуны, судьи, случайные прохожие, полицейские, да кто угодно».

Элизабет, преподавательница английского языка, живущая в Сиэтле с супругом и двумя детьми, столкнулась с подобным всеобъемлющим контролем, когда на мгновение ослабила родительский «поводок». Она возвращалась из парка с детьми, когда ее пятилетний сын внезапно побежал вперед. Элизабет за долю секунды мысленно все просчитала: «Мы всего в двух кварталах от дома. Он знает, где мы живем. Это не оживленная улица. Он ведет себя спокойно и не балуется». Почти сразу же на обочине остановилась машина. Мужчина высунулся из окна и спросил, все ли в порядке. Элизабет осознает, что ей как маме довольно трудно принимать свои собственные решения касательно воспитания детей, так как она постоянно находится под прицелом сотен тысяч глаз. «В современном обществе принято ко всему проявлять повышенную бдительность», – говорит Элизабет. Возможно, тот водитель оказался просто «добрым самаритянином», обеспокоенным безопасностью маленького ребенка. Как бы то ни было, и его желание вмешаться, и нерешительность Элизабет, позволившей сыну бежать впереди, – все это результат нынешнего «интенсивного материнства». Оно убедило нас в том, что дети должны постоянно находиться под присмотром родителей.

Я рожала детей в 2010-х, и уже тогда в обществе витало множество разных вариаций интенсивного материнства. Существовало вертолетное материнство[10]10
  Вертолетное материнство – стиль воспитания, проявляющийся в гиперопеке. Термин «родитель-вертолет» впервые встречается в книге психолога Хаима Гинотта «Родители и подростки» 1969 года – там приводятся слова ребенка, который говорит, что «мать парит над ним, как вертолет».


[Закрыть]: всегда следить, всегда быть рядом. Естественное родительство: никогда не класть ребенка на пол, одевать его, спать с ним, кормить грудью до самого детского сада. Также имели место матери-тигрицы. Это явление берет начало от китайско-американских иммигрантов, их принципы воспитания в конечном итоге просочились в культурно доминирующую историю современного материнства. Быть матерью-тигрицей – значит следить за тем, чтобы дети участвовали во всех внеклассных мероприятиях, имеющих значение для академической успеваемости: уроки игры на фортепиано, школа с языковым уклоном, дополнительные занятия. Все это необходимо для того, чтобы поступить в самые престижные колледжи, устроиться на престижную работу, стать умным, богатым и продуктивным членом общества. В последние несколько лет популярность набирает мягкое родительство. Его концепция заключается в том, что родители делают паузу, когда ребенок ведет себя агрессивно, присаживаются рядом и посредством спокойных бесед пытаются выяснить причину такого его поведения. Они делают все возможное, чтобы не дать ребенку понять, что его поступки заставляют родителей лезть на стены. Но все эти методы воспитания так или иначе ориентированы на ребенка, требуют эмоциональных и финансовых затрат, о чем как раз и писала Шэрон Хейс. А где же во всем этом… мама, человек, женщина?

Независимо от выбранного подхода, современным мамам приходится нелегко. Они уходят с головой в материнство и отчаянно держатся на плаву в течение следующих 18 лет или около того: устраивают тематические вечеринки по случаю дней рождения, вдохновившись подборками в Pinterest; записывают детей на занятия скрипкой/баскетболом/испанским; оценивают плюсы и минусы веганской диеты; следят за графиком вакцинаций; выступают в роли семейного программиста, психиатра, медика, турагента, ученого, повара, стилиста, водителя, знатока дикой природы и современного оператора коммутатора («Олли, Грант звонит, чтобы пообщаться по видеосвязи!»). И помимо всех забот эти женщины, скорее всего, входят в те самые 80 % мам, которые также имеют оплачиваемую работу на полный день.

Как человек, осознавший, что материнство – это чудо социальной инженерии, я хотела бы думать, будто легко могу избавиться от вековых стереотипов. Но все же человек я очень впечатлительный и восприимчивый. «Я не читаю книг по воспитанию детей», – с гордостью заявляю я, словно представляюсь каким-то суперизвестным рок-музыкантом или что-то в этом роде. Впрочем, была одна книга, которую мы с Полом прозвали «библией сна» – та самая, с истерзанными страницами, которую я перечитывала между просмотрами телешоу на полную громкость, пытаясь заглушить крики Олли, а затем его сестры Мэй четыре года спустя, во время приучения ко сну. Потом появилась еще одна популярная книга, которую мы купили, когда у Олли были, как тогда казалось, «проблемы с поведением» в его первом детском саду. Затем я купила книгу о привередливости в еде, когда клубника и хлопья были единственным, что мог есть Олли на протяжении двух лет. Так что даже я, Мисс Антиродительский совет, присоединилась к полчищам американских мам-миллениалов, которые тратят миллионы долларов на книги по воспитанию детей и приложения для родителей, которые должны помогать им быть еще лучше.

Только став матерью, я не знала, что существует столько стереотипов о материнстве. Интенсивное материнство проникло в мир родителей настолько глубоко, что я не заметила подвоха. Это было, как говорит Одри Лорд, «неизменная данность в ткани бытия». Дети стали центром моей жизни. Им посвящены наши с мужем выходные. Как правило, в эти дни нас можно встретить на местных игровых площадках, на днях рождения других детей, в жаркие дни в общественных бассейнах или, может быть, в Оклендском зоопарке, если мы раскошелились на билеты. Мы с мужем отказались от ресторанов, потому что наши дети все равно едят только хлеб. Перестали ходить в музеи, так как сложно наслаждаться искусством, когда ты постоянно бегаешь за детьми с криком «Не трогай!», а те норовят облизать картины. Кроме того, я не отношусь к той группе мамочек, которые всячески кичатся тем, что они МАМЫ, и не придерживаюсь какого-то определенного, «правильного» способа воспитания. Умом я понимаю, что ребенок должен влиться в жизнь родителей, а не наоборот. Но так уж вышло.

Я была уверена, что готовить домашнее пюре для детского питания самостоятельно, а не покупать его в супермаркете, было моим желанием. Я с удовольствием смешивала фрукты и овощи, затем разливала готовое пюре по формочкам для льда и убирала в морозилку. Готовя детское питание, я чувствовала себя так, будто консервирую домашнее варенье или вроде того. Мне нравилось делать что-то своими руками! Вот что я реально не любила, так это мыть дурацкий миксер, но даже это не умаляло гордости за саму себя. Мол, смотрите, какая я хорошая мать – кормлю ребенка домашней едой, тщательно слежу за его питанием и здоровьем.

Носить малышей в слинге целыми днями казалось вполне логичным решением – они меньше плакали, а прижимать к груди этих теплых крошек так приятно! Я гордилась тем, что смогла родить без эпидуральной анестезии и других обезболивающих. Еще до того, как дети оказались на моих руках, я буквально жаждала страдать, лишь бы показать себя «хорошей» матерью. Говорят, что это «естественно». Натуральные тканевые подгузники получили широкое распространение в 2000-х годах, к ужасу матерей 1950–1960-х годов, которые радовались изобретению одноразовых подгузников. Знаете, что общего между тканевым пеленанием, постоянным ношением ребенка на руках, родами без лекарств и приготовлением домашнего детского питания? Это максимально трудозатратные способы быть «хорошей» матерью. Знаете, что еще я успеваю сделать, помимо этого? Ничего!

Два основополагающих постулата культурного нарратива материнства заключаются в том, что мать – единственный и основной источник родительской заботы, и только «интенсивное материнство» – правильное материнство. Однако… это не совсем так.

В средневековой Европе матери отнюдь не считались единственным родителем, по природе наделенным способностью воспитывать детей. Отцы и матери делили родительские обязанности поровну, а заботу о детях воспринимали как тяжкое бремя. Родители, которые могли себе это позволить, делегировали заботу о детях няням и кормилицам. Дети считались экономическим активом, и с шести-семи лет их могли подрядить помогать по хозяйству.

В американских колониях, где балом правили пуритане, дети находились под полным контролем обоих родителей (зачатки этой идеи присутствуют в современном интенсивном материнстве). Немногочисленные руководства по воспитанию детей того времени были написаны для отцов или иногда для родителей в целом, а не для матерей. Женщин почитали не за их родительские способности, а за плодовитость. Физический процесс зачатия ребенка и его воспитание были принципиально разными вещами.

Вплоть до промышленной революции работа и дом были единым целым, ответственностью обоих супругов. Когда семьи покинули фермы и перебрались в города, а мужчины отправились работать на фабрики, два мира разделились. Работа по дому стала уделом матерей, особенно в семьях среднего класса, вполне способных жить за счет дохода одного лишь отца. Как сейчас, тот факт, что матери заботятся о детях и доме, относительно выгоден: матери избавлены от конкуренции за рабочие места, а отцы освободились от домашних обязанностей.

По мере увеличения разрыва между работой и домом менялись и доминирующие в культуре представления о детях и матерях. Дети стали восприниматься как драгоценные, невинные существа, нуждающиеся в защите. Забота о них превратилась в «добродетель», «почетный» труд, материнство же по умолчанию было возведено в ранг героических поступков. Ко второй половине XIX века «воспитание детей» стало практически синонимом слова «материнство».

На рубеже XIX и XX веков начали развиваться различные инфраструктуры для детей. Детство стало считаться «особым временем», а это, в свою очередь, привело к созданию детских садов и благоустройству общественных парков. Все эти игровые площадки, спортивные комплексы, катки, песочницы были построены на месте пустырей и переулков, где раньше приходилось играть детям самостоятельно, без присмотра взрослых. К 1960-м годам к игровым площадкам (как и к матерям) увеличились требования. Их начали застраивать конструкциями в виде космических кораблей и животных, чтобы подстегивать развитие детского воображения.

Появление детских площадок также внесло вклад в формирование интенсивного материнства под лозунгом «Играйте с детьми! Это весело!». Лично я не считаю детские площадки веселыми. Иногда там можно встретить подругу-маму, но это, как правило, случается раз в сто лет. И если же звезды сошлись, то вдоволь пообщаться с ней все равно не получится, так как нельзя ослаблять бдительность. Даже с Мэй, у которой пока что не было замечено каких-то особенностей, связанных с нервной системой. Однако как только она подросла и стала более самостоятельной, я на собственном опыте (дважды) убедилась, что, если не следить за ней каждые пару минут, она обязательно куда-то улизнет. Вот поэтому я надеваю на Мэй одежду с неоновыми вставками.

Я кажусь чрезмерно контролирующей мамой? Поверьте, я не всегда была такой. Олли было два, когда детская площадка превратилась для меня в настоящее минное поле. Приходилось быть максимально внимательной, чтобы вовремя напомнить Олли о том, как правильно взаимодействовать с другими детьми. Я видела, как родители смотрели на меня с видом вроде: «Боже, успокойся, с ним все в порядке». Но они не знали, что случится, если я ослаблю бдительность хоть на мгновение, отвлекусь на кофе и заговорюсь с кем-то из приятельниц. В этот самый момент Олли заезжал локтем в лицо какого-нибудь ребенка и валил его на землю. Далее следовали плач, извинения, эмоциональный срыв, побег с детской площадки, полное изнеможение, разочарование, подавленность, а иногда и ярость.

Родители, бросавшие на меня косые взгляды, не знали, что произойдет, если я стану одной из французских мамочек, о которых пишет Памела Дукерман в своей книге «Воспитание ребенка». О тех, которые не «перебарщивают» с воспитанием, в отличие от американских матерей. В моей голове столько осуждающих голосов! Французская мамочка говорит: «Расслабься. Позалипай в телефоне, поговори с подругой, выпей кофе, передохни. Ты не должна следить за ним каждую минуту. Детская площадка на то и нужна!» Хотелось бы мне отдать своего ребенка этим крутым французским мамочкам и посмотреть, как они запоют через час.

Только сейчас, когда Олли уже девять лет, а Мэй исполнилось пять, я позволяю себе немного больше свободы. Могу выпить кофе, сидя на скамейке с подругой, если повезет, и никто из ее детей в очередной раз не заболел конъюнктивитом. Но, как правило, беззаботный «французский» настрой не длится долго, потому что кто-то из моих детей обязательно попросит поиграть с ними. И вот я уже спешу забраться на вершину веревочной крепости, изображая пирата. Так что, увы, никогда не быть мне расслабленной французской мамочкой.

Для меня, как для американки, такой «французский» стиль воспитания кажется неестественным, но если мы обратимся к американским нормам воспитания столетней давности, удивимся еще больше. В одном из разделов брошюры правительства США под названием «Уход за младенцами», изданной в 1917 году, написано следующее: «Правило, согласно которому родители не должны играть с ребенком, может показаться суровым, но оно, без сомнения, призвано обезопасить ваших детей».

По мере того как трансформируются культурные нормы, меняются и ожидания в отношении родителей. Сегодня «интенсивное материнство» побуждает нас лепить из наших малышей высоконравственных, умных и правильных детей, как в девятнадцатом веке, и таких же творческих, дружелюбных и талантливых, как дети двадцатого. Не говоря уже о том, что в наше время ко всем этим чертам характера добавляются эмоциональный интеллект, открытость и доброта.

Родители не играют со своими детьми – это не просто какая-то давно забытая легенда, это то, что я помню из своего собственного детства. Конечно, родители могли сыграть со мной в карты, но они никогда не вырезали мне бутерброды в виде сердечек, не строили крепости и не развлекали меня часами всякой ерундой. В своем эссе «Новый кризис среднего возраста» (The New Midlife Crisis) Эйда Кэлхун напоминает, что родители многих современных матерей и отцов, родившихся в 1965–1980 годах, не считали важным целенаправленно участвовать в повседневной жизни своих детей. Кэлхун пишет: «Одна представительница поколения X поделилась со мной, что ее мама-бумер[11]11
  Поколение бэби-бумеров – люди, рожденные в период между 1945 и 1961 годами, когда произошел послевоенный бэби-бум. Их главными ценностями являются стабильность, семейность и непоколебимая уверенность в том, что будет завтра, послезавтра и даже через год.


[Закрыть], приехав к ней в гости, была по-настоящему озадачена. “Почему ты играешь с детьми? – спросила она. – Мы с отцом никогда с вами не играли”».

Автор, ученый и основатель Demeter Press, первого издания, посвященного материнству, репродукции, половой жизни и семье, Андреа О’Рейли называет такой тип родительства поколения бумеров 1980-х годов «родитель-опекун». Автор и профессор Татьяна Таксева описывает подобный принцип воспитания детей как «по большей части свободное родительство, при котором матери и отцы отправляли своих детей играть на улицу, практически не неся никакой ответственности за их развлечение».

Я родилась в 1981 году у родителей-бумеров и принадлежу к так называемому пограничному поколению (речь идет о микропоколении, родившемся с 1979 по 1983 год, между поколением X и миллениалами). Когда мои родители прилетают из Филадельфии в область залива Сан-Франциско, чтобы навестить меня и мою семью, я всегда им рада. Мы крепко обнимаемся, стоя в аэропорту, и я думаю, что хотела бы переехать к ним поближе. К третьему дню разница между нашими подходами к воспитанию становится очевидной. Я сижу на полу в гостиной, играю с Мэй, болтаю с ней, хвалю и целую. Олли в своей комнате играет в лего. Мои родители наблюдают за тем, как я развлекаю Мэй, сидя на диване. Они совершенно счастливы лишь изредка общаться со своими детьми, не погружаясь в их жизнь с головой.

«Поиграйте с ними, – мысленно умоляю я. – Побудьте “веселой бабушкой” и “веселым дедушкой”». Но они этого не делают, хотя часто присылают внукам подарки и всем сердцем их любят. Не знаю, почему жду большего, ведь мои мама и папа никогда не были «веселыми родителями». И это меня не беспокоило. Я всегда чувствовала себя любимой, защищенной, важной и обожаемой. Мы с родителями развлекались так, как нравилось им самим: с мамой собирали пазлы и играли в классики, с папой гоняли мяч и играли в карты. Большую часть времени я была предоставлена самой себе: я могла часами бродить по окраинам Западной Филадельфии, играя в детектива и собирая «улики» – осколки от стеклянных бутылок из-под пива.

Спустя десятилетия, проанализировав все то, чего нам не хватало в детстве, мы выросли и стали поколением интенсивных матерей, которые знают все плюсы и минусы шести брендов автокресел. Для того чтобы справляться с колоссальными требованиями к современным матерям, требуются знания едва ли не университетского уровня, за которые еще и приходится платить. Матери должны быть готовы вникнуть в этот трудоемкий и дорогостоящий процесс.

Сегодня по телевизору не раз за день вы можете увидеть рекламные ролики, в которых создается радужный образ того, как должно выглядеть материнство. Однако это выглядит нереалистично. Представьте себе рекламу стирального порошка: мать стирает одежду своих детей – футбольную форму, перепачканную в траве, и платье, грязное после игр на заднем дворе. Согласно этой рекламе, «хорошая» мать обязательно должна записывать своих детей в спортивные секции и позволять им кататься в грязи, несмотря на то, сколько времени и сил ей придется потратить на стирку. Предполагается, что именно мать занимается стиркой. В их частном доме также есть все признаки финансового успеха среднего класса: стиральная машина, сушилка и задний двор. На самом же деле, когда мамы, придя после работы или переделав кучу дел по дому, увидят эти перепачканные вещи, они будут возмущены. Неважно, демонстрируют ли они свой гнев или нет, ведь: «Как же так?! Я же только постирала их!» или «Мне нужно приготовить ужин, погладить костюм мужу, а теперь еще и стиркой надо заниматься?!».

В своем эссе под названием «Как современное потребительство формирует интенсивное материнство» (How Contemporary Consumerism Shapes Intensive Mothering) Татьяна Таксева называет интенсивное материнство «привилегированной идеологией», которая предполагает, что у большинства мам есть лишние деньги и они могут потратить их на своих детей. По ее мнению, матери из рабочего класса и малоимущие могут не иметь финансового потенциала предоставить своим детям те же возможности, что обеспеченные матери. Однако реклама внушает им такие же постулаты, что и остальным женщинам вне зависимости от дохода. Нереалистические картинки заставляют матерей всех социально-экономических слоев бороться с чувством неполноценности, вины и, возможно, гнева, ведь они бы хотели дать все эти блага своим любимым детям, но у них не всегда на это есть ресурсы.

В одном из интервью мама по имени Зара рассказала, что постоянные требования к матерям не сразу привели ее к эмоциональному истощению и приступам гнева. Заре исполнилось 30 лет, когда они с мужем взяли на патронатное воспитание[12]12
  Патронатное воспитание – это когда семьи организуют свой детский дом (частную сертифицированную организацию), куда социальные службы направляют детей. Услуги таких приемных родителей оплачиваются государством, и они не получают прав на опеку.


[Закрыть] двух девочек 8 и 4 лет. Еще будучи студенткой колледжа, Зара с супругом решили, что, поженившись, обязательно будут помогать детям, нуждающимся в опеке. «В то время мы были идеалистами», – смеется Зара. Будучи учителем, ей хотелось взять под свое крыло каждого ученика, который находился у патронатных родителей. Поэтому, создав семью, они с мужем решили таким образом помогать детям.

Зара является представительницей Южной Азии, а ее муж – турок. Они принадлежат к среднему классу, исповедуют ислам и проживают в Миннеаполисе, штат Миннесота. Вначале муж Зары работал на полную ставку менеджером проектов в сфере технологий, а она корпела над докторской диссертацией по разработке учебных программ.

Зара рассказывает, как они делили заботу о детях и домашние обязанности в начале своего родительского пути: «Разделение труда в нашей семье происходило равномерно, так как мы оба на тот момент были заняты полный рабочий день». Зара и ее супруг составляли расписание, согласно которому определяли, кто будет готовить еду, отвозить и забирать детей из школы. Зара рассказывает: «Поскольку я на тот момент училась в аспирантуре, мой график был более гибким, поэтому в распоряжении было больше времени на детей в течение недели». Если, например, в течение дня Зара занималась делами дочек, то ее муж посвящал им вечер, тем самым позволяя жене заняться работой.

Но затем девочки стали оставаться на внеклассных занятиях до шести часов, и супруги поняли, что начали проводить с ними гораздо меньше времени. Им пришлось что-то менять в своей жизни. «Поскольку я зарабатывала меньше, чем мой муж, да и не так горела делом, то решила взять академический отпуск».

Зара была образованной женщиной, стремящейся построить хорошую карьеру. Она никогда не хотела быть матерью-домохозяйкой, но, несмотря на это, сделала «выбор», оставив работу, чтобы больше времени отдавать материнству, то есть «быть хорошей матерью». Решение Зары в какой-то степени можно назвать «логичным», так как она не была основным кормильцем в семье. Но если посмотреть на все семьи, которые делают подобный «выбор», становится ясно, что это не просто «личное решение», а устоявшаяся в обществе модель семьи, согласно которой есть один работающий родитель (почти всегда отец) и родитель (почти всегда мать), сидящий дома, занимающийся воспитанием и домашними обязанностями. Это уже исторический факт. Это не ставится в вину отцам. Но это повод нам задуматься над разделением родительских обязанностей и попробовать изменить сложившийся порядок, попросив наших партнеров о помощи.

В половине американских семей опорой и добытчиком является именно отец. Но в эту статистику также входят матери-одиночки. А если их исключить и рассматривать женщин, состоящих в браке, то лишь 20–30 % являются источниками основного семейного дохода. Понимая, что это может отразиться на их карьерном росте и развитии, матери зачастую добровольно, а кто-то вынужденно, находятся подле детей сутки напролет. Немаловажной причиной также является разрыв в оплате труда, который существует во многих странах мира. В США женщины в среднем зарабатывают 82 цента на каждый доллар, заработанный мужчинами. Мигрантам платят и того меньше.

Материнство еще больше снижает желание женщин зарабатывать. В дополнение к 18-процентному «штрафу» за то, что вы женщина, вы получаете еще 13-процентный «штраф» за материнство. В США матери в среднем зарабатывают всего 69 центов на каждый доллар, заработанный отцами. И если у матерей зарплата уменьшается с каждым новым ребенком, то папы получают «бонус отцовства» – их зарплата растет с появлением детей. Согласно одному британскому исследованию, рост зарплаты отцов составляет 21 %.

Женщине даже не обязательно быть матерью, чтобы страдать от «штрафа» за материнство. В 2019 году немецкий исследовательский институт провел исследование на тему гендерной дискриминации среди соискателей. Согласно полученным данным, бездетные замужние женщины получали меньше всего обратных звонков от потенциальных работодателей. Это доказывает, что потенциальная беременность и последующее рождение ребенка рассматривается как ограничение продуктивности женщин и приводит к «существенной дискриминации при приеме на работу». Один факт того, что женщина потенциально станет матерью, может стоить ей рабочего места.

В зависимости от различных факторов, включая расу, социальный класс, географическое положение, сочетание гендерного разрыва в оплате труда и «штрафа» за материнство приводит к тому, что мамы теряют от 10 500 до 98 000 долларов в год. Женщина не чувствует удовлетворения от работы, так как ее труд не оплачивается по достоинству. Это все сваливается в пыльный «подвал» материнского гнева, когда супруги решают, что маме «имеет смысл» пожертвовать своей карьерой (всего на год… или два… или навсегда), чтобы быть дома с детьми.

«Обстоятельства на всех уровнях заставляют матерей постепенно возвращаться к их традиционной гендерной роли», – сказала Роберт-Джей Грин, профессор Калифорнийской школы профессиональной психологии в Сан-Франциско, в интервью газете The New York Times. «Как только у пары появляются дети, общество начинает давить, заставляя делить труд». Проблема в том, что изначально в семье не обговаривают свои индивидуальные предпочтения относительно того, кто какую работу хочет делать, в том числе и по дому.

Для многих матерей, состоящих в браке, проще сидеть дома с детьми, чем попытаться сохранить оплачиваемую работу и справедливо разделить домашние обязанности с супругом. Так или иначе, работа основного родителя, которым чаще всего является мама, – ежедневный и невидимый для многих труд.

Например, были ли расписания, составленные Зарой и ее мужем, чтобы грамотно разделить домашние обязанности, сбалансированными? Этим занималась Зара. «В противном случае моему мужу и в голову не пришло бы уделить время домашним обязанностям, – призналась она. – Я заношу определенные дела, связанные с детьми, в наш общий гугл-календарь и отмечаю, кто и за что отвечает». Для более загруженных недель Зара создает гугл-док, которым делится с мужем. В нем она указывает встречи, тренировки, их рабочий график, планы по питанию и другие обязанности, связанные с уходом за детьми.

Неудивительно, что когда Зара взяла академический отпуск, разделение домашних обязанностей в ее семье стало еще более несбалансированным. «Вся работа легла в основном на мои плечи, но… он все-таки помогал». По расписанию муж Зары готовил еду три-четыре раза в неделю и убирал со стола после ужина. Супруг приложил максимум усилий, чтобы внести свой вклад, но рельсы, по которым несется локомотив под названием «основной родитель», уже были проложены. Многие из нас не понимают принципов грамотного разделения труда, а когда осознают, становится слишком поздно. Зара рассказала про перекос, произошедший у нее и мужа.

• Детям было комфортнее со мной, нежели с отцом. Именно я общалась с социальными работниками, психиатрами и врачами.

• Люди писали на электронную почту мне, а не их отцу.

• Когда речь заходила о детях, никто из специалистов не упоминал отца, и я даже не замечала этого.

• После того как я взяла академический отпуск, у меня появилось больше времени на детей и мой муж уже не был так сильно вовлечен в их жизнь.

• Если в школе что-то шло не так, учителя звонили мне. Если социальному работнику требовались какие-то документы, они звонили и писали мне, потому что предполагали, что у папы не будет на руках подобной информации.

• Со временем мой муж потерял желание выполнять родительские обязанности.

• Я посещала родительские собрания, общалась с учителями, ходила с детьми по врачам. Впоследствии всей этой информации появилось так много, что посвящать в нее мужа стало сложнее, чем позаботиться обо всем самой.

Помимо «обычной» работы, которая ложится на плечи каждого «основного родителя», на Зару свалилась дополнительная нагрузка: необходимость знакомиться со своими приемными дочерьми и их потребностями, обустраивать девочек в новом доме. В прошлом обе имели травмирующий опыт, прежде чем оказались в патронатной семье. В конечном итоге Зара и ее муж удочерили их окончательно. У девочек имеется ряд проблем: СДВГ, дислексия[13]13
  Дислексия – избирательное нарушение способности к овладению навыками чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.


[Закрыть], селф-харм (самоповреждение) и ПТСР[14]14
  Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида.


[Закрыть]. Как правило, в первые несколько месяцев пребывания детей в патронатной семье различные специалисты навещают их в новом доме, чтобы убедиться, что те хорошо адаптируются и им предоставлены все подходящие условия для жизни. Из-за травм, полученных девочками в прошлом, каждый раз, когда в дом приходили взрослые – социальные работники или друзья семьи, – у них случались нервные срывы. Девочки забивались в угол и плакали или буквально прилипали к родителям, а могли нападать или оскорблять других. Проверяющий мог зайти на 30 минут, чтобы убедиться, что пожарная сигнализация работает исправно, а потом матери и отцу приходилось тратить по четыре часа, чтобы успокоить детей.

Вдобавок к посещению специалистов, занятиям с психотерапевтом и куче мероприятий, на которые нужно было отвезти девочек, чтобы устроить их в новую школу, всегда появлялось что-то, что отнимало у Зары массу времени и энергии. Из-за неизвестной ранее аллергии на орехи одна из девочек попала в больницу. У другой случился приступ астмы. «По меньшей мере два-три раза в неделю нам приходилось бегать по врачам и психиатрам». Все это добавлялось к обычным родительским обязанностям вроде посещений школьных рождественских концертов и собраний. «На меня свалилось слишком много», – качала головой Зара. О нянях не могло быть и речи, так как даже спустя четыре года у младшей дочери все еще были проблемы с восприятием незнакомых людей.