Текст книги "Сладострастие бытия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sladostrastie-bytiya-236080.jpg)
Автор книги: Морис Дрюон
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава III
Вечером того же дня на шестом этаже отеля впервые заступала на службу новая горничная.
– Ты до этого когда-нибудь работала в гостинице? – спросила ее Валентина, девица с кривоватыми ногами, но с пышной грудью и мясистыми губами.
Новенькая была ее сменщицей.
– Да, в том году во Фрежене,– ответила новенькая.
– Сезонная работа?
– Да, вот так, конец сезона,– сказала малышка, не вдаваясь в подробности.
Обе горничные сидели в закутке, служившем конторкой и одновременно местом для хранения щеток и тряпок.
– Тебе понравилась эта работа? – снова поинтересовалась Валентина, расчесывая волосы.
– Когда нужна работа, приходится брать то, что есть. Да и потом, это не так уж противно. На людей можно поглядеть...– ответила новенькая.
Она старалась держаться уверенно, но на деле вся дрожала от застенчивости и беспокойства, а также от чувства того, что волнение ее было слишком очевидным. Но ее собеседница продолжала расчесывать свои курчавые волосы, с явным удовольствием разглядывая черты своего крупного лица в карманном зеркальце.
– Вот поработаешь, как я, восемь месяцев на шестом этаже,– сказала она,– будешь об этом совсем другого мнения.
Ее-то переводили на третий этаж, и это было как повышение по службе. Третий этаж, с огромным зеркалом в тяжелой позолоченной раме на лестничной клетке, с перилами из красного дерева и со штукатуркой под мрамор в апартаментах, еще хранил остатки былой роскоши отеля. Номера там были более дорогие, клиенты менялись много чаще, чаевые были посолиднее. А на шестом этаже жили постоянные клиенты: журналисты с низкими гонорарами, ограниченные в средствах молодые англосаксы, упрямо старавшиеся в течение шести месяцев, а то и года внушить самим себе, что достаточно лишь пожить в Риме, чтобы в человеке проснулся великий художник или чтобы найти великую любовь. На шестом жили все те, кто, пожив пару недель на третьем, спрашивали у администратора: «У вас не найдется номера поспокойнее?.. Мне хотелось бы пожить здесь некоторое время...»
– Здесь все без гроша в кармане,– сказала Валентина.– А, да ведь у тебя будет еще и графиня.
– Кто это?
– Номер пятьдесят седьмой.
– Настоящая графиня?
– Судя по всему, настоящая. Но с ней будь готова ничему не удивляться.
– А в чем дело?
– Сама увидишь...– сказала Валентина загадочно.– Ах, мне пора вниз. Время готовить постели.
Молодая горничная осталась одна в белом коридоре с коричневыми пятнами дверей.
Гостиница представляла собой набор различных зданий, и поэтому коридор ее не был прямым: он извивался змейкой, то поднимался, то опускался, а в том месте, где потолок резко уходил вниз, было совсем темно.
Грустная, как только что прибывшая в пансионат сиротка, девушка почувствовала, как в ней рос страх перед этим коридором, которому суждено было стать ее владением... если, конечно, все пойдет как надо, если она не будет допускать промахов и если ее не выгонят на следующий же день...
«Нет же, неправда, не служанкой я мечтала стать,– подумала она.– Но если так надо... Лучше уж быть прислугой в отеле. Ну что ж, начну-ка я, пожалуй, с комнат, в которых нет клиентов».
В пятидесятом номере ключ торчал в замке, а из-за двери доносились мужские голоса. Малышка постучала в соседнюю дверь; не услышав ответа, она открыла замок служебным ключом и увидела посреди комнаты совершенно голую девицу, натягивавшую через голову свитер. У девицы были длинные белые ноги.
– О, извините, извините, синьора,– сказала маленькая горничная, закрывая дверь.
– Doesn’t matter[1]1
Ничего страшного (англ.).
[Закрыть],– послышалось в ответ из-под свитера.
– Да, синьора, простите.
Некоторое время она простояла в коридоре не двигаясь, с бьющимся от страха сердцем. «Началось,– подумала она.– Только бы она не пошла жаловаться на то, что я вхожу без предупреждения».
В соседней комнате кто-то печатал на машинке. Юная горничная заглядывать туда не стала. В следующих номерах не было никого. Задергивая оконные шторы, она думала: «Но ведь я же постучалась, я уверена в этом. Может, недостаточно громко... Как красиво, когда у женщины такие длинные белые ноги... Только бы она ничего не сказала в дирекции».
В пятьдесят пятом номере на ширму, закрывавшую умывальник, было наброшено зеленое шелковое платье.
«Что делать? Повесить его в шкаф или оставить так, как есть?»
Ей захотелось потрогать ткань, но она не посмела этого сделать и оставила платье на ширме. На постели валялись журналы с цветными иллюстрациями и фотографиями кинозвезд. На раме зеркала, на каминной полке были закреплены и лежали большие фотоснимки, на которых была одна и та же белокурая особа с лицом порочного ангела: фотографии по пояс, в полный рост, в черных брюках, в шортах, в вечернем платье, а еще в купальнике, лежащая на песке, выгнув грудь и устремив глаза к небу. На одном из фотоснимков вместо подписи было написано белым карандашом: «Я».
Девушка несколько минут разглядывала эти фотографии, потом посмотрелась в зеркало, состроила рожицу и вышла из комнаты.
Пятьдесят шестой номер был насквозь пропитан прогоркло-кислым запахом табака. На ночном столике между стопками книг лежали невыбитая трубка, коробка с каким-то лекарством в ампулах, дорожная рамка из красной кожи с портретом довольно красивой женщины с аккуратно уложенными волосами.
«А у меня не было фотографии, которую я могла бы подарить Джино. Интересно, поставил бы он мой портрет рядом с собой?.. Валентина сказала, что у клиентов, живущих на этом этаже, нет ни гроша за душой. Но у них, как бы там ни было, есть на что купить себе платья, большие чемоданы, кожаные рамки для портретов. Хотела бы я быть такой же нищей, как они... Не забыть бы вычистить пепельницу и освободить корзину для бумаг... Джино, конечно, обо мне больше и не вспоминает. Может быть, имей он мою фотографию... Но когда-нибудь найдется мужчина, который всегда будет иметь при себе мой портрет. Это будет высокий и очень богатый мужчина, и он возьмет меня с собой в путешествие. Как мне этого хочется... Но к чему это я размечталась, ведь я знаю, что это невозможно...»
Она остановилась перед дверью пятьдесят седьмого номера.
«А, здесь живет эта графиня»,– сказала она самой себе и постучала. На этот раз достаточно громко. Ответа не последовало, и она вошла.
Лукреция Санциани сидела в кресле перед открытой балконной дверью, выходившей на узенькую террасу, которая шла на уровне шестого этажа вокруг всего здания.
На ней было все то же бархатное платье. Сидела она неподвижно, держала перед собой ручное зеркало в оправе из позолоченного серебра и любовалась собой.
– Я могу приготовить постель, синьора графиня? – спросила молодая горничная с тревогой в голосе.
Пожилая дама не ответила. Позади нее в спокойном небе тысячи скворцов, населявших сады Пинчио и виллы Медичи, исполняли свой необычный вечерний балет. Похожие на щебечущие тучи стайки резко падали на городские крыши, так же резко взмывали в порозовевшее от вечерней зари небо, извивались, словно дым невидимого пожара, принимали самые причудливые формы, таяли, как бы растворясь в пространстве, чтобы потом сбиться в еще более густые и шумные стаи; и никто не мог понять причины буйства птиц, этого шелеста крыльев и писклявых криков: то ли их заставлял это вытворять голод, то ли ими руководила любовь и радость.
– Можно войти, синьора? – скромно повторила малышка.
– Да, входите,– ответила наконец Санциани, продолжая оставаться неподвижной.
Аккуратно складывая снятое с кровати покрывало – ее этому научили во Фрежене,– девушка украдкой поглядывала на графиню. Ни разу в жизни своей она не видела ни подобной неподвижности, ни подобного лица.
Светлые, почти белые волосы, разделенные пробором, обрамляли бледные щеки; они были подстрижены на уровне подбородка треугольной формы.
«Значит, вот она какая, эта графиня: дама в черном бархатном платье, сидящая у окна, смотрящаяся в зеркало и слушающая птичьи голоса...» – размышляла про себя девушка, укладывая на место подушку и отгибая край простыни.
За ее спиной послышалось:
– Как тебя зовут?
Она выпрямилась, сердце ее учащенно забилось.
– Кармела, синьора графиня.
– Ах да, Карлотта,– сказала Санциани.
Девушка подумала, что произнесла свое имя слишком тихо, но поправить не посмела, парализованная взглядом огромных темных глаз.
Старая дама снова начала смотреться в зеркало из позолоченного серебра.
– Бедная моя Карлотта,– произнесла она с грустью в голосе.– Мне придется расстаться с тобой. Я больше не могу платить тебе жалованье.
Казалось, она говорит это своему отражению.
– Не беспокойтесь, синьора графиня,– сказала девушка.– Мне платит отель.
Санциани подняла брови.
– Отель?.. Я сейчас разговаривала? Что я тебе сказала? – мягко спросила она.
– Что вы не можете дать мне денег, синьора графиня. Но об этом не беспокойтесь...
Девушка с испугом подумала, что понимает теперь смысл сказанного ей совсем недавно Валентиной.
– Ты сказала мне, что тебя зовут Карлоттой, не так ли? – снова произнесла Санциани.
– Нет, синьора, Кармелой. Я здесь новенькая.
– А, конечно. Подойди поближе, я хочу рассмотреть тебя. Да ты красавица!
– О нет! Что вы, синьора графиня!
– Да, красавица. Я знаю, что говорю. Повернись-ка.
Кармела подчинилась с некоторым опасением, но одновременно и с удовольствием оттого, что ее назвали красавицей. Хотя сама она этому нисколько не верила.
– Да, ты очень красивая. Конечно, не настолько красива, как я была когда-то! Знаешь, деточка, я была одной из самых красивых женщин.
– Несомненно, синьора графиня.
– Ты говоришь «несомненно», а ведь ты не можешь этого знать. Никто этого знать не может. Только я могу вновь найти то, чем я была. Вот тут.– Она помахала зеркальцем из позолоченного серебра.– Да только теперь все кончено; а когда все кончено, то это все равно как ничего и не было.
«Она немного странная, сомнений нет, но вовсе не сумасшедшая,– подумала девушка.– Она очень несчастна. А ведь была красивой и богатой».
– Сколько тебе лет? – снова спросила Лукреция Санциани.
– Семнадцать, синьора.
– Семнадцать лет... Как бы мне хотелось иметь твои года и быть на твоем месте!
– И всю жизнь убирать постели, синьора графиня?
Старуха на секунду умолкла.
– И убирать постели... но не всю жизнь,– ответила она.– Ты не всегда будешь горничной, если желаешь чего-то другого. Поверь мне.
– Хотелось бы верить. Надеюсь... Но я не знаю, что бы я могла делать еще. Для меня и это большая удача.
– Надо всегда знать, чего можно пожелать, сильно этого хотеть, и тогда ты получишь то, чего желаешь. Надо уметь пользоваться собой, брать все, что можно, и никогда не экономить жизнь. Она вам ничего не вернет назад.
Кармела слушала ее и с трудом понимала. Но ей нравилось звучание слов и напевность голоса.
«Она говорит об очень сложных для меня вещах,– размышляла горничная,– но говорит так красиво. Никто еще никогда мне такого не говорил».
Стайка скворцов пронеслась почти рядом с окном, заслонив свет.
– А, ты слышишь их? – спросила старая дама.– Ну все, иди, у тебя, должно быть, много работы. Можешь заходить ко мне. Ты мне нравишься.
– Доброй ночи, синьора.
– Доброй ночи.
«Почему она так добра ко мне?» – подумала Кармела. И вышла почти с сожалением.
Глава IV
Кармела быстро вступила во владение своей территорией, то есть двенадцатью комнатами шестого этажа. Она была внимательной, сообразительной и подвижной; ее движения были четкими, желание сделать все хорошо – огромным. И хотя она этому ремеслу нигде не училась, за исключением двух недель, проработанных прошлым летом в скромном курортном пансионе во Фрежене, куда она устроилась временно подменить горничную, она без труда освоилась со своими обязанностями. Работу свою она выполняла с умением и ловкостью. Убранную ею комнату можно было узнать хотя бы по гармоничному расположению щеток для волос на туалетном столике или по изгибу штор на окнах. Она была девушкой чистой и опрятной.
Ее полюбили; людям нравилась ее легкая скользящая и бесшумная походка, ее красивое мечтательное лицо, ее застенчивый певучий голосок, ее черные волосы, собранные в огромный пучок на хрупком затылке. Однажды вечером, когда она, приготовив постель в шестьдесят первом номере, закрывала за собой дверь, она услышала, как одна из клиенток сказала: «Эта малышка – ну просто принцесса». Услышав эти слова, она покраснела от удовольствия и смущения. И потом долго повторяла для себя: «Эта малышка – ну просто принцесса». Но затем имела глупость рассказать об этом толстухе Валентине, и с той поры все служащие отеля звали ее не иначе как «принцесса». Она же продолжала оставаться с ними любезной.
В то же самое время, когда она начала привыкать к своим обязанностям и забывать страхи первых часов работы, она стала принимать отель, показавшийся ей вначале таким шикарным, за то, чем он являлся на самом деле. Конечно, в сравнении с убогим жилищем в Трастевере, где в окружении пяти братьев и сестер прошло ее детство, и даже в сравнении с гостиницей-пансионом во Фрежене «Альберго ди Спанья» казался роскошным дворцом. И не было никакого сомнения в том, что таковым и являлся в прошлом столетии, когда в нем останавливались великие путешественники-романтики.
Но Кармела уже знала, что в Риме существовали отели и пошикарнее. И она начала мечтать об «Асслере», стоявшем наверху лестницы Тринита деи Монти, перед подъездом которого расхаживал взад-вперед, сверкая галунами, огромный швейцар, а сквозь стекла входного тамбура были видны отделанные мрамором стены.
А в «Ди Спанья» ковры были протерты до ниток, на потолке в коридоре штукатурка вся потрескалась, между дощечками паркета чернела годами накапливавшаяся пыль, мебель красного дерева шелушилась, трубопроводы блеяли, а краны икали. Кармелу без конца дергали вызовами из-за отсутствия горячей воды.
Постепенно клиенты растеряли в глазах молоденькой горничной то уважение, которым она к ним прониклась в начале своей работы в отеле. И хотя у нее по-прежнему было одно-единственное паршивенькое платьице и пара многократно чиненных туфель, она теперь знала, что ни один из них не был богат. Даже по сравнению с ней. «У меня ничего нет,– думала она,– и все же, если бы мне предложили на всю жизнь занять место кого-либо из них, я бы отказалась. Ну и странная же я!»
Она сожалела о потерянных иллюзиях. Но не о чаевых, поскольку ей претило протягивать руку, и она благодарила, даже когда ей ничего не давали. Но ей ужасно хотелось пройтись с пылесосом по какому-нибудь сказочному дворцу и быть служанкой у сказочного героя в неясной надежде на то, что однажды свершится чудо и героиней сказки станет она сама...
Собирая грязное белье, узнавая подробности о частной жизни каждого, слушая их телефонные разговоры, полные гнева, мольбы, лжи, она чувствовала, как улетучиваются ореолы, которые она нарисовала в своем воображении вокруг голов своих клиентов.
Жильцы ее этажа походили на пассажиров судна, поставленного на карантин в связи с эпидемией невезения. Они выходили из своих комнат, как выходят из кают, прогуливались по палубе в надежде увидеть приближающийся к судну катер таможенной службы, а потом возвращались к себе, чтобы провести там еще один вечер, еще одну ночь, еще один день ожиданий и разочарований.
Белокурая француженка из пятьдесят пятого номера, та, что при заполнении регистрационной карточки в графе «профессия» написала «киноактриса», вот уже четыре месяца ждала роли. Седовласый венгр из пятьдесят шестого, чьи рубашки все до одной были сильно поношены, ждал каждую почту с каким-то болезненным нетерпением. Высокий молодой брюнет, целыми днями печатавший что-то на машинке, ждал поступления денег от кинопродюсеров. А чего ждала молодая американка?
«Почему это,– задавала себе вопрос Кармела,– люди не могут договориться между собой? Почему бы поселившемуся недавно на третьем этаже продюсеру не заказать у молодого брюнета сценарий для фильма, где нашлась бы роль для киноактрисы? И почему бы американке не выйти замуж за красивого парня из пятидесятого номера?»
Сидя в своей конторке, склонив голову набок и зажав коленями ладони, она представляла, что стала ужасно храброй. Будто бы она берет клиентов за руку, подводит их друг к другу, говорит им нужные слова. А вокруг нее раздаются голоса благодарности и благословения... Раздавшийся звонок быстро заставил ее вспомнить, что на ней надет передник прислуги, и, пожав плечами, хмыкнуть над тем, что она себе вообразила. «Если бы все это было так просто, они бы и без меня до этого додумались». Она начала смутно догадываться, что всем людям, которые жили на ее этаже, счастье не могли дать ни разум, ни чудо.
Деньги здесь не были единственной заботой: они все были охвачены другим навязчивым желанием, которое выдавали их взгляды, их жесты, их манеры ускользать друг от друга или друг друга разглядывать, оборачиваясь перед тем, как войти в свою комнату.
И вовсе не случайно в первый вечер работы Кармела увидела полуголую американку. Видимо, та все свое время только и делала, что одевалась, раздевалась и любовалась собой. Во всяком случае она умудрялась делать так, что, когда прислуга приходила к ней за чем-то, она оказывалась наполовину или полностью раздетой; казалось, она получала какое-то удовольствие наблюдать смущение тех, кто входил в ее номер. По нескольку часов в день она загорала на узенькой террасе, делая вид, что прячется за ширмой из полотенец, а сама в то время через черные стекла очков следила за тем, достаточно ли хорошо она была видна соседям. Когда же она после этого встречалась с ними в лифте, то смотрела на них с ироничным высокомерием. Но ей, впрочем, не везло: к тому симпатичному парню из пятидесятого номера приходили только мужчины, а другой сосед, тот, что вечно стучал на машинке, почти никогда не открывал окно.
Однажды, лежа поперек кровати и свесив ногу на паркет, она с наглым видом сказала Кармеле:
– Мой жених погиб на войне. Это ужасно.
Девушка вышла из комнаты так быстро, как только смогла. «Надо было мне сказать ей что-нибудь вежливое,– подумала она.– Ведь она несчастна. И стала такой от горя. Но меня очень пугает ее взгляд».
Седовласый венгр, державший фотографию красивой женщины на ночном столике, работал в каком-то агентстве новостей. Он был постоянно печален. Он тоже следил за Кармелой, приходившей в его номер для того, чтобы задернуть шторы, и когда она оборачивалась, то видела, что взгляд его был прикован к ее икрам. Однажды, когда она случайно уронила фотографию с ночного столика, он вскочил на ноги и ужасно побледнел. Кармела извинилась и, не зная, что надо было делать при виде такого волнения клиента, спросила:
– Это ваша жена?
– Нет,– ответил журналист.– Она замужем за другим.
И он внезапно схватил дрожащими руками Кармелу за плечи. Но сразу же уронил руки и стал мотать головой; у него, казалось, больше не было смелости, и он не верил в возможное избавление от тоски. Кармела убежала.
Киноактриса, уходившая ужинать в таких красивых платьях, возвращалась в отель поздно ночью пьяной, с измятым подолом. Иногда она приводила с собой одного-двух парней, и Кармела, которую она вызывала к полудню, заставала ее в постели со всклоченными волосами и посеревшим лицом; ее нижнее белье валялось в углу. Она выглядела постаревшей лет на десять, и становилось заметно, что у нее искусственные зубы, и она была вовсе не похожа на девицу, снятую на фотографиях, которые были подсунуты под рамку зеркала.
У красивого парня из пятидесятого номера были какие-то странные приятели. Кармела однажды увидела, как жилец взял другого молодого человека за подбородок и поцеловал его в губы долгим поцелуем, а потом оба парня захохотали, увидев ее удивление.
Был еще высокий молодой брюнет, постоянно стучавший на машинке и редко выходивший из своего номера. Прислуга прозвала его «доктором». Иногда к его двери приходила устраивать скандал какая-то женщина, державшая за руку ребенка лет четырех. Он женился на ней, когда ей исполнилось шестнадцать лет, и бросил почти сразу же, найдя себе такую же молодую девицу, от которой тоже вскоре ушел и которая тоже приходила в отель и закатывала ему скандалы. Все удивлялись, почему он бросил одну ради другой, ведь они так походили одна на другую своим маленьким ростом, предрасположенностью к вульгарным выражениям, невзрослым видом и желанием играть роль жертвы. Они являлись в отель поочередно, для того чтобы требовать от него денег. Комната сотрясалась от криков и рыданий. А после скандалов сценарист снова садился писать, чтобы содержать этих двух женщин, жить с которыми он не мог.
В такие дни Кармела гляделась в зеркало и вспоминала о том, что сказала ей графиня в тот первый вечер. «Во всяком случае,– думала она,– я так же красива, как жена и любовница доктора Гарани».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?