Читать книгу "Проклятые"

Н. Ланг
Проклятые

Глава 1. Худая хворь

Свечи догорели. В натопленной комнате витал аромат расплавленного воска и вина. Слившись воедино, любовники дышали в унисон. Аяна нежно провела ладонью по спине Антона и ощутила плотные бугорки на его коже. Она нахмурилась. Сердце болезненно сжалось. Но когда он крепко обнял её, она прильнула губами к его щеке. Её смоляно-чёрные волосы, благоухавшие байкальскими травами, рассыпались по подушке. Он обвёл пальцем плавные линии её округлых скул, изящного подбородка и тонкого носа. Всеобъемлющая любовь захватила её. Вздохнув от сладкой истомы, Аяна сомкнула миндалевидные чёрные глаза.

– Хорошо мне с тобой, Антоша, – шептала она, открыв веки. Взгляд казался глубоким и печальным, даже когда на губах играла улыбка. Сейчас она смотрела на возлюбленного с трепетом, хоть и нервно теребила край одеяла. – Когда мы поженимся?

От короткого взгляда Аяну обдало стужей. Шумно выдохнув, Антон отвёл глаза цвета озёрной волны. Он жалел, что когда-то обмолвился о женитьбе. Аяна мечтала однажды войти в дом Сибирякова хозяйкой. Стать для него кем-то большим, чем ночная утеха.

Антон был не готов отказаться от привольной жизни. К тому же покорная бурятка быстро наскучила ему. Он виделся с ней скорее по привычке.

Аяна дотронулась до его шелковистых светло-русых локонов. Все девушки улуса, даже женщины постарше, восхищались чужаком. Антон прибыл на остров в тысяча восемьсот девяносто девятом году и за пять лет занял видное место в жизни поселения.

– Не торопись, – отвечал Антон, разглядывая деревянный потолок. – Всё у нас впереди.

Любовники встречались тайком, когда на Ольхон опускались густые сумерки. Безмолвной тенью Аяна Базарова выскальзывала из отчего дома и, пользуясь полумраком как прикрытием, кралась к усадьбе Антона Сибирякова. Хрупкая фигура, будто сотканная из тумана и ночи, таяла в воздухе.

Отец Аяны, Галсан Базаров, не одобрил бы их связь. Он выбрал ей жениха из знатного бурятского семейства Арсалановых, уже договорился о свадьбе. Сваты приходили с синим ритуальным ходаком, чаем, молоком и зулой. Подарили матери платок, а невесте Аяне отрез на платье.

Аяна плакала и говорила отцу, что не желает идти замуж за Бато Арсаланова.

– Я лучше в Байкале утоплюсь, – с вызовом заявила она, когда сваты покинули дом Базаровых.

Галсан поднялся со стула и усмехнулся её наивности.

Аяна отличалась строптивым, взбалмошным характером. Но она смирится, как смирилась когда-то её мать. Решение о браке издавна принимали родители, не считаясь с желаниями детей. Арсаланов уже собрал богатый калым за невесту. В энжэ (приданом (бурят.) —примеч. автора) у Аяны скот, роскошно украшенная одежда, домашняя утварь и деньги. Эта свадьба надёжно свяжет Базаровых с зажиточным семейством удачливых охотников. Арсалановы поставляли пушнину на мануфактуру в Иркутске.

Пока Аяна нежилась в кровати, Антон встал и, шатаясь, побрёл к умывальнику. Полил на руки воды и помрачнел. Обычно водица к утру была прохладной, но теперь кожа ничего не чувствовала. Взгляд упал на зеркало. Он вдруг заметил изменения. Лицо измождённое и серое. Скулы заострились. Здоровье пострадало давно, ещё в Иркутске. По всему телу появились странные пятна, напоминавшие старинную карту, указывающую путь к изгнанию. Чувствительность к температуре пропала.

– Антоша, всё в порядке? – хриплым голосом спросила Аяна, наблюдавшая за ним из опочивальни.

Сибиряков напряжённо застыл. Он яростно отрицал болезнь, опасаясь, что кто-то узнает о ней. Он поспешно вытерся и накинул рубаху, скрывая расползавшиеся пятна. Не глядел на отражение, напоминавшее о недуге. Теперь зеркало – настоящий враг. Если кто-нибудь в поселении поймёт, что Антон заболел дурной хворью, его прогонят. Однажды он стал свидетелем того, как изгнали больного старика. Несчастного отвезли на остров Замагой, поместили в юрту и заколотили дверь. Еду приносила жена, пока не умерла от чахотки.

Антон боялся очутиться на клочке земли, где ждало лишь одиночество и смерть.

Худая хворь пришла на Ольхон в конце девятнадцатого века. Муибишен (худая болезнь (бурят.) – прим. автора) – так буряты называли страшную болезнь, которая унесла в цепких когтях почти половину населения острова, окружённого Байкалом.

Сибиряков привык к неторопливой жизни в маленьком улусе, где все знали друг друга с рождения. Хотя иногда он скучал по Иркутску. Проиграв почти всё состояние отца в карты, он вынужден был бежать от кредиторов в затерянную глушь. И здесь любопытные взоры были направлены на него.

Отвязывая коня Булата от сэрге (коновязи (бурят.) – прим. автора), Антон почувствовал, как кто-то пристально наблюдает за ним. Он поправил поводья. Огляделся. Яркое утреннее солнце слепило. Вокруг царило суетливое оживление. Пахло конским потом и влажной после вечерней грозы почвой.

Галсан Базаров держал на поводу лошадь. Он только вернулся из соседнего улуса, где продал почти весь улов. Будучи совестью и хранителем общины, Галсан внимательно следил за Сибиряковым.

Озираясь, Антон спрятал руку в перчатку. Но Галсан разглядел бурые пятна на его ладони. Он поморщился, поняв, что купец Сибиряков хранит тёмную тайну. Оставалось решить, когда можно его уничтожить. Галсану не нравился чужак. Пришлый человек ничего хорошего не принесёт их улусу. Только смуту и разобщение. Хотя Антон не появлялся на сходах, редко покидал усадьбу и много времени проводил на промыслах вдали от селения. Его можно было счесть затворником, если бы не слухи, ходившие о нём.

Женщины в селении говорили, что Антон соблазнил девушку, но никто не знал её имени, и к какому семейству она принадлежала. С самодовольной ухмылкой Галсан подумал, что бесчестье пало на чей-то род. Хвала богам, Базаров правильно воспитал своих дочерей. В задумчивости он поправил усы и поглядел вслед удалявшемуся на вороном коне Антону.

В атмосфере нависло едва ощутимое тревожное предчувствие. Антон и Аяна не спали, когда на востоке зародился рассвет. Девушка лежала в постели, воображая, как в октябре она назовёт Антона мужем. Они смогут не прятаться от посторонних взглядов. Аяна станет полноправной хозяйкой в усадьбе Сибирякова и будет заботиться об Антоше. Но больше всего льстило, что приезжий предпочёл её всем остальным.

Слабый свет лампады рассеивался по горнице. Устроившись за столом, Антон писал в толстой амбарной книге. Он торопился, чувствуя, что время безвозвратно ускользает. Нужно привести дела в порядок.

Аяна любовалась Антоном. Его брови задумчиво сошлись на переносице, когда он что-то подсчитывал. Аяну восхищал живой ум Антона, его смекалка. Ей нравилось, как его обычно холодный, расчётливый взгляд вдруг теплел, когда Антон смотрел на неё. В груди у Аяны разливалась пылкая волна, и ради Сибирякова она готова была предать даже собственную семью.

Вздохнув, Аяна устремила взор на пейзаж за окном. Восходы на Ольхоне особенно прекрасны в позднюю летнюю пору, когда природа готовится к осеннему увяданию. Внезапно утреннюю тишину нарушили возмущённые возгласы, доносившиеся с улицы.

Неподвижно замерев в кровати, Аяна встревоженно взглянула на Антона. Он спокойно поднялся, закрыл амбарную книгу, в которой вёл учёт прибыли. Осторожно отодвинул занавеску, прильнул к окошку и увидел сборище разъярённых людей, направлявшихся к дому.

Первый удар в дверь раздался, как угроза. Взвизгнув, Аяна юркнула под одеяло. Слышался треск досок.

Не зная, что предпринять, Антон застыл посередине комнаты. Удары становились сильнее и настойчивее. Дверь тряслась под стальными кулаками.

Антон затравленно озирался, судорожно соображая, где спрятаться. Он собирался забраться в чулан, но дверь не выдержала натиска. Просторная зала быстро наполнилась возбуждёнными голосами, злым дыханием и прохладой раннего августовского утра. Страх окутывал Антона, напряжение стянуло пространство. Он переводил растерянный взгляд со старейшины на односельчан.

– Зачем вы здесь? – прозвучал неуверенный голос Антона Сибирякова.

Вопрос свинцовым облаком повис в воздухе, ставшем спёртым. На мгновение гомон прекратился. Стало так тихо, будто все звуки разом исчезли из мира.

Галсан Базаров отделился от толпы и вальяжно подошёл к Сибирякову, нервно теребившему ворот рубахи. Антон хотел спрятать смертельную тайну, но есть секреты, которые сложно утаить. Болезнь всё явственнее проступала на его теле.

Галсан приблизился к Антону ещё на шаг. Он был на голову ниже купца. Приземистый и крепкий, как старый корень кедра, он никогда не отступал перед опасностью. Чёрные, как сгоревшие угли, глаза презрительно окинули Антона долгим взглядом, от которого по спине пробежал неприятный холодок.

– Ты хворый, купец, – медленно проговорил Галсан низким, грудным голосом.

Сибиряков слишком много себе позволял. Ходили слухи, что он давал деньги под большие проценты и топтал тропы шаманов, будто не ведал страха перед духами. И вот теперь ему предстоит понести наказание.

– Руки покажи, – хитро ухмыльнувшись, попросил Базаров.

– По какому праву?! – за возмущением Антон прятал страх. Когда он обнаружил следы страшного недуга, в его душе поселился дикий, животный ужас перед неизбежностью.

– Руки, – потребовал старейшина, рванув Антона на себя и задрав рукава его рубахи. Выцветшие глаза старика сузились, отразив подозрение и неприязнь.

Митька приблизил лучину. Тусклый свет упал на бледную кожу Антона с бурыми пятнами. Старик испуганно отпрянул, различив признаки лепры. Болезнь отняла у него жену и сына.

– Убирайся! Ты проклят! – бросил старейшина. Он не любил много говорить. Но к его словам, сказанным негромким, скрипучим голосом всегда прислушивались.

Буряты считали проказу проклятием богов. А проклятый утащит за собой тех, кто рядом. Надёжнее отсечь больную ветвь, пока всё дерево не погибло.

– Гнать его на Замагой! – крикнул Галсан и указал кривым пальцем на дверь, болтавшуюся на петлях. Затем характерным жестом пригладил усы. По обыкновению он дотрагивался до седеющей ухоженной бороды в моменты особенного волнения.

– Надо одежду собрать, – пробормотал Антон, замышляя побег.

Ему не дали времени на сборы. Не позволили даже взять тёплые вещи. Впереди осень. Скоро начнутся заморозки.

– Она тебе не пригодится, – усмехнувшись, произнёс Галсан и брезгливо дотронулся кончиком пальца до широкого стола, за которым устраивались целые пиры. На скатерти скучали остатки ужина: ароматная сдоба, запечённая рыба и фрукты с материка в диковинной хрустальной вазе. В гранёных бокалах ещё осталось вино. Алое, как жертвенная кровь. Похоже, здесь была дама.

Хорошо жил купец Антон Сибиряков, даже чрезмерно. Добротная мебель, заморские ковры и фарфоровая посуда. Дела его шли всё лучше. Вероятно, он обращал песок в золотые монеты. Может, поэтому он общался со всеми свысока. Будто ни один селянин ему и в подмётки не годился. Митька просил денег в долг, но Сибиряков, хоть и привёз с ярмарки немалую выручку, отказал. Антон думал, что лучше остальных, но худая хворь не выбирает. Она поражает всех, уродует тела и отнимает жизни.

Антон собирался что-то возразить. Хотел защитить себя, однако быстро догадался, что спорить с толпой бессмысленно. Кое-кто уже задумал отобрать его землю с хозяйством. Он не покинет свой дом. Крепкие и сильные руки всегда приносили ему удачу. Проиграв почти всё состояние отца, он сумел создать дело, приносившее стабильный доход. Торговал пушниной и рыбой, которую скупал у местных промысловиков. Нанял работников. Он был царём в маленьком государстве.

– Я не болен, – прорычал Антон. – Идите к чёрту!

Он повернулся, чтобы схватить ружьё, но Галсан оказался проворнее – первым завладел оружием. Ударил Антона прикладом по спине. Перед глазами замелькали искры. Антон упал на колени. Галсан улыбнулся, ощутив, как в душе растёт сладкое чувство триумфа. Сибиряков повержен! Его предало собственное тело.

Но, несмотря на то что он на коленях, спина его оставалась прямой. Антон старательно скрывал боль от удара прикладом. Гордость не позволяла ему показать недоброжелателям свою слабость. Неожиданно раздался сдавленный всхлип.

– А что там... – сказал Базаров, кивнув на дверь, ведущую в опочивальню.

Антон вскочил и бросился вперёд, преграждая путь односельчанам. Но его грубо оттолкнули, и он вновь очутился на полу.

Услышав странный звук, доносившийся из смежной комнаты, Галсан поддался чутью и прошёл внутрь. В царившем рассветном сумраке, где тени сливались с очертаниями предметов, он разглядел женский силуэт под одеялом. Здесь прятался кто-то очень пугливый и трепетный. Ею овладел страх. Она вздрагивала при любом шорохе и тряслась, как заяц, попавший в капкан.

Каждый шаг Галсана и скрип половиц был испытанием для Аяны. Он медленно стянул с неё одеяло и заметно удивился, увидев свою дочь в постели Антона Сибирякова.

Аяна ахнула, поняв, что перед ней отец. В глазах потемнело, а в ушах стоял звон. Нужно объясниться, но язык онемел.

Большие жилистые ладони Галсана с шершавой кожей сжались в кулаки. Аяна испуганно взвизгнула и потянула одеяло обратно, но Галсан не позволил ей прикрыться. Его сердце заныло, когда он осознал, что дочь связалась с прокажённым. Возможно, она тоже больна. Аяна передаст проклятие сёстрам, брату и матери. Он боялся, что лепра поразит и его.

– Отец, – только и вымолвила Аяна, затравленно глядя на Галсана.

В этот короткий миг она поняла, что её мир рушится. Все, кто был в усадьбе, стали свидетелями её позора. Весь улус отныне знает, насколько низко пала Аяна. Единственная мысль, которая удерживала её на краю отчаяния: отец разрешит ей выйти замуж за Антона Сибирякова.

– Что?! – лицо Галсана побледнело, а затем налилось краской. – Как ты здесь...

Он ухватил дочь за тонкую руку и выдернул из кровати. Она повалилась на прохладный пол и почувствовала сквозняк, который гулял по комнатам. Старейшина вцепился в её запястье крючковатыми пальцами в перчатках. Рывком заставил подняться. Аяна ошарашенно озиралась, будто запуганная косуля.

– Её нужно выгнать, – буркнул старейшина. – Она вместе с ним.

– Я никуда с вами не пойду! – завизжала Аяна и забилась в угол между шкафом и стеной. Никто не пытался её вытащить. – Я не болею! Отец, погляди! Нет у меня никакой хвори.

Она оголила предплечья, затем приподняла подол, явив присутствовавшим смуглую кожу ровного золотисто-медового оттенка, словно бы вобравшую тепло летнего солнца Ольхона.

Галсан побагровел от ярости. Как она смеет так вести себя? Она опорочила доброе имя семьи Базаровых. Её честь осквернена. Если бы не селяне, Галсан готов был убить мерзавку своими руками. Но лишь окинул её испепеляющим, суровым взглядом. Аяна съёжилась, заметив, как зол отец.

– Папа, – дрогнувшим голосом начала она. – Я молю тебя... Ты ненавидишь его, а я люблю... Мы уйдём, и больше вы нас никогда не увидите.

Она хотела взять отца за руку, как делала в детстве, но он лишь резко отшвырнул её. Она упала и, всхлипывая, отползла в угол. Люди опасались прикасаться к прокажённым, дышать с ними одним воздухом. Проклятых сторонились, их считали живыми мертвецами. Вот и сейчас в доме находились селяне, укутанные по самые глаза.

– Я найду лекарство. Я исцелюсь, – клялся Антон, приложив ладонь к груди. – Прошу ради вашей дочери, дайте нам шанс.

– Есть одно лекарство – смерть, – отвечал Галсан.

Антон попытался выбежать прочь, но мужчины, окружившие его, не позволили ему и шагу ступить за порог. Их глаза горели огнём ненависти и бесконечного отвращения. Антон искал сочувствия или хотя бы сомнения. Все они готовы распять его, но боятся дотронуться до него, хотя и в перчатках.

Аяна заплакала и обхватила голову руками. Она предчувствовала, что теперь её уже ничто не спасёт. Аяна видела явные знаки худой хвори у любимого. Но счастливая, она гнала подозрения и тревогу. Антон изменился. Он боялся любого шороха, будто подспудно чувствовал, что за ним придут.

– Отец, прошу, – тихо бормотала Аяна и взглянула на него огромными от страха глазами. В них горела немая мольба.

Собравшиеся застыли, ожидая решения главы семейства Базаровых. Он уже слышал мнение старейшины. Аяну нужно изгнать. Она опасна, опорочена и бросает тень на его честь. И вдруг Галсан с отчаянием понял, что она должна умереть, чтобы очистить грязное пятно на семье Базаровых. Внутри всё окаменело, когда он вспомнил, какой очаровательной девочкой Аяна была в детстве, как росла на его глазах. Галсан возлагал на неё большие надежды. И отступница предала род Базаровых. Его обветренные губы сжались в тонкую ниточку. Как же быть? Как поступить с предательницей?

– Она сама выбрала участь, – произнёс Галсан и кивнул остальным. – И должна умереть!

В пылу никто не заметил, что решительный голос дрогнул, а в глазах на мгновение мелькнули слёзы. Будучи совсем маленькой, дочь обожала его. Галсан помнил, как Аяночка, ещё малышка, встречала его с восторгом. Как он подбрасывал её, а она заливисто смеялась.

Приятное воспоминание ненадолго поколебало мужество. Галсан замер в раздумьях. Предстояло сделать трудный выбор. Две силы противостояли в отцовском сердце: нежная любовь к дочери и суровый долг перед семьёй и улусом, чьё выживание зависело от его решения. Галсан давно научился подавлять слабость.

– Вы же не прогоните дочь! – воскликнул Антон. Не верилось, что отец способен заточить своё дитя в юрте на мысу, забытом всеми богами. Или даже убить.

– Это ты... Ты виновен в её падении, – дрожа от ярости, проговорил Галсан.

Сейчас он был готов удавить чужака собственными руками, но суеверный страх перед худой хворью останавливал его.

Антона вывели наружу и швырнули на землю. Следом за ним высыпали разгневанные односельчане. Антон порывался подняться, но Галсан прижал его ногой. Аяна осталась в доме. Ей не дали выйти, преградив путь к двери.

– Но Аяна... – глухо буркнул Антон.

– Ты обесчестил её. Возможно, она больна,– зло прошептал он, возвышаясь над врагом. – Она должна очиститься.

– Аяна сама ко мне пришла, – пробормотал Антон и усмехнулся. – Сложно не поймать того зверя, который сам идёт в силки.

Сокрушительный удар обрушился на спину Антона, придавив его к холодной, влажной от утренней росы траве. Галсан не позволял Сибирякову подняться. Червь должен ползать по земле. Антон закричал, но сырая почва забилась в рот.

Селяне несли сено к добротному дому. Слышались перешёптывания – кто-то сомневался.

– Не по-людски это! – прозвучало из толпы.

– Она принесёт смерть в наши семьи! – рявкнул старейшина, и все затихли.

Когда здание обложили соломой, племянник Базарова поднёс зажжённый факел. Мгновенно занялось пламя. На селян дохнуло жаром, словно из недр вылетел огнедышащий дракон.

Вспыхивая золотыми искрами, пламя стремительно разбегалось по стенам, будто живое чудовище, жаждущее поглотить весь дом целиком. В ноздри просачивался запах гари. Аяна бросилась к окну, попыталась открыть его, но Митька запер ставни. Дочь Галсана отпрянула и затаилась в глубине светлицы. Она ещё верила, что отец не оставит её среди пылавшего огня. Комната быстро наполнилась едким дымом, который душил, проникая в лёгкие. Пахло жжёным войлоком. Она закашляла. Грудь теснило. Огонь клокотал повсюду.

Аяна с ужасом осознала, что никто не придёт. Никто не спасёт её. Она проклята и предана огню. Но жить так хочется! Она закрыла нос и рот ладонью. Сквозь плотную серую завесу пробиралась к сеням. Мир вокруг приобрёл золотисто-красное свечение, будто с небосвода спустилась огненная птица.

– Неужели вы убьёте её! – завопил Антон, мечтая, чтобы кошмар рассеялся.

Аяна пыталась вырваться из дома. Но жители улуса не позволили ей. С грозными возгласами отпугивали факелами, заставляли вернуться в самое пекло. Она кричала, звала отца и плакала.

Едва сдерживаясь, Галсан старался не смотреть, как погибает дочь. Её хрупкая фигура растаяла в оранжевом зареве полыхавшего пожара. Галсан опустил глаза, когда пламя охватило крышу. Со страшным воем рухнули балки. Честь Аяны очищена теперь, как и эта земля от худой хвори. Скоро, когда пепел развеется, на бесплодной пустоши вырастет новый дом.

– Она умирает из-за тебя, – вытирая слёзы, сказал Галсан. – И ты тоже сдохнешь. Только в одиночестве.

Последний крик Аяны унёс порыв верховика, растворившийся в багровом рассвете. Антон осознавал, что возвратиться сюда ему не суждено. Тьма накрыла его, как погребальный саван.

Глава 2. Замагой

Вёсла с громким плеском погружались в воду. Мерный звук нарушал гнетущую тишину и вырывал из темноты. Замагой высился над Малым морем – привратник царства проклятых теней.

Мрачная, почти готическая красота резко контрастировала с лазурью небес и спокойствием природы. На скалах в лучах летнего солнца нежились нерпы. Вершина заканчивалась обрывистыми берегами, что делало побег невозможным. Чуть подальше от пика находилась юрта. Кажется, её устроили ещё задолго до того, как на остров доставили Антона Сибирякова. Вокруг раскиданы головешки. Должно быть, прежде на этом месте стояла другая юрта. И доживал свои горестные дни другой проклятый, брошенный на погибель общиной.

Несколько таких юрт располагались на достаточном удалении друг от друга. Замагой меньше Ольхона по площади. Вокруг мятежные воды пролива. Словно страж и судья Замагой подчёркивал неотвратимость судьбы. Сколько здесь сгинуло душ сложно и сосчитать.

Даже летом пронизывающие ветра вынуждали кутаться в тёплую одежду. В округе властвовало странное беззвучие, будто на погосте. Местные не высаживались на остров. Отсюда запрещено забирать камни и травы. Всё на клочке суши несло печать проклятия. Лучше пристанища для отверженных не найти.

Антона опоили, связали для надёжности, завернули в несколько одеял и отвезли в лодке на остров Замагой. Он не помнил, как его освободили от пут и внесли в юрту. Очнулся уже внутри. Будто издалека он услышал, как замуровывают двери. Каждый забитый гвоздь звучал, словно удар молота по наковальне.

– Послушайте, – поднявшись, хрипло сказал Антон. Пошатываясь, он подошёл к выходу. Свет дня потихоньку исчезал. Отныне его окружала тьма. – Я дам денег. Целый мешок.

Шум на улице вдруг затих. Кто-то задумался. Антон приник к двери. Надежда ещё теплилась в его груди.

– Я отдам вам землю и своего жеребца, – пообещал Антон.

– Никакой земли и денег не хватит, – буркнул кто-то. По говору, похоже, Митька. Он всегда с завистью заглядывался на Булата. – Коня твоего убивать я не буду, себе заберу. А ты посиди, подумай. Может, что и придумаешь.

Затем вновь раздались удары молотка, которые разносились громогласным отзвуком по юрте.

Антон обхватил голову дрожавшими ладонями и завопил, как раненный зверь. Безысходность и страх завладели им. Лишившись самообладания, он рухнул у порога. Так и пролежал, пока не заколотили дверь. Только слышал сквозь звон в ушах, как Митька произнёс:

– Пусть духи простят тебя! – затем добавил с неподдельным сочувствием, как показалось Антону. – Мы сделали то, что должны.

Антон не нашёл решимости, чтобы подняться и лечь на то, что постелили вместо кровати. Он проспал день, может быть два. В тяжёлых снах ему виделись родные края. Его душа, словно яркий метеор, неслась над землёй, но неведомая сила влекла обратно.

Аяна распахнула дверь юрты и вошла внутрь. Белое платье струилось по грациозному гибкому телу. Она протянула руку и помогла Антону подняться. Вдвоём они покинули место изгнания.

Тёплый летний закат таял над Байкалом. Воздух, напоённый свободой, лёгок и прозрачен. В переменчивых водах жил Ухэр-нойон – гигантский бык с золотыми рогами. Ночью он выходил на берег и там, где ступал, появлялись кристальные родники. Родники обратились в бурые пятна, напоминавшие следы болезни на теле Антона. По нежной коже Аяны скользил бледный лунный свет. Так хотелось дотронуться до её манящей шеи. Взять за руку и пройтись по берегу вечно молодого озера. Но хрупкий силуэт Аяны развеял злой порыв ветра.

Глухой стук молотка превратился в быстрое биение сердца. Каждый удар эхом отдавался в разуме. Изгнанника бросили на сожжение прямо в заколоченной юрте. Едкий чад заволакивал всё вокруг.

Антон проснулся от удушья. В крохотной юрте с маленьким оконцем, у которого оставляли провизию, больше не было источников свежего воздуха.

Он едва сумел подняться. Слабость и головокружение почти свалили его обратно. Держась за стенку, Антон медленно поковылял к оконцу. Неуверенной рукой открыл и обнаружил небольшой запас еды, дрова с огнивом и воду. Слабый проблеск надежды на мгновение ободрил Антона. Он сел и принялся есть. Ел немного, понимая, что вечером еды может не быть, да и утром тоже. Теперь не было уверенности, что вообще наступит завтра.

Антон всегда воспринимал жизнь и здоровье как должное. Но нет ничего постоянного в мире, полном предательства и страданий. Антон слушал, как ветер бьётся в стены, и пытался уловить в неясном гуле голоса прошлого. Никогда он не думал, что будет томиться в одиночестве. Он лёг на беспорядочно сваленное тряпьё, дышал глубоко, успокаивая мысли, которые вихрем проносились в сознании.

Затем встал и нервно ходил от стены к стене, будто заключённый в каземате. Величиною юрта была в квадратную сажень. В центре устроен очаг, где догорело полено. Он считал шаги, как когда-то давно. Прислушивался к шорохам снаружи. Откуда-то доносился отдалённый детский смех. Антон жаждал, чтобы кто-то нарушил страшное безмолвие. Но кроме собственных размышлений не различал ничего.

Антон ждал, что кто-нибудь из односельчан придёт и поможет ему. Он заплатит, даже отдаст все деньги и землю, лишь бы спастись. Но часы сливались в дни. Никто так и не появился. Только на рассвете он находил корзинку с едой и водой на подоконнике. Однажды, когда провизии не оказалось, он понял, что замурован без шанса на спасение.

В первые дни Антон бился о дверь в бессильной ярости. Кричал и разбил кулаки в кровь. Его глаза блестели безумным пламенем.

Сквозь окошечко проникал тусклый свет. Угасающие лучи усиливали отчаяние. За границами тесной юрты осталась его прежняя, наполненная простыми удовольствиями жизнь, которую он не берёг.

Скорчившись на постели, наспех собранной из одеял, прокажённый сжимал единственную ценность, которую ему оставили – серебряный крестик. Изгнавшие Антона боялись дотрагиваться до него, поэтому никто не осмелился отобрать святыню.

Он развязывал и завязывал истрепавшийся шнурок. Шептал тихую молитву. Она смешивалась с порывами баргузина, настолько сильными, что казалось, юрта перевернётся. Антон даже подумал: «Как хорошо, если бы шторм опрокинул темницу». Но прошла беспокойная ночь, и ветер утих. Стены оставались крепкими и нерушимыми. Антон навалился на дверь, но ноги подкашивались, а руки не слушались – он слишком ослаб.

Уже несколько дней Митька не приносил провианта. Совесть его уснула. Антон растягивал еду, как мог, но от последнего куска хлеба остались крошки, которые он жадно отправил в рот, сделал глоток и упрекнул себя. Нужно беречь хотя бы воду.

Время растворилось в размышлениях и боли. Завязывая узелки на шнуровке, он отсчитывал дни. Их прошло пятнадцать.

Антон сидел, обняв колени, и старался не шевелиться: любое движение отдавалось покалыванием под коростами. В сумраке юрты он разглядывал пальцы с утолщёнными суставами. Ещё не скоро он сможет держать кружку.

Холод пробивался в щели, но Антон не ощущал его, как прежде. Мурашки не пробегали по телу. Новые поражённые участки онемели и покраснели. Он зароптал. И вдруг подумал, что его могут услышать.

– Эй, кто-нибудь! – хотел крикнуть он, но из горла вырвался хриплый стон. Антон давно не разговаривал. Его лишили не только прав, но и голоса.

Он облизнул пересохшие губы. Собрал силы и закричал вновь, зная, что его никто не услышит. Но и бездействовать не мог. Отчаяние и надежда не позволяли сдаться. Что-то мелькнуло в маленьком оконце. Антон неуверенно поднялся, подошёл ближе и выглянул. На мгновение его ослепил яркий солнечный свет. За стенами юрты продолжалась буйная жизнь со всеми красками, запахами и звуками. Только ему, проклятому Антону Сибирякову, в этом мире не нашлось места.

И он завопил, срывая связки и выпуская всю печаль, которая терзала изнутри. Отчаянный крик подхватил верховик и унёс далеко к безразличному небу. Как он жаждал стать орлом или вороном, чтобы выпорхнуть из тесной, пропахшей дымом и испражнениями юрты. Он чувствовал себя зверем, пойманным в капкан.

Дров почти не осталось. Он разжигал костёр только ближе к закату, когда становилось совсем холодно. Привычка вела его, а не желание. Теперь Антон любил созерцать пламя, хоть оно и будило в нём болезненные воспоминания о гибели Аяны. Но огонь дарил тепло и веру, что когда-нибудь заточение закончится. Сделалось неважно, каким путём. Предстояло томительное ожидание исхода.

Ночь выдалась промозглой и звёздной. Антону не спалось. Иногда он вставал и приближался к окошку. Часто думал об Аяне. Неправильную дорогу он выбрал. Вместо счастья остались горестные часы изгнания. Не будет больше ласковых прикосновений. Не будет полных нежности вечеров. Он помнил её тело. Помнил, как капельки пота рисовали причудливые узоры, серебрившиеся в лунном свете. Эти приятные воспоминания согревали лучше костра.

Но когда он любовался оранжевыми язычками, лизавшими поленья, в разуме невольно всплывали крики Аяны. Антон загубил не только свою жизнь, но и жизнь прекрасной девушки, которая была готова пойти за ним. Ведь Аяна боготворила его. Любовь может погубить. Но исцеляет ли она?

Антон обхватил голову руками, раскачиваясь в тщетной попытке успокоиться. Сам того не заметив, уснул.

Короткий сон не принёс облегчения. Кожу покалывало. Антон отдыхал, прислонившись спиной к прохладной стене. Он вдруг перестал существовать. Леденящий страх сковал мышцы.

Антону казалось, что там, на улице притаилась тень, дожидавшаяся его смерти. В полудрёме он шептал старую, как сама Вселенная, молитву, но слова осыпались, будто сухая листва.

Он проснулся от громкого шума. Кто-то настойчиво стучал в запертую навсегда дверь. Антон насторожился и прислушался. Вдруг почудилось? Бесконечно долго он ждал, что стук разобьёт тяжёлое безмолвие.

– Вы живы? – прозвучал высокий девичий голосок.

Антон встрепенулся, поняв, что обращаются к нему. Он не слышал человеческих голосов уже три недели, а то и дольше. Всё происходящее казалось ему иллюзией или кошмаром, от которого он никак не мог очнуться. Он щипал себя за предплечье, но ничего не почувствовал.

– Кто... ты... – прохрипел он. Его голос показался лёгким шелестом.

Зазвенел тихий смех. В тонком зазоре промелькнула таинственная тень.