Текст книги "Первый нехороший человек"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pervyy-nehoroshiy-chelovek-130949.jpg)
Автор книги: Миранда Джулай
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Меньше тарелок.
Они не могут громоздиться, если у вас их нет. Это главное, а также:
Прекратите переставлять вещи.
Сколько времени вы тратите, перетаскивая вещи туда и сюда? Прежде чем сместить что бы то ни было вдаль от точки, где оно обитает, помните: рано или поздно вам придется нести эту вещь обратно – стоит ли оно того? Вы разве не можете читать книгу, стоя рядом с книжным шкафом и придерживая пальцем место, куда потом вернете книгу? Или – и того лучше – вообще не читайте ее. А если все-таки несете вещь куда-то, постарайтесь прихватить что-нибудь еще – такое, что, возможно, потребуется в том же направлении. Это называется «езда с попутчиками». Кладете в ванной новое мыло? Может, стоит подождать, пока высохнут на сушилке полотенца, и тогда уже нести мыло и полотенца вместе. Может, до той поры положить мыло на сушилку. А еще, может, не складывать полотенца до следующего посещения ванной. Когда до этого дойдет, проверьте: удается ли вам отложить мыло и свернуть полотенца, сидя на унитазе, – руки у вас не заняты. Прежде чем подтереться, промокните туалетной бумагой избыточный кожный жир на лице. Ужин: воздержитесь от тарелки. Поместите сковородку на подставку для горячего прямо на стол. Тарелки – чрезвычайная мера, которую вы готовы применить ради гостей, чтобы они чувствовали себя, как в ресторане. Нужно ли мыть сковородку? Нет – если вы едите с нее только вкусное.
Почти все мы так иногда и делаем, а с моей системой вы все и всегда будете делать именно так. Никогда не делайте так. Не успеете и глазом моргнуть, как это станет второй натурой, и, когда в следующий раз все пойдет наперекосяк, система сработает самостоятельно. Я, как богатый человек, живу с постоянным слугой, который все держит в порядке, а поскольку этот слуга – я сама, не происходит никакого вторжения в личное пространство. В своем лучшем виде моя система обеспечивает мне более гладкий опыт житья. Дни мои проходят как во сне, никаких острых углов, никаких закавык и запинок, которыми столь знаменита жизнь. Уединенные дни идут один за другим, и жизнь становится шелковистой настолько, что я уже не в силах себя ощущать, словно и не существую.
В дверь позвонили без четверти девять, а от Филлипа все еще ни звука. Если он объявится прямо при ней, придется отпрашиваться. А вдруг она по-прежнему выглядит, как человек из банды? А может, почувствует себя ужасно из-за того, что навязалась, и начнет извиняться, как только меня увидит. Когда я отправилась к двери, карта мира отстала от стены и шумно скользнула на пол. Вовсе не обязательно, что это знак чего бы то ни было.
Она оказалась гораздо старше, чем когда ей было четырнадцать. Женщина. До такой степени, что я на миг потеряла уверенность, кто же я сама. За плечом у нее был громадный багровый вещмешок.
– Кли! Добро пожаловать! – Она вошла быстро, словно я намеревалась ее обнять. – В этом доме все разуваются, свою обувь можешь поставить вон там. – Я показала где, улыбнулась, подождала и показала еще раз. Она посмотрела на ряд моих туфель, разнообразных бурых предметов, а затем на свою обувь, сделанную, кажется, из розовой жвачки.
– Это вряд ли, – сказала она неожиданно низким, хрипловатым голосом.
Мгновение мы просто постояли. Я велела ей подождать, сходила и принесла продуктовый пластиковый пакет. Она бросила на меня враждебно-пустой взгляд, стряхнула обувь и сложила ее в пакет.
– Когда уходишь – не забывай запереть на оба засова, а когда дома, одного достаточно. Если звонят в дверь – можешь приоткрыть… – Я открыла крошечную дверку в двери и выглянула через нее. – …и посмотреть, кто там. – Когда я оторвалась от дверного глазка, она была в кухне. – Ешь что хочешь, – сказала я, рыся за ней следом. – Делай вид, что ты как дома. – Она взяла два яблока и собралась уложить их в сумку, но тут заметила, что одно с бочком, и поменяла его на другое. Я показала ей гладильный чулан. Она закинула конфетку в рот и оставила фантик на душевой салфетке.
– Телика тут нету?
– Телевизор в общем помещении. В гостиной.
Мы вошли в гостиную, и она уставилась на телевизор. Он был не из плоских, зато большой, встроенный в книжные полки. Поверх него лежала маленькая тибетская салфетка.
– Кабельное есть?
– Нет. Впрочем, у меня хорошая антенна, и все местные станции ловятся очень отчетливо. – Не успела я договорить, как она достала телефон и начала что-то на нем печатать. Я стояла рядом и ждала, пока она не глянула на меня, словно бы говоря: «Ты все еще здесь?»
Я отправилась на кухню и поставила чайник. Применяя периферическое зрение, я по-прежнему могла ее видеть, и трудно было не размышлять при этом, не была ли мать Карла очень грудастой. Сюзэнн – высокая и привлекательная, но секс-бомбой ее не назовешь, а личность, что сейчас опиралась на диван, это слово в памяти вызывала. И дело было не только в размерах ее бюста – у нее была белокурая, загорелая здоровенность масштабов. Даже, быть может, слегка избыточный вес. Хотя, вероятно, и нет, а все дело лишь в том, как она носила одежду: тугие светло-пурпурные тренировочные брюки низко на бедрах, несколько маек или, возможно, багровый бюстгальтер и две майки – на плечах толпилось множество бретелек. Лицом она была хороша, но не так, как телом. Слишком широко между глазами и маленьким носом. Некоторый избыток лица ниже рта. Крупный подбородок. Очевидно, ее черты были лучше моих, но, если рассматривать именно расстояния между чертами, я брала верх. Она могла бы меня поблагодарить; маленький приветственный подарок тоже не стал бы неслыханным. Засвистел чайник. Она оторвала взгляд от телефона и насмешливо вытаращила глаза – дескать, вот так я выглядела.
Когда пришло время ужина, я спросила Кли, не хочет ли она разделить со мной курицу с браунколью на тосте. Если бы она удивилась тосту на ужин, я изготовилась объяснить, насколько проще его приготовить, чем рис или пасту, но он все равно считается зерновым блюдом. Всю мою систему я бы ей сразу выкладывать не стала – по одному небольшому совету за раз. Она сказала, что у нее с собой есть еда.
– Тарелка нужна?
– Могу поесть прям оттуда.
– Вилка?
– Ладно.
Я дала ей вилку и сделала звук на телефоне погромче.
– Жду важного звонка, – пояснила я. Она глянула себе за плечо, словно высматривая человека, которому это могло бы оказаться интересным. – Когда закончишь – вымой вилку и оставь здесь же, вместе с другими твоими вещами. – Я показала на небольшой лоток на полке, где находились ее чашка, плошка, тарелка, нож и ложка. – Моя посуда – здесь, но она, понятно, сейчас занята. – Я постукала по пустому лотку.
Она уставилась на лотки, затем на вилку, затем вновь на лотки.
– Я понимаю, сперва немного сбивает с толку, поскольку наша посуда выглядит одинаково, но, покуда вся она либо используется, либо моется, либо лежит в лотке, трудностей не возникнет.
– А где вся остальная посуда?
– Я так живу уже много лет, поскольку нет ничего хуже мойки, полной грязной посуды.
– Но где она?
– Ну, у меня есть еще. Если, к примеру, захочешь пригласить на ужин друга… – Чем больше я старалась не смотреть на коробку на верхней полке, тем больше на нее смотрела. Она проследила за моим взглядом и улыбнулась.
К следующему вечеру мойка была полна грязной посуды, а Филлип так и не позвонил. Поскольку в гладильном чулане телевизора не было, Кли угнездилась в гостиной вместе со всей своей одеждой, едой и литрами диетической пепси – всё на расстоянии вытянутой руки от дивана, который она оборудовала своей собственной исполинской цветастой подушкой и багровым спальным мешком. Здесь она разговаривала по телефону, писала СМС, но в основном смотрела телевизор. Я вернула компьютер в гладильный чулан, сложила раскладушку и засунула ее на чердак. Пока моя голова была по ту сторону потолка, она объяснила, что к нам заходил некто с предложением попробовать кабельное телевидение бесплатно.
– Когда вы были на работе. Можете отменить его в конце месяца, когда я съеду. Никаких расходов поэтому.
Ссориться по такому поводу я с ней не стала, поскольку он показался некоторой гарантией, что она все же съедет. Телевизор работал постоянно, день и ночь, спала ли она, бодрствовала или смотрела его. Я о таких людях слышала – вернее, видела таких – собственно, по телевизору. Когда прошло три дня, я написала имя Филлипа на клочке бумаги, порвала его, но уловка не сработала – она никогда не срабатывает, если чересчур на нее полагаться. Еще я попробовала набрать его номер задом наперед – ничего, затем без первых трех цифр, а затем все десять цифр, но в случайном порядке.
Вокруг Кли начал сгущаться запах – наваристый, сокровенный мускус, который сама она, похоже, не осознавала, или же он ее не беспокоил. Я по умолчанию считала, что она ежеутренне принимает душ, применяет ядовитые синие гели для очистки кожи и сладкие пластиковые по запаху лосьоны. Но оказалось, что она не моется. Ни в день после прибытия, ни на следующий. Телесный дух размещался поверх ее едкого грибка стопы, шибавшего в нос через две секунды после того, как она проходила мимо, – коварно запаздывал. По истечении недели она в конце концов помылась, применив, судя по аромату, мой шампунь.
– Можешь использовать мой шампунь, если хочешь, – сказала я, когда она появилась из ванной. Волосы у нее были зачесаны назад, полотенце висело на шее.
– Уже.
Я хохотнула, она хохотнула в ответ – не настоящим смехом, а саркастическим, эдаким фыркающим смешком, что длился, делаясь все уродливее, пока холодно не оборвался. Я сморгнула, в кои-то веки благодарная, что не умею плакать, и Кли двинулась дальше, слегка толкнув меня плечом. На лице у меня было выражение: Эй, поосторожнее! Нечего издеваться надо мной в моем же доме, который я так щедро для тебя открыла. На сей раз я тебе это спущу, но в будущем ожидаю поворот в твоем поведении на сто восемьдесят градусов, барышня. Но она набирала номер на телефоне и мой взгляд пропустила. Я извлекла свой телефон и тоже набрала номер. Все десять цифр, в правильном порядке.
– Привет! – заорала я. Она мотнула головой по сторонам. Возможно, думала, что у меня вообще нет знакомых.
– Привет, – сказал он. – Шерил?
– Ага, это Шерик-Зверик, – рявкнула я, вальяжно заходя к себе в комнату. Быстро закрыла дверь. – Это не настоящий мой голос, – продолжила я шепотом, сев на корточки за кроватью, – и нам вообще не нужно говорить, мне просто надо было сделать показной звонок, и так вышло, что я набрала ваш номер. – В начале эта фраза казалась более убедительной, чем в конце.
– Простите, – сказал Филлип. – Я вам не позвонил, когда обещал.
– Ну, теперь мы квиты, потому что я использовала вас для показного звонка.
– Кажется, я просто испугался.
– Меня?
– Да – а еще общественности. Меня слышно? Я за рулем.
– Куда едете?
– В продуктовый. В «Ралфз». Можно я вас спрошу: для вас разница в возрасте имеет значение? Вы бы готовы были хотя бы рассматривать любовника намного старше или намного младше себя?
У меня начали стучать зубы – слишком много сразу прихлынуло энергии. Филлип был на двадцать два года старше меня.
– Это исповедь?
– Это связано с ней.
– Ладно, мой ответ – «да», я бы стала. – Я взялась за скулы, чтобы утихомирить зубы. – А вы?
– Вы правда хотите знать, Шерил?
Да!
– Да.
– Думаю, любой живущий на Земле в одно с нами время – законная добыча. Подавляющее большинство людей настолько юно либо настолько старо, что их жизни даже не пересекаются с нашей, – и эти люди вне доступа.
– В столь многих смыслах.
– Именно. И потому, если человек оказывается рожден в крошечное мгновение вашей жизни, чего тревожиться по поводу каких-то там лет? Это едва ли не кощунственно.
– Хотя есть люди, которые едва пересекаются, – предположила я. – Может, такие люди – вне доступа.
– Вы говорите о?..
– Младенцах.
– Ну, не знаю, – сказал он задумчиво. – Должна быть взаимность. И физическое удобство для обеих сторон. Думаю, в случае младенца, если можно хоть как-то определить, что младенец чувствует то же, отношения могут быть лишь чувственными или, возможно, лишь энергетическими. Но нисколько не менее романтическими и значимыми. – Он помолчал. – Я знаю, это противоречиво, но, кажется, вы понимаете, о чем я говорю.
– Очень понимаю.
Он нервничал – мужчины всегда уверены, что, после того как расскажут о своих чувствах, их обвинят в каком-нибудь чудовищном преступлении. Чтоб успокоить его, я описала Кубелко Бонди и тридцать лет наших упущенных встреч.
– То есть он – не единственный младенец, а много? – Не возникло ли у него в голосе странной ноты? Не послышалась ли мне ревность?
– Нет, он – единственный младенец. Но его роль играют многие. Или же впускают в себя – так, вероятно, точнее.
– Понял. Кубелко – это чехословацкое имя?
– Это просто я его так зову. Может, выдумалось.
Судя по звуку, он затормозил на обочине. Я размышляла, не случится ли у нас телефонного секса. Раньше я им никогда не занималась, но думала, что буду в нем особенно хороша. Некоторые люди считают, что это действительно важно – быть с сексом в одном мгновении, присутствовать рядом с другим человеком; мне необходимо выключить другого человека и заместить его моей штукой, по возможности – целиком. По телефону это сделать гораздо проще. Моя штука – отдельная личная фантазия, которую мне нравится думать. Я спросила его, что на нем надето.
– Брюки и рубашка. Носки. Ботинки.
– Это хорошо. Хотите еще что-нибудь рассказать?
– Да нет вроде.
– Никаких исповедей?
Он нервно рассмеялся.
– Шерил? Я приехал.
На миг я подумала, что он имеет в виду «к моему дому», прямо за порогом. Но он имел в виду «Ралфз». Не было ли в этом скрытого приглашения?
Предположив, что он на восточной стороне, имеем два «Ралфза», куда он мог приехать. Я надела полосатую мужскую рубашку, сберегаемую для особого случая. Увидев меня в ней, он бессознательно почувствует себя так, будто мы только что проснулись вместе, и я набросила на себя его рубашку. Расслабляющее чувство, я бы сказала. Многоразовые продуктовые пакеты были в кухне; я попыталась пробраться туда и оттуда так, чтобы Кли не заметила.
– Вы в магазин? Мне надо кое-что.
Нелегко объяснить, что это ненастоящий поход в магазин. Она закинула ноги на торпеду, грязные загорелые большие пальцы в светло-голубых шлепанцах. Запах стоял невероятный.
Несколько раз передумав, я все же выбрала «Ралфз» попрестижнее. Мы прогуливались вдоль рядов полуфабрикатов, Кли толкала тележку в нескольких футах впереди меня, грудь у нее несусветно вздувалась. Женщины озирали ее с головы до пят, а затем отводили взгляд. Мужчины взглядов не отводили – они продолжали смотреть и после того, как миновали ее, чтобы оценить вид сзади. Я поворачивалась к ним и делала строгое лицо, но им было плевать. Некоторые даже здоровались, словно были с ней знакомы – или словно знакомство с ней вот-вот состоится. Несколько сотрудников «Ралфза» спросили, не помочь ли ей найти что-нибудь. Я изготовилась к тому, чтобы наткнуться на Филлипа на любом повороте, к тому, что он придет в восторг, и к тому, что мы вместе наберем покупок, будто старая супружеская чета, какой мы и были сто тысяч жизней до этой. Либо я его упустила, либо он был в другом «Ралфзе». Мужчина в очереди на кассе перед нами внезапно принялся рассказывать Кли, как сильно он любит своего сына, жирно рассевшегося в продуктовой тележке. Он знал, что такое любовь, и до ребенка, сказал он, однако в действительности никакая любовь не сравнится с его любовью к его ребенку. Я встретилась взглядом с малышом, но никакого резонанса между нами не возникло. Рот у него осоловело открылся. Рыжеволосый мальчик-упаковщик поспешно бросил свою очередь, чтобы заняться покупками Кли.
Она приобрела четырнадцать упаковок мороженых ужинов, коробку лапши быстрого приготовления «Кап-о-Нудлз», батон белого хлеба и три литра диетической пепси. Купленный мною один рулон туалетной бумаги уместился у меня в рюкзаке. По дороге домой я рассказала в паре слов о районе Лос-Фелис, его разнообразии, после чего умолкла. В мужской рубашке я чувствовала себя глупо; салон переполняло разочарование. Кли изучала свои голени на предмет вросших волос и вытаскивала их ногтями.
– К чему же ты стремишься – в смысле актерства? – спросила я.
– Вы о чем?
– Хочешь сниматься в кино? Или играть в театре?
– А. Это вам мама сказала? – Она фыркнула. – Мне актерство неинтересно.
Нехорошее дело. Я представляла себе большой перерыв – встречу или прослушивание, которые устранят ее из моего дома.
Браунколь с яйцами из сковородки – ей я не предложила нисколько. Ранний отбой. Я слушала все, что она делает, из тьмы своей спальни. Телевизор включен, шлепает в уборную, смывает, рук не моет, выходит за чем-то к себе в машину, хлопает дверца машины, хлопает входная дверь. Открывается холодильник, открывается морозилка, затем – незнакомый писк. Я выскочила из кровати.
– Она не работает, – сказала я, протирая глаза. Кли тыкала в кнопки на микроволновке. – Она мне досталась вместе с домом, но ей миллион лет. Она опасна – и не работает.
– Ну, я попробую, – сказала она, нажав «старт». Микроволновка зажужжала, ужин медленно завращался. Она вперилась сквозь стекло. – Да вроде порядок.
– Я бы отошла подальше. Излучение. Вредно для органов воспроизводства. – Она смотрела на мои голые ноги. Я обычно их не обнажаю, поэтому они небритые. Не по политическим причинам – это просто экономит время. Я отправилась обратно в постель. Микроволновка звякнула, дверца открылась, дверца захлопнулась.
В четверг, чтобы избежать встречи с Риком, я выскользнула из дома в семь утра. Как раз когда входила в контору, он и позвонил.
– Мне очень неловко вас беспокоить, мисс, но у вас тут женщина и она только что велела мне уйти.
Я удивилась, что у него вообще есть мой номер – и телефонный аппарат.
– Простите, она хочет с вами поговорить.
Раздался грохот, телефон упал, появилась Кли.
– Он взял и вошел на вашу территорию – никакой машины, ничего. – Она отдалилась от аппарата. – Удостоверение личности можно? Или визитку? – Я поморщилась от ее грубости. Хотя, может, мне больше не придется терпеть Рика.
– Алло, Кли. Прости, забыла сказать о Рике: он садовничает. – Может, она запретит ему возвращаться, и я ничего не смогу с этим поделать.
– Сколько вы ему платите?
– Я… иногда даю двадцатку. – Ничего; я никогда ничего ему не давала. Внезапно я почувствовала, что меня весьма осуждают, весьма отчитывают. – Он практически родственник, – пояснила я. Это было неправдой ни в каком смысле – я не знала даже его фамилии. – Будь добра, позови его еще раз.
Судя по звуку, она вроде бы бросила телефон на землю.
Вновь в трубке был Рик:
– Может, время неподходящее?
– Мне очень, очень неловко. Она не слишком воспитанная.
– У меня была договоренность с Голдфарбами… они ценили… но, возможно, вам…
– Я ценю даже больше, чем Голдфарбы. Mi casa es tu casa[2]2
Мой дом – твой дом (исп.).
[Закрыть].
– Что?
Я всегда считала его латиноамериканцем, но, кажется, ошибалась. В любом случае, наверное, неумно было это и произносить.
– Пожалуйста, так держать, это просто недоразумение.
– На третьей неделе следующего месяца мне придется заглянуть во вторник.
– Не беда, Рик.
– Спасибо. И надолго ли у вас гостья? – спросил он вежливо.
– Ненадолго, через несколько дней съедет, и все будет опять как обычно.
Глава третья
Гладильный чулан и спальня были моими владениями, гостиная и кухня – ее. Входная дверь и ванная – нейтральные территории. Забирая из кухни еду, я суетилась, пригнувшись, словно воровала. Ела, глядя в чересчур высокое окно гладильного чулана, слушая ее телесериалы. Персонажи вечно орали, и поэтому следить за сюжетом легко было и без изображения. Во время пятничной видеоконференции Джим спросил, что это за шум.
– Это Кли, – сказала я. – Помнишь? Она живет у меня, пока не найдет работу.
Нет чтобы воспользоваться этой возможностью и осыпать меня похвалами и сочувствием – мои коллеги виновато умолкли. Особенно Мишель. Некто в свитере бургундского оттенка прошелся по кабинету, позади головы Джима. Я вытянула шею.
– Там… кто это?
– Филлип, – вклинилась Мишель. – Он только что подарил служебной кухне эспрессо-машинку.
Он вновь прошел мимо с крохотной чашкой.
– Филлип! – заорала я. Фигура растерянно замерла.
– Это Шерил, – сказал Джим, показывая на экран.
Филлип подошел к компьютеру и нырнул в поле зрения. Увидев меня, он поднес исполинский кончик пальца прямо к камере – я поспешила ткнуть пальцем в свою. Мы «соприкоснулись». Он улыбнулся и убрел прочь из кадра.
– Что это было? – сказал Джим.
После этого разговора я набросила халат и прогулялась в кухню. Я устала прятаться. Раз она хамит – я подлажусь. На ней была обширная футболка с надписью «ПАСУЙ, ПОДАВАЙ, БЕЙ… ТАК ОНО НАМ МИЛЕЙ!» и либо никаких штанов, либо шорты, полностью прикрытые футболкой. Она, судя по всему, следила за чайником. Это обнадеживало: может, откажется от микроволновки.
– На двоих кипятка хватит?
Она пожала плечами. Я решила, что мы это выясним, когда придет время наливать. Достала кружку из своего лотка: хотя мойка полнилась посудой, я продолжала использовать только свой комплект. Я оперлась о стену и потерлась о нее плечами, лениво улыбаясь в никуда. Подлажусь, подлажусь, подлажусь. Мы ждали чайник. Она потыкала вилкой в слои затвердевшей еды на моей вкусной сковородке так, словно еда была живая.
– Накапливает душок, – покровительственно сказала я, на миг позабыв подладиться.
Она хохотнула – хе-хе-хе, я же не перешла в оборону, а, наоборот, присоединилась к ней, и смех как-то превратил это все в забаву, по-настоящему в забаву – и сковородку, и даже меня саму. В груди у меня сделалось легко и открыто, и я любовалась мирозданием и его проказливыми делами.
– Чего вы ржете? – Лицо у нее внезапно окаменело.
– Да просто… – Я показала рукой на сковородку.
– Вы решили, что я смеюсь над сковородкой? Типа «ха-ха, вы такая чеканутая – с этой вашей грязной сковородкой и придурошными замашками»?
– Нет.
– Да. Так вы и подумали. – Она шагнула ко мне, говоря мне прямо в лицо. – Я ржала, потому что… – Я ощутила, как ее взгляд прошелся мне по седым волосам, по лицу и по его расширенным порам. – …вы такая унылая. Така-а-а-ая. Уны-ы-ы-ылая. – Со словом «унылая» она придавила мне грудину ладонью, приплющив меня к стенке. У меня вырвался непроизвольный «хах», а сердце тяжко застучало. Она это чувствовала – ладонью. Вид у нее сделался взвинченный, надавила чуть сильнее, затем еще сильнее, всякий раз давая мне возможность ответить. Я уже изготовилась сказать: Эй, ты того и гляди перейдешь черту, или Ты переходишь черту, или Так, ну хватит, ты перешла черту, но внезапно я почувствовала, что моим костям действительно наносят ущерб – не только в груди, но и в лопатках, вжатых в стену, и я захотела жить и быть целой, быть невредимой. И я сказала:
– Ладно, я унылая.
Чайник засвистел.
– Что?
– Я унылая.
– А мне какое дело, что вы унылая?
Я быстро кивнула в знак согласия – чтобы показать, до чего я целиком на ее стороне, против себя самой. Чайник уже орал. Она отняла руку и налила воды в пенопластовый стакан с лапшой – не умиротворенная, а просто в отвращении от нашего соединения. Я ушла прочь – свободная женщина на ватных ногах.
Я свернулась на кровати и взялась за свой глобус. Как называется положение, в котором я оказалась? К какой категории оно относилось? Однажды меня обокрали, в Сиэтле, когда мне было двадцать с чем-то, и чувство тогда возникло похожее. Но в том случае я отправилась в полицию, а по этому сценарию я так поступить не могла.
Позвонила своим начальникам в Охай. Карл немедленно снял трубку.
– Дело или потеха? – спросил он.
– Я про Кли, – прошептала я. – Славно, что она у меня пожила, но…
– Погоди. Сюз, сними трубку! Кли бедокурит. Не тот телефон – который в холле.
– Алло? – Из-за треска на линии голос Сюзэнн был едва слышен.
– Ты на паршивом телефоне! – крикнул Карл.
– Нет! – проорала Сюзэнн. – Я в холле! Чего мы оба на линии одновременно? – Она повесила трубку в холле, но ее по-прежнему было кое-как слышно по телефону Карла. – Слезь с трубки, я сама с Шерил поговорю!
– Ты весь день на меня срываешься, Сюз.
Сюзэнн сняла трубку, но ко рту поднесла не сразу.
– Уйди, а? Не надо следить за каждым моим движением.
– Ты ей деньги собираешься предложить? – сказал Карл шепотом, который показался громче его обычного голоса.
– Конечно, нет. Думаешь, я просто раздаю… – Сюзэнн прикрыла рукой трубку. Я подождала, размышляя, о чем тут спорить, если оба согласны, что денег мне предлагать не следует.
– Шерил! – Она вернулась.
– Привет.
– Прости за все, мне в этом браке сейчас не до шуток.
– Ой нет, – сказала я, хотя в этом состоянии они всегда и были – либо как сейчас, либо шумно зачарованы друг другом.
– Мне из-за него дерьмово, – сказала она, а затем – Карлу: – Ну, так уходи – у меня личный разговор, и я что хочу, то и говорю. – И вновь мне: – Как ты?
– Хорошо.
– Мы тебя так и не поблагодарили за то, что ты приютила Кли, но нам это очень ценно… – Голос у нее сделался натужным и прерывистым, я представила себе, как у нее течет тушь. – …просто знать, что она сейчас под присмотром. Не забывай: она выросла в Охае.
Карл снял трубку.
– Пожалуйста, извини за эту театральщину, Шерил, тебе совершенно незачем это выслушивать. Можешь положить трубку в любую минуту.
– Пошел ты, Карл, я тут пытаюсь высказаться. Все думают, что это восхитительная мысль – уехать и растить детей за городом. Ну, не удивляйся тогда, если из ребенка вырастет противник абортов и контроля хранения оружия. Видала б ты ее дружков. Она ходит на прослушивания?
– Не уверена.
– Дай ей телефон, а?
Я задумалась, можно ли мне все еще повесить трубку в любую минуту.
– Ей, вероятно, придется вам перезвонить.
– Шерил, милая, просто дай ей трубку. – Она догадывалась, что я боюсь ее дочери.
Я открыла дверь. Кли на диване ела лапшу.
– Это твоя мама. – Я передала трубку.
Кли выхватила ее и выскочила во двор, дверь за ней захлопнулась. Я смотрела, как она ходит взад-вперед под окном, рот стянут в брызжущий слюной узел. Вся эта семья прикладывала друг к другу колоссальные усилия – они постоянно были в корчах страсти. Я обхватила себя руками и глянула на пол. На ковре лежал ярко-оранжевый «чито». Рядом с ним – пустая банка от диетической пепси, а рядом с банкой – зеленые кружевные тонги с чем-то белым на ластовице. И это лишь пространство строго у меня под ногами. Я потрогала горло, твердое, как камень. Но не до такой степени, чтобы приходилось сплевывать, а не сглатывать.
Кли ворвалась внутрь.
– Некто по имени… – Она глянула на экранчик. – …Филлип Беттелхайм звонил вам три раза.
Я перезвонила ему из машины. Когда он спросил, как мои дела, я своим личным способом разразилась слезами – горло у меня перехватило, лицо смялось, и полились звуки такие высокие, что их не было слышно. А затем я услышала всхлипы. Филлип плакал – вслух.
– Ох, что случилось? – Когда мы соприкасались пальцами через компьютер, с ним, казалось, все было хорошо.
– Ничего нового, я нормально, это все то же, о чем я недавно говорил. – Он мокро сопел.
– Исповедь.
– Угу. Она меня с ума сводит.
Он рассмеялся и тем самым расчистил место для большого плача. Ловя ртом воздух, сказал:
– Это… ничего? Можно я просто… поплачу… немножко?
Я сказала «конечно». Про Кли можно рассказать в другой раз.
Кажется, поначалу мое позволение его сковало, но через минуту он пробился к новой разновидности плача, которая ему явно нравилась: то был плач ребенка, маленького мальчика, который не в силах переводить дух, не владеет собой, и его никак не утешить. Но я его утешала – говорила «тш-ш-шш» и «очень хорошо, выпустите все это», и то и другое, похоже, оказались как раз нужным, они позволяли ему плакать сильнее. Я по-настоящему чувствовала, что участвую, словно помогала ему добраться куда-то, где он всегда хотел оказаться, и плакал он благодарно и ошарашенно. Получалось действительно невероятно – если вдуматься, а на это, пока истекали минуты, времени мне хватало. Я поглядывала на занавески в собственном доме и надеялась, что Кли там сейчас ничего не крушит. Я сомневалась, плакал ли столько хоть один мужчина хоть однажды – или даже взрослая женщина. Мы, вероятно, поменяемся ролями когда-нибудь далее, и он поведет меня сквозь мой великий плач. Я представляла, как он нежно убалтывает меня до влажных слез – облегчение будет неимоверным. «Ты красивая», – скажет он, касаясь моей заплаканной щеки и прижимая мою руку к своим штанам спереди. После небольшой возни автомобильное сиденье оказалось почти плоским; его плач обновился, а я тихонько расстегнула брюки и сунула туда руку. Мы высморкаемся и снимем с себя одежду – но лишь ту, которую нужно. К примеру, я бы оставила на себе блузку и носки – или даже туфли, и Филлип тоже. Мы бы полностью сняли брюки и трусы, но не стали бы их сворачивать, потому что потом пришлось бы их разворачивать, чтобы надеть. Мы бы разложили их на полу так, чтобы потом надеть было легко. Мы бы легли рядом на кровати, обнимались бы и целовались, долго, Филлип забрался бы на меня и ввел пенис мне между ног, а затем тихим властным голосом прошептал бы: «Думай свою штуку». Я бы улыбнулась, благодарная за разрешение уйти в себя, и закрыла бы глаза – переместилась бы в очень похожую комнату, где на полу разложены брюки, Филлип – на мне и внутри меня. Тихим властным голосом он говорит: «Думай свою штуку», – и меня затопляет благодарностью и облегчением даже больше, чем в предыдущий раз. Я закрываю глаза и вновь оказываюсь в похожей комнате – греза внутри грезы, и все продолжалось бы вот так, с возрастающей страстью, пока я не оказалась бы так далеко внутри себя, что дальше уже никак. Всё. Вот она, моя штука, штука, которую мне нравится думать во время полового акта или мастурбации. Она заканчивается внезапным узлом у меня в промежности, а затем наступает очень расслабляющая усталость.
Я застегнула брюки, а он тем временем начал замедляться, пытаться перевести дух. Несколько раз высморкался. Я сказала:
– Ну вот, все и ладно. – Из-за этого он еще немного поплакал – может, просто вежливо приняв во внимание мои слова.
– Очень, очень приятно было.
– Да, – согласилась я. – Невероятно.
– Удивительно. Обычно у меня не получается хорошенько плакать в присутствии других людей. С вами по-другому.
– Чувствуете, будто мы знакомы дольше, чем на самом деле?
– Вроде того.
Я могла бы ему сказать, а могла бы и нет. Решила сказать.
– Может, тому есть причина, – отважилась я.
– Хорошо. – Он вновь высморкался.
– Знаете какая?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?