Текст книги "Первый нехороший человек"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pervyy-nehoroshiy-chelovek-130949.jpg)
Автор книги: Миранда Джулай
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава четвертая
Чтобы успокоиться и вернуть себе достоинство, ушел целый день. «Хрупкая» – этим словом описал меня Филлип. Хрупкая женщина не стала бы раздавать плюхи у себя же дома. Что за варварский образ мышления! Можно подумать, не существует миллионов других способов разрешать междоусобицы. Я набросала письмо, адресованное Кли. Все в нем было отчетливым и недвусмысленным. Читать его вслух оказалось, вообще-то, довольно трогательно: приглашая ее общаться цивилизованно, я, вероятно, являла ей уважение, каким ее одарял мало кто. На нас надвигалось достоинство. Я сплюнула в пустую банку из-под миндального масла; есть все же в плевательницах нечто изысканное. Ей за мою искреннюю прямоту благодарить меня не нужно, однако, если она настаивает, я вынуждена буду эту благодарность принять. Я приняла ее несколько раз – для тренировки. Положила письмо в конверт, надписанный «Кли», приклеила его скотчем к зеркалу в ванной и отправилась вон, чтобы не быть дома, когда она его прочтет.
В эфиопском ресторане я попросила вилку. Мне объяснили, что придется есть руками, и тогда я попросила завернуть с собой, добыла вилку в «Старбаксе» и уселась в машине. Но горло по-прежнему отказывалось принимать даже такую мягкую пищу. Я оставила ее на тротуаре – для какого-нибудь бездомного человека. Бездомный человек-эфиоп окажется особенно счастлив. До чего же душераздирающая мысль – обнаружить вот так пищу с родины.
Когда я вернулась, она поглощала «ужин Дня благодарения» – ее любимую разновидность микроволновочной еды. Я немножко тревожилась о письме, но она, казалось, в мирном настроении – писала СМС и читала какой-то журнал при работавшем телевизоре. Она восприняла мое письмо хорошо. Я надела ночную рубашку и понесла свои умывальные принадлежности в ванную. Конверт, надписанный «Кли», все еще оставался приклеенным к зеркалу. Она либо увидела его и не прочитала письмо, либо еще не заходила в ванную. Я отправилась в постель и проверила телефон. Ничего. Филлип все это время тер Кирстен через джинсы – и никакой разрядки. Джинсы теперь уж в лоскуты, пальцы у него в ожогах, они ждут от меня «зеленый свет». В уборной смыли в унитазе.
Через минуту дверь в мою спальню распахнулась.
– Кто этот гость? – спросила она. В комнате было темно, однако я разглядела свое письмо у нее в руке.
– Кто?
– Который в пятницу, и мне из-за этого надо съехать.
– О, один старый друг.
– Старый друг?
– Да.
– Как же звать этого старого друга?
– Его зовут Кубелко Бонди.
– Это как будто придуманное имя. – Она двигалась к кровати.
– Ну, я ему передам, что тебе так кажется.
Я соскользнула с кровати и медленно отступила от нее. Если я побегу, получится ситуация погони, слишком устрашающая, и я заставила себя двигаться к двери как ни в чем не бывало. Она захлопнула дверь прежде, чем я к ней добралась. Сердце галопом, микротряска. Шамира Тай называет это «адреналиновый приход»: если он начался, ему придется доиграть до конца – ни остановить его, ни повернуть вспять. Темнота мешала ориентироваться, я не могла понять, где Кли, пока она не прижала мне голову вниз, макая меня, будто мы были в пруду.
– Пытаешься от меня отделаться? – пыхтела она. – Да?
– Нет! – Правильное слово, но не вовремя. Я попыталась подняться, она вновь метнула меня вниз. Я слышала, как хватаю ртом воздух, тону. Какое у нас сейчас движение? Необходим видеодиск. Мой нос оказался слишком близко от ее дрожжевых ног. Меня мутило, до зелени. Крик вырвался из меня хриплым шепотом, застрял у меня в горле. Близился мой апогей: если не воспротивишься прежде, чем доберешься до пика, – не воспротивишься никогда. Умрешь – может, не физически, но все равно умрешь.
Мои мехи породили его – самый громкий звук в моей жизни. Не «нет», а старый боевой клич «Раскрытой ладони»: Ай-ай-ай-ай-ай! Бедра катапультировали меня вверх; я едва ли не подпрыгнула. Кли на миг замерла, а потом накинулась на меня, пригибая к полу, пытаясь прижать. Слишком большой вес. Я канканила изо всех сил, пиная все вокруг, и, когда могла, чпокала тугим кулаком. Она все пыталась прижать меня к полу, пока я не применила «бабочку». Сработало – я вырвалась. Она выпрямилась и ушла из комнаты. Дверь ванной, щелкнув, закрылась. Краны над раковиной вдарили водой.
Я лежала рядом с кроватью, втягивая громадные вдохи. Долгие, рыхлые бренчанья боли тихонько сотрясали мне конечности. Все прошло. Не только глобус, но и все обустройство вокруг него – сжатие в груди, сведенные челюсти. Я покатала голову из стороны в сторону. Восхитительно. Миллион крошечных, тонких ощущений. Кожа горела от чего-то, что сделала Кли, но в остальном все свободно, как ветер. Я рассмеялась и послала волну вдоль одной руки вверх, по плечам, и вниз по другой руке. Как это, еще раз, называется? Электрический скольз? Кто там эта балбесина здоровенная?[6]6
Речь о танце, придуманном и записанном на видео для песни Electric Boogie (1976) американской певицы ямайского происхождения Марши Гриффитс (р. 1949).
[Закрыть] Сеньорита Дуралей. Я вообразила, как танцую фламенко, возможно, с кастаньетами. Вода в ванной все еще лилась – нелепая попытка пассивной агрессии. Расходуй воду сколько хочешь! Если она завтра съедет, я успею привести дом в порядок уже к выходным. Когда я потянулась к телефону, мои обновленные мышцы затрепетали. Оставила свои имя и номер телефона и попросила записать меня на то же время в следующий вторник. Секретарша доктора Тиббетс – самозванка, вор и довольно приличный психотерапевт.
На следующий день Кли не съехала. И на следующий тоже. Она все еще была, где есть, и во вторник, но я все равно отправилась на психотерапию. Когда я разместилась на диване у Рут-Энн Тиббетс, секретарша тепло улыбнулась.
– Как?..
Я ее прервала:
– Прежде чем я отвечу, можно у вас спросить кое о чем?
– Конечно.
– У вас есть лицензия?
– Да, у меня степень Калифорнийского университета в Дэвисе по клинической психологии и социальной работе. – Она указала на обрамленный листок бумаги на стене, диплом Рут-Энн Тиббетс. Я собралась попросить ее показать водительское удостоверение, но она продолжила: – Я не желаю нарушать тайну пациента между вами и доктором Бройярдом, однако помню, что назначала вам прием у него. Я его секретарша, три раза в году, когда он пользуется этим кабинетом. Поэтому могло произойти недоразумение.
Ну конечно. Почему я сама до этого очевидного и простого объяснения не додумалась? Я извинилась, она сказала «не стоит», и я снова извинилась. Ее туфли. Они были затейливого европейского фасона. Нужен ли ей вообще дополнительный доход?
– Сколько вам платят как секретарше?
– Примерно сто долларов в день.
– Это меньше, чем я плачу вам за час.
Она кивнула.
– Я не ради денег это делаю. Мне нравится. Отвечать на звонки и назначать прием у доктора Бройярда – замечательный отдых от ответственности этой работы.
Все, что она говорила, полностью соответствовало здравому смыслу, но лишь на несколько секунд, а потом прокисало. Замечательный отдых? С виду не очень замечательный. Она слегка отклонилась назад, ожидая, когда я приступлю к своей личной жизни. Я тоже ждала – чтобы возникло доверие. В кабинете было очень тихо.
– Мне нужно в туалет, – наконец сказала я, лишь бы нарушить молчание.
– Ох батюшки. Вам действительно нужно?
Я кивнула.
– Хорошо. Выбор у вас такой. В приемной есть ключ с пластиковой уточкой на нем. Можете взять этот ключ и сходить в туалет на девятом этаже, куда вы, к сожалению, можете попасть, лишь спустившись на лифте в холл и попросив привратника открыть служебный лифт. Этот вариант обычно занимает минут пятнадцать в общей сложности. В противном случае, если заглянете вон за ту бумажную ширму, увидите стопку контейнеров от китайской еды на вынос. Можете сходить в один из них, за ширмой, и забрать с собой, когда мы закончим. От вашего приема осталось полчаса.
Моча, падая в контейнер, производила неловкий громкий звук, но я напомнила себе, что мой врач посещал университет в Дэвисе и так далее. Перелив через край представлял опасность, однако его не случилось. Я держала горячий контейнер в руках и поглядывала на доктора Тиббетс через крошечную прореху в ширме. Доктор Тиббетс смотрела в потолок.
– А доктор Бройярд женат?
Она совершенно замерла.
– Он женат. У него супруга и семья в Амстердаме.
– А ваши отношения с ним?..
– Три дня в году я принимаю на себя роль подчиненной. Это игра, в которую нам нравится играть, чрезвычайно удовлетворяющая взрослая игра. – Она все еще смотрела в потолок, ожидая следующего вопроса.
– Как вы познакомились?
– Он был моим пациентом. А затем, много лет спустя, после того как он давно оставил наш с ним анализ, мы вновь встретились на занятии по перерождению, и он сказал мне, что ищет кабинет, вот я и предложила такие условия. Это случилось лет восемь назад.
– Вы предложили только ту часть, которая про кабинет, или все целиком?
– Я зрелая женщина, Шерил, я прошу о том, чего желаю, и если желание не взаимно, что ж, по крайней мере, я не потратила никакого времени на мысли о нем.
Я вышла из-за ширмы и уселась, осторожно разместив контейнер рядом со своей сумочкой.
– Это половое?
– Для занятий любовью у него есть жена. Наши отношения для меня гораздо мощнее и глубже, если мы не спрессовываем энергию в гениталиях.
Ее гениталии, спрессованные. Образ вызвал волну тошноты. Я прижала кончики пальцев ко рту и чуть склонилась вперед.
– Вам дурно? Вон там есть мусорное ведро, если вас тошнит, – ровно сказала она.
– Ой, я не поэтому… – Я несколько раз коснулась своих губ, чтобы показать, что это у меня просто такая привычка. – Вы в него влюблены?
– Влюблена? Нет. Я не вхожу с ним в связь ни интеллектуально, ни эмоционально. Мы договорились не влюбляться: это пункт нашего договора.
Я улыбнулась. Потом отлыбнулась – она говорила всерьез.
– Убеждена, что преобладающая логика состоит в том, что гораздо романтичнее угадывать намерения другой стороны. – Она помахала крупными ладонями, и я вообразила кур с растрепанными перьями, бестолковых и квохчущих.
– А договор у вас письменный или устный? – Ноги у меня переплелись между собой, руки держались друг за дружку.
– Как вы себя чувствуете в отношении этих новых данных? – спросила она здравомысленно.
– Его юрист составлял?
– Я загрузила бланк из интернета. Это просто страница текста, что в отношениях допустимо, а что нет. Он у меня не с собой.
– Ничего, – прошептала я. – Давайте поговорим теперь о чем-нибудь другом.
– О чем желаете поговорить?
Я рассказала ей про отпор. История получилась менее победоносная, чем мне думалось, особенно потому, что Кли все еще оставалась у меня в доме.
– И как вы себя почувствовали после того, как она ушла из комнаты?
– Хорошо, по-моему.
– А сейчас? Как ваш глобус?
Ощущение фламенко продлилось недолго. Утром Кли не показалась мне слишком запуганной – более того, она выглядела после потасовки более расслабленной, более в своей тарелке.
– Не очень, – призналась я, чуть стискивая горло рукой. Рут-Энн спросила, можно ли ей пощупать; я подалась вперед, и она мягко сжала мне кадык кончиками четырех пальцев. Рука у нее по крайней мере пахла чистотой.
– Он и впрямь довольно тугой. Какое неудобство.
Ее сочувствие вызвало у меня отклик плача. Ком поднялся и уплотнился, я поморщилась, держась за шею. Трудно было поверить, что совсем недавно он был таким рыхлым.
– Может, вам будет вечером облегчение.
– Вечером?
– Если у вас с Кли случится еще одна… – Она изобразила руками боксерские кулаки. – …стычка.
– Ой нет. Нет-нет, надо, чтобы она съехала. Я уже терплю это все гораздо дольше, чем должна была бы. – Я подумала о Мишель – как быстро она ее выперла. Теперь очередь Джима или Накако.
– Но если глобус…
Я покачала головой.
– Есть другие методы – операция, вернее, нет, не операция, а психотерапия.
– У нас сейчас с вами психотерапия.
Мой взгляд упал на малиновые ногти Рут-Энн. Накрашены, но со сколами. Секретарше такие ногти нужны, а психотерапевту – нет. Через три месяца сделает свежий маникюр.
Я поехала прямиком в «Раскрытую ладонь»: то был мой присутственный день. Все сотрудники смотрели на меня странно и искоса, словно у них под столами не надето штанов, гениталии не спрессованы. Была ли Рут-Энн без штанов под столом, когда мы познакомились? Омерзительная и негигиеничная мысль, я отмела ее и принялась за работу. У нас с Джимом состоялся мозговой штурм с интернет-дизайнером «ПниЭто. ком», нашей молодежной инициативы. Мишель призвали координировать прессу. Еще не усевшись, она откашлялась и сказала:
– Джим и Шерил пусть ведут заметки – у них заметки получаются лучше всех…
Джим оборвал ее:
– Садись, Мишель. Это для групповой работы.
Она вспыхнула. Псевдояпонские ритуалы – штука для новых сотрудников всегда причудливая. В 1998-м Карл съездил в Японию на конференцию по боевым искусствам, и тамошняя культура произвела на него неотразимое впечатление.
– Они дарят подарки при каждом новом знакомстве – и подарки всегда упакованы безупречно.
Он вручил мне что-то, завернутое в тканую салфетку. В те поры я еще была стажером.
– Это салфетка?
– Они там используют ткань как оберточный материал. Но я такого не смог найти.
Я развернула салфетку, и оттуда выпал мой собственный кошелек.
– Это мой кошелек.
– Я на самом деле не дарил тебе подарок – я пытался показать культуру. В подарок годятся наборы из чашечек для саке или что-нибудь в этом роде. Мне такие ведущий конференции подарил.
– Вы лазали ко мне в сумочку для этого? Когда вы это проделали?
– Когда ты была в уборной, несколько минут назад.
Он составил список указаний по конторе – чтобы добиться более японской атмосферы. Узнать, насколько они подлинные, было трудно, потому что больше никто из нас Японию не посещал. Почти двадцать лет спустя я единственная, кто знает происхождение правил в конторе, но я в это никогда не вдаюсь, поскольку теперь у нас работает несколько американцев японского происхождения (Накако и Ая – в преподавании и связях с общественностью), и я не желаю их задевать.
Если задача требует групповых усилий – к примеру, передвинуть тяжелый стол, – за нее сначала должен браться один человек, а затем, после почтительной паузы, может присоединиться второй, склонив голову со словами: «Джим способен сдвинуть стол в одиночку, у него лучше всех получается двигать столы, я присоединяюсь, хотя помощи от меня немного, поскольку в деле двиганья столов я не мастак». Затем, еще через мгновение, может приобщиться и третий человек, сперва склонив голову и заявив: «Джим и Шерил способны сдвинуть стол в одиночку…» и т. п. И далее, пока не соберется нужное количество людей, чтобы выполнить эту задачу. Такие вот штуки поначалу кажутся скукотищей, но потом делаются привычкой – вплоть до того, что невыполнение ощущается хамством, почти враждебностью.
Когда встреча завершилась, я попросила Мишель задержаться на минутку.
– Я хотела обсудить кое-что.
– Простите меня.
– За что?
– Не знаю.
– Я хотела спросить тебя о Кли.
Лицо у нее посерело.
– Карл с Сюзэнн на меня сердятся?
– Она вела себя с тобой мерзко? – Она посмотрела себе на руки. – Вела. Буянила? Сделала тебе больно? – сказала я в продолжение.
Вид у нее сделался изумленный, почти ошарашенный.
– Нет, конечно, нет. Она просто… – Она тщательно подбирала слова. – У нее манеры отличаются от привычных мне.
– И все? И ты ее поэтому выставила?
– Ой, я ее не выставляла, – сказала она. – Она сама съехала. Сказала, что хочет жить у вас.
В дом я вошла бесшумно, хоть она и была в «Ралфзе». В ее вещах я никогда не копалась и не имела желания, однако посидеть на собственном диване – не преступление. Когда я уселась, нейлоновый спальный мешок выдал облако ее телесного духа. Я старалась не сдвигать с мест ни старые обертки от еды, ни щетку, забитую светлыми волосами, ни пухлую розовую виниловую сумку с прущим из нее наружу разноцветным тонгообразным бельем. Я опустила голову на ее подушку. Запах кожи головы оказался настолько силен, что я на миг задержала дыхание, не зная, выдержу ли его. Выдержала. Вдохнула и выдохнула. Тело у меня сделалось тугое, почти плавучее – лишь бы не прикасаться кожей к багровому спальному мешку. Я досчитала до трех, подтянула колени и скользнула внутрь, закапываясь вниз. Он был грязный, едва ли не волглый. Это дверь? Я вскочила, пойманная врасплох, утратив дар речи, но нет, просто дождь – он бушевал на крыше. Я натянула нейлоновую утробу до самого подбородка. Ее гнездо без нее самой было совершенно уязвимым, каждая бросовая вещь явлена открыто в тусклом вечернем свете. Я сглотнула с чувством, глобус уплотнился, а я улыбнулась. Мы в этом вместе. У меня партнер, напарник.
Сегодня я чпокну. Бабочкну. Кусну. Пну.
Она выбрала меня.
Быстро попасть в «Ралфз» можно было только бегом. Безотлагательность возникла прежде автомобилей – я должна была сама прорываться сквозь пространство, грудь вперед, волосы плещут сзади. Любой водитель, завидев меня, думал: Она спасает свою жизнь, она умрет, если не добежит, – и они не ошибались. Хотя «Ралфз» оказался несколько дальше пешком, чем я предполагала, а дождь сгущался. Одежда на мне отяжелела от воды, лицо омывало вновь и вновь. Каждый водитель, проезжая мимо, думал: Это исполинская крыса или какое-нибудь еще мокрое, трусливое животное, голод отнял у него последнее достоинство. И они не ошибались.
Шагая по продуктовому магазину, я распугивала людей – чудище, чья гротескность в том, до чего она мокра. У кассиров отвисали челюсти, а человек за прилавком в кулинарии уронил рыбину. Я прошлепала вдоль рядов, высматривая, высматривая. Тощий рыжий мальчик-упаковщик понимающе улыбнулся и указал на ряд № 15.
Ко мне была повернута ее спина.
Она выгружала приправы с поддона на полку. Желтые горчицы в остроконечных шляпках, по четыре за раз. Она устало обернулась: Какой еще мужчина на меня смотрит? – думала она. Но это не мужчина.
Голова, автоматически дрогнув, дернулась назад. Словно увидеть мать в школе.
– Что вы здесь делаете?
Я пригладила пальцами капавшие водой волосы и собралась. На этот миг у меня планов не было: она просто должна была понять, что я все знаю – я тоже в это вступила. Мы играли в игру – во взрослую игру. Я улыбнулась и пару раз вскинула брови. Рот у нее прокис – до нее не доходило.
– Я знаю, – сказала я, – что происходит. – И на случай, если что-то оставалось непонятным, перевела палец с себя на нее, пару раз.
Она сердито вспыхнула и быстро оглянулась назад и по сторонам, затем вернулась к своим горчицам и принялась вбивать их в полку. До нее дошло.
Дождь прекратился. Идя домой, я обсохла и сделалась выше. Каждый водитель, проезжавший мимо, думал: А теперь вот человек, который либо только что завершил что-то, либо его повысили, либо он выиграл приз. И они не ошибались.
Когда она явилась домой, я мыла посуду. Вода у меня бежала очень тихо, чтобы мне было слышно, когда она придет. Включила телевизор. Все делает как обычно. Пришла в кухню, взяла свою еду, встала позади меня, глядя, как еда кружится, а затем съела ее на диване. Внезапно мне подумалось, что ничего и не происходит. Я такое проделывала и раньше. Добавляла осмысленные слои тому, что много-много раз до этого было бессмысленным. Глупо думать, будто Филлип до сих пор трет Кирстен джинсы. Он уже стащил их и прекрасно разобрался без моего благословения. Я дала воде бежать мне по рукам. Кли было двадцать; что бы она ни делала, все бессмысленно.
Я надела ночную рубашку и отправилась в постель пораньше, легла, сложив руки на груди. Кран в кухне капал. Я подняла с себя одеяла и встала.
Когда я открыла дверь, она была прямо передо мной, изготовившись войти.
Я так опешила, что на миг позабыла: это игра. Я прошла мимо нее в кухню, кран капает, необходимо закрутить. Она не отставала ни на шаг. Когда я доделала начатое, она прижала меня к кухонной стенке, кости у меня запаниковали, а затем в венах принялся гудеть некий ритм, что-то вроде вальса – и я начала вальсировать. Я взяла в «бабочку» ее локти, и они рефлекторно согнулись. Я скользнула вниз по стене, держа с ее помощью равновесие и пытаясь одновременно стукнуть Кли об нее головой. Когда я принялась канканить, она швырнула меня на пол лицом вниз, легко прижав коленом. В предыдущий раз она сдерживалась – сейчас это стало очевидно. Нечто здоровенное впивалось мне теперь в позвоночник, и я не могла сдержать крик – уродливый шумок, повисший в воздухе. Я попыталась подобрать под себя руки и отжаться от пола, но она вжималась в меня торсом, жесткий череп притискивался к моему.
– Тебе в магазин нельзя, – сипела она, губы у самого моего уха. – Я там для того, чтобы не смотреть на тебя.
Я собрала все силы и попробовала перекатиться и с нутряным воплем сбросить ее с себя. Она смотрела за мной, недвижимая. Я сдалась. И именно когда моя спина принялась искрить до пламени, прибыли эндорфины – в точности как в прошлый раз, только сильнее. Горло у меня сделалось теплой привольной лужицей, лицу, прижатому к полу, было холодно и чудесно. Чрезвычайно удовлетворяющая взрослая игра, в точности как Рут-Энн говорила. Покосившись, я видела кончики ее опущенных ресниц и кромку верхней губы, испещренной потом, задышливой. Она, возможно, думала, что мне ее не видно. Для меня он был почти пронзительным, этот миг, в котором мы находились, хотя имелось в нем и нечто сокрушительное – или, быть может, это боль у меня в спине была сокрушительной, а может, именно это я и подразумевала под «пронзительным»: боль. Она медленно скатилась с меня, я тихонько поскуливала от облегчения. Она не ринулась в ванную, а лежала рядом, переводя дух, плечи у нас слегка соприкасались. Пол лениво кружился, руки и ноги у меня трепетали и сотрясались. Чувствовала ли она то же самое? Минуты сменяли друг друга калейдоскопически, а затем, очень постепенно, кухня пересобрала себя заново – ящики, мойка вон там, наверху. Кли завозилась и принялась подыматься, и меня окатило нелепой волной оставленности. Ее пустое, тупое лицо направилось к двери. А затем, в последний возможный миг, взгляд ее порхнул назад и встретился с моим. Я быстро приподнялась на локтях, изготовившись к вопросу, но ее уже и след простыл.
Меня так будоражило повидаться с Рут-Энн, что я приехала на пятнадцать минут раньше. Убралась в машине, а затем побродила по магазину сувениров в холле первого этажа ее здания. Там пахло витаминами и было чересчур тепло. Очень беременная индийская женщина осматривала фигурки эльфов. Я вертела вращающуюся стойку с очками для чтения, пока не убедилась окончательно, после чего тихонько встала позади индианки, взявшей в руки эльфа на лыжах. Живот у женщины выпирал так далеко, что ее пупок размещался ближе ко мне, чем к ней.
Кубелко?
Да. Я в тебе?
Нет. Ты в другом человеке.
Последовало печальное неловкое молчание. Я поозиралась по сторонам, выискивая, как выразить свою скорбь, какую ощущала всякий раз, когда мы встречались. У меня в кармане завибрировала СМС.
Извини.
ОНА ДЛЯ МЕНЯ РАЗДЕЛАСЬ: ВИДЕЛ ЕЕ КИСУ И БУФЕРА. УХХХХ. РУКИ ДЕРЖАЛ ПРИ СЕБЕ. Мое благословение все еще не утратило власти. Ну разумеется. Нужно верить в него. Мы были вместе доисторически, средневеково, король и королева – а теперь мы вот это. Такова часть ответа на его вопрос – что заставляет нас возвращаться? Он со мной еще не развязался, а я не развязалась с ним. А частности – СМС – лишь ребусы мироздания. Подсказки. Когда я вернулась к Кубелко, беременная женщина уже ушла.
Диван Рут-Энн был еще теплый от ее предыдущего пациента, а сама она рдела и светилась.
– Хороший прием? – спросила я.
– Простите?
– Вы выглядите счастливой.
– О, – сказала она, слегка тускнея. – Это у меня обед был – подремала немножко. Как вы?
Так, значит, тепло дивана – ее. Я прижала к коже пальцы и попыталась подумать, с чего начать.
– То, что вы делаете с доктором Бройярдом, это… как вы это называете?
– Ролевка? Взрослая игра?
– Точно. Как по-вашему, это необычно?
– Определите «необычно».
– Ну, насколько это распространено, как вы думаете?
– Я бы сказала, куда распространеннее, чем может показаться.
Я изложила ей, что произошло – начиная со сказанного Мишель и заканчивая на полу в кухне.
– И глобус прошел – его нет до сих пор! Не знаю, удастся ли вам прощупать… – Я склонилась вперед и сглотнула. – …но сейчас сглатывать гораздо легче. Я вам обязана за все это, Рут-Энн. – Полезла в сумочку и извлекла коробку.
Иногда люди говорят «спасибо» еще до того, как распаковали подарок, – спасибо, что думал обо мне. Рут-Энн этого не сказала; она глянула на часы, стремительно стаскивая упаковочную бумагу. Там была соевая свечка. Не маленькая, а столбик, в стеклянной банке с деревянной крышкой.
– Гранат-смородина, – сказала я.
Она вернула мне свечку, не понюхав.
– Вряд ли это мне.
– Вам! Я ее только что купила. – Я показала вниз, имея в виду магазин на первом этаже.
Она кивнула, подождала.
– Для кого она, по-вашему? – спросила я наконец.
– А по-вашему?
– Кроме вас?
Она кивнула, медленно закрыв глаза и вновь их открыв. Я нервно держалась за свечку, как за горячую картофелину.
– Для моих родителей?
– Почему ваших родителей?
– Не знаю. Просто подумала, что, раз психотерапия, это может оказаться правильным ответом.
– Кому вы могли бы пожелать свечу в подарок? Свеча, огонь, свет… озарение…
– …фитиль… воск… соя…
– Кому? Думайте.
– Кли?
– А вот это уже интересно. Почему Кли?
– Я угадала? Кли?
Оберточная бумага еще годилась, и я ее просто склеила обратно. Когда Кли была в ванной, я положила свечку ей на подушку, но она с грохотом скатилась; Кли вошла, как раз когда я полезла рукой под журнальный столик. Вручать ей лично я не хотела.
– Вот. – Я вложила увесистый цилиндр ей в ладонь. Запах был изобилен и не имел ничего общего ни с гранатом, ни со смородиной – ни то ни другое ароматами не славилось. Подарок был совершенно очевидно свечкой, глупее не придумаешь. Кли отклеила скотч и осторожно принюхалась. Прочла этикетку. Наконец сказала «спасибо». Я ответила «пожалуйста». Вышло ужасно, и никак не удалось бы переделать.
Я заперлась в гладильном чулане и написала давно откладываемое электронное письмо о переработке вторсырья, перенаселенности и нефти всему персоналу, затем слегка сбавила тон, а потом совсем удалила письмо. Включился душ. Она принимала душ. Я позвонила Джиму, и мы поговорили о складском персонале.
– Кристоф проталкивает установку баскетбольного кольца, – сказал он.
– Мы один раз попробовали, и работа встала. – Я надеялась, что он заспорит про кольцо и я смогу проявить пыл, но он тему оставил. Его ждала жена, ему пора идти.
– А как там Джина?
Но ему правда пора.
Когда я вышла из чулана, были сумерки. Она сидела на краю дивана, колени широко разведены. Сырые волосы зачесаны назад, полотенце висит на шее; как боксер – вот как она смотрелась. Пальцы сплетены, она смотрела поверх них, нахмурив лоб. Телевизор выключен. Она ждала меня.
Я толком ни разу не сидела у себя в кресле. Оно неудобное.
Она вильнула головой, отмечая мое прибытие на переговоры, и издала горлом звук, словно втягивала мокроту.
– Я, может, произвела неправильное… – она поискала подходящее слово, – …впечатление. – Глянула на меня – убедиться, что мне это слово знакомо. Я кивнула. – Подарок ценю, но я не… ну понимаете. Я больше по части хера. – Она хрипло кашлянула и сплюнула в одну из пустых бутылок от пепси на журнальном столике.
– Мы по этой части в одной лодке, – сказала я. Вообразила нас вместе в маленькой шлюпке, мы по части хера в большом темном море.
– На мой вкус, это чуток помощнее. – Она бессознательно дрыгала коленом. – Кажись, я «мизогинист» или чё-та.
Я никогда в таком употреблении это слово не слышала – как половую ориентацию.
– Я перестану, если хотите, – сказала она, отвлеченно глядя в пространство. Поначалу я решила, что она имеет в виду замолчать, что она перестанет говорить. Она имела в виду не это.
– Ты хочешь? – спросила я.
– Что?
– Перестать?
Она пожала плечами, совершенно безразлично. Возможно, это была самая жестокая ее проделка из всех. Затем она вновь пожала плечами, в точности так же, но дальше добавила «нет», будто как раз это она сразу и сказала. Нет, она не хотела переставать на меня нападать.
Я почувствовала себя немножко на взводе, немножко головокружительно. Мы достигали соглашения, по-настоящему. Я бросила на нее робкий взгляд и осознала, что она пялится на отвратительный паукообразный узел вен у меня на голой голени. Меня пробило дрожью – она пристрастилась к уникальному чувству гнева, которое я ей сообщала.
– Хочешь, заключим договор? – пробормотала я совершенно неслышно.
– Заключим что?
– Договор, где будет сказано, что мы хотим делать и чего не хотим. Можем загрузить из интернета. – Я сказала это слишком громко, будто она была глухая.
Она несколько раз сморгнула.
– Я не очень понимаю, про что вы говорите, но мне такое неинтересно. – Она прижала костяшки ко лбу и тут внезапно уронила руку – в неожиданном отчаянии. – Вы это раньше делали? С договором и всем прочим?
– Нет, – быстро ответила я. – Мне один друг рассказал.
– Вы про такое с другими разговариваете? – Колено у нее лихорадочно заскакало.
– Не друг. Психотерапевт. Это совершенно конфиденциально.
Тревога у нее, кажется, поулеглась. Она смотрела издали на пульт от телевизора. Я подала его, и она пару раз провела пальцами по резиновым кнопкам.
– Нам еще что-то надо…
– Похоже, мы, в общем, все обсудили, – сказала я, пытаясь вспомнить, что же мы постановили. Она угрюмо кивнула и включила телевизор.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?