Электронная библиотека » Наталия Ломовская » » онлайн чтение - страница 3

Текст книги "Зеркало маркизы"


  • Текст добавлен: 17 декабря 2013, 18:34


Автор книги: Наталия Ломовская


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Король… Ее сумрачный рыцарь… Каким он был, когда Диана увидела его впервые! Испуганный бледный мальчик, жертва высокой политики, жертва предательства отца. Король Франциск выкупил себя из испанского плена, обменяв на двоих сыновей. Двое – за одного, эти проклятые испанцы всегда умели торговать! А у людей еще была жива память о том, как Людовик XI по прозвищу Всемирный Паук, изобретательный палач и душегуб, поступил с детьми своего врага, герцога Немурского. Герцога казнили на дощатом помосте, и кровь несчастного пролилась на его маленьких сыновей сквозь щели, а после этого мальчишек отвезли в Бастилию. Жана и Луи заключили в каменный мешок, где нельзя было стоять, и даже сидеть получалось только согнувшись. Мучения детей, казалось, длились вечно. Комендант Бастилии, садист Филипп Гюилье, кормил их гнилой пищей, два раза в неделю порол у столба до крови и раз в три месяца вырывал у мальчиков по зубу. Жан сошел с ума и умер в застенке, а младший, Луи, оказался покрепче, пережил короля и даже сделался впоследствии вице-королем Неаполитанского королевства… Но не был никогда счастлив и искал себе смерти в бою. И нашел ее, сражаясь с испанцами при Сериньоле…

Что, если и этих детей ждет та же страшная участь? А Генрих, младший сын, которому не суждено стать королем, какую жертву ему придется принести во имя Франции?

Диана тогда была молода и свежа, как весенний полдень, а сердце у нее всегда было доброе. Никто из придворных не смел выразить сочувствие принцу – ведь он должен быть мужчиной, должен быть сильным, должен хранить достоинство! И только Диана, решившись, поцеловала печального прекрасного мальчика, ласково улыбнулась ему и сказала:

– Я стану молиться за вас каждый день, Ваше Высочество.

Ребенок взглянул на нее с признательностью и прижался щекой к ее руке – на один короткий миг, но этого мига хватило, чтобы Диана исполнила обещанное. Не благодаря ли ее молитвам дети уцелели в плену и вернулись домой через четыре года? С ними обращались гуманно, но перемена в характере Генриха тем не менее была заметна сразу же. Из жизнерадостного, приветливого ребенка он превратился в угрюмого, замкнутого юношу, обозленного на целый свет. Из всех придворных он доверял только Диане, потому что запомнил прощальную ласку прелестной женщины, ее нежный рот и запах духов. Король Франциск I встревожился – да уж, самое время! – и сделал Диану воспитательницей Генриха.

Герцогиня к тому моменту уже овдовела, и ей нужно было закрепиться при дворе, а роль наставницы принца подходила как нельзя лучше. О, благословен будь тот единственный поцелуй, быть может, никогда женщина не давала столь драгоценного поцелуя!

– Я сделаю Его Высочество своим рыцарем, – сказала она.

Разумеется, Диана не строила амурных планов. Она была старше мальчишки на двадцать лет. Благородные традиции рыцарства Диана имела в виду, и только. Но принц влюбился в нее всеми силами юного сердца. Его удивительные глаза не обращались ни к одной из девушек, которыми щедро окружал его двор. Как этот юноша был мил! Его чувство тронуло сердце опытной кокетки. Она стала учить Генриха, нежно и проникновенно. Тонкий вкус, галантные манеры, секреты любовных игр… Диана и образовывала принца, и развращала его.

Хоть это и невероятно, но при дворе никто не догадывался об их чувствах. И так продолжалось бы еще долго, если б не летний турнир. По старинным правилам, его участники должны были приветствовать своих дам, и Генрих преклонил стяг перед Дианой. Слухи распространились со скоростью пожара и дошли до короля прежде, чем герцогиня вернулась домой и расшнуровала корсет. Король был скорее обрадован, чем рассержен. Мальчик вырос, и это нужно использовать в интересах Франции – заключить династический брак, и как можно быстрее. Вскоре в Париж явилась невеста, худая, рыжая Екатерина Медичи. Диана увидела ее, и камень упал с души. Девушка не блистала красотой, хотя, пожалуй, глаза у нее были выразительные и она могла нравиться. Но юная дофина, воспитанная в купеческой Флоренции, не получила должного образования. Она оказалась невежественна, не умела красиво говорить, не была обучена тонкостям этикета, не владела изящными искусствами, которые так украшают жизнь, и даже писала с ошибками. Увы, дофина, впоследствии – королева, не могла конкурировать с Дианой. Придворные дамы еще обсуждали модную новинку – мороженое, поданное итальянскими поварами к свадебному пиру, а Диана уже везла свою добычу, юного новобрачного, в замок Экуи. Там, среди гобеленов и витражей самого игривого содержания, она впервые отдалась пылкому влюбленному, и эта ночь связала их крепче, чем связало бы благословение папы…

Юный, пылкий дофин! А потом коронация… Диана была рядом с королем, их вензеля переплетались на драпировках, и округлые, чувственные очертания букв напоминали ей о прошедшей ночи, и фаворитка краснела, прикрываясь веером… А Екатерина стояла поодаль, в тени… сладкий миг торжества! О, это ощущение власти над государем, над государством! Трудно было не опьянеть, не потерять голову от такого чувства, но Диана была разумна и давала королю добрые советы, всегда…

Вплоть до последнего времени.

А теперь с трудом достигнутое пятилетнее перемирие с Испанией расторгнуто. Снова идет война, проливается кровь. Бедняга Генрих терпит одну неудачу за другой. Он пытается завоевать Неаполь – однако и там короля Франции ждет сокрушительное поражение. Но и того мало! С подачи фаворитки Генрих учредил при парламенте чрезвычайный трибунал для суда над еретиками. Огненная палата – так этот суд назвали в народе. Он не выносил оправдательных приговоров. Никогда. Каждый, вступивший под своды Огненной палаты, был заранее виновен в грехе ереси, каждый обречен на сожжение.

И костры горели каждый день.

Диана и сама не могла бы сказать, зачем она толкала короля на жестокость. Зачем среди объятий на горячих от их страсти простынях она шептала ему не о любви, а о грехе и покаянии, о необходимости искоренить реформаторскую ересь и железной рукой привести бедную, погрязшую в заблуждениях страну к Господу? Что Диане были эти несчастные кальвинисты, которые шли поджариваться кротко, как барашки?

Она не знала. И ездила в закрытой карете смотреть на казни. Пряча лицо под маской. Но Диана никого не могла обмануть, и народ стал звать ее Кровавой Королевой. Даже в объятиях короля она чувствовала запах крови, пороха, горького дыма, и этот запах волновал ее больше, чем самые горячие поцелуи. Свидания с Генрихом стали походить на сражения, новую чувственность открыл король в фаворитке – безумную, извращенную, неодолимую.

И день ото дня Диана казалась все прекраснее. Пылающие по всей Франции костры, на которых жгли еретиков, давали блеск ее глазам, а от пролитой на поле брани крови алели губы, от проклятий кровь быстрее бежала по жилам герцогини. Зеркало покорно и лукаво отражало ее новую красоту.

Красоту убийцы. Красоту вампира, упивающегося кровью. Красоту демона в женском облике.

Нет, не ангелом был Бенвенуто Челлини…

Ангельские творения не требуют человеческих приношений…

Только языческие боги, многорукие, стоглазые, с отвратительно висящими языками, с рогами, клыками, гипертрофированными половыми органами – только эти боги пожирают жизни.

Только их каменные жертвенники дымятся от свежей крови жертв…

И последняя жертва была принесена.

Копье графа Монтгомери ударило в шлем короля, пронзило забрало, вошло в глаз Генриха и вышло из уха. Зрители завопили, закричали, зарыдали – но не было ли среди них женщины, чье сердце сладко замерло от злого счастья?

Да. О, да.

Король прожил еще три дня, но так и не пришел в сознание, и Диану не пустили с ним проститься. Она сидела в своих покоях и видела, как на затуманившейся, словно от слез, поверхности зеркала проступает слово:

Superbia[1]1
  Гордыня (лат.).


[Закрыть]
.

Екатерина, жалкая итальянская купчиха, бесприданница и глупышка, стала королевой Франции и, уж конечно, отыгралась на фаворитке. У нее отобрали все подарки короля, все драгоценности, все замки – кроме замка Анэ, принадлежащего еще покойному мужу герцогини. Туда Диану и отправили в изгнание. Там она и провела последние годы своей жизни – под черной вуалью, вечно молчащая, вечно плачущая. Кто говорил – она оплакивает короля, другие считали – свою былую власть и славу.

На самом деле Диана тосковала по зеркалу, канувшему в глубины сокровищницы королей Франции.

Разлука с ним была ужасна. Диана чувствовала, что сердце вынули у нее из груди. Пусть это было злое, закосневшее в грехах – но это было ее сердце! И к тому же с утратой зеркала к Диане вернулась способность понимать, что хорошо и что дурно. Потому она плакала еще и от мук совести.

Но если бы Диане выпал шанс зеркало вернуть – она бы не медлила ни минуты, такова была страшная власть этого предмета.

Даже удача охотницы изменила герцогине. Лошадь испугалась, понесла и сбросила Диану. Лежа на заледеневшей земле, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, задыхаясь от невероятной боли в спине, она поняла, что умирает.

И почувствовала огромное облегчение.

Она умрет! Все это окончится! Какое счастье!

И в гробу Диана была красива как никогда, и глядящим на нее людям приходили в голову чудовищные мысли – о соблазне, о дьяволе, о кровавых ритуалах и оргиях, вершащихся в багровом мраке под крики истязаемых грешников.

А зеркало затаилось в казне, как змея под камнем.

Оно ожидало своего часа. Оно насытилось и не спешило.

У него была целая вечность в запасе.

Глава 4

Конечно, сразу выяснилось, что в доме они не одни. Непрочная иллюзия уединения рухнула, как только порог гостиной перешагнул, пригибаясь, мужчина с медвежьей грацией. Медведи же, в сущности, очень грациозные животные, подумала Анна. Ей вдруг стало жарко, и она расстегнула две верхние пуговки на рубашке.

– Это Милан. Он шофер, садовник, электрик, истопник… В общем, настоящий хозяин этого дома. Мы живем тут только по его милости.

Сказанное Музой удивительным образом противоречило его манере общаться. Он только слегка кивнул Анне, даже не взглянув на нее. У Милана было лаконично красивое лицо и очень темные глаза.

– А это Варенька, бесшумный эльф домашнего очага… Она не живет в доме, приходит из поселка.

Варенька была не только бесшумной, но и практически невидимой, во всяком случае, Анна не поняла, как и когда та успела появиться в гостиной. Варенька была худенькая, испитая, лет, пожалуй, сорока. В ее облике тоже проглядывало некоторое противоречие – черный кашемировый свитер и красивые лазуритовые серьги плохо сочетались с дешевыми джинсами и нитяными носочками. Анна догадалась, что свитер и серьги – подарки Музы. Варенька заулыбалась, показав неполный ряд зубов, и Анна подумала, что в поселке жизнь не сладка, что эта женщина очень боится за свое место и дорожит им.

И оно того стоило.

Это Анна поняла, когда Муза стала учить ее, настойчиво и вдумчиво.

– Анечка, не «одеть платье», а «надеть платье». Запомни: «одеть Надежду», но – «надеть одежду». Анна, сколько можно говорить, не позвОнит, а позвонИт… И уж конечно, никакие не тортЫ, а тОрты!

От этого можно было сойти с ума. А можно было – принять и усвоить все поучения. И надеяться, что они пойдут на пользу. Анна выбрала второй вариант. Она даже научилась не вздрагивать, когда слышала очередной окрик. В голосе Музы нежно звенела нержавеющая сталь. Сидеть со старушкой за столом стало пыткой, и многочисленные хищно поблескивающие столовые приборы только добавляли мучений Анне. Она с неудовольствием узнала, что рыбу все-таки едят с помощью ножа, но совершенно особенного. Сенсация века! От вида салатных щипчиков Анну потряхивало, как от слабого разряда тока.

– Какие-то бесполезные церемонии, – шептала она себе под нос, но у Музы был прекрасный слух.

– Уверяю вас, деточка, в этом мире имеет смысл только бесполезное и бессмысленное… Сейчас вы пока не поймете моих слов, но потом непременно вспомните о них.

«Ну да, конечно», – хочется сказать Анне, однако она сдерживается. После завтрака и массажа ее ждет очередной урок. Муза высмеяла походку Анны, но старушка не может показать ей – как надо ходить. Бедняжка уже три года сидит в инвалидном кресле после инсульта, разбившего ее вселенную на мелкие осколки. Теперь старушка может только объяснять теорию и очень сердится при этом. Анна думает, что студенты Музы, должно быть, боялись ее чуть ли не до заикания. После завершения театральной и кинематографической карьеры Муза преподавала в театральном училище, она любила об этом вспоминать, но никто из выпускников ее не навещал. Неудивительно, если иметь в виду отвратительный, в сущности, характер старушки.

– Плечи распрями, дурища! – покрикивала она на Анну.

Она учила Анну пользоваться косметикой.

– Ты не красишься, потому что хочешь себя за что-то наказать? Или считаешь себя и без того красивой? В чем-то ты права, у тебя идеальная кожа, но глазки можно было бы и подчеркнуть, а губам не повредит капля блеска.

Муза вывернула свою косметичку – каких только чудес не отыскалось в ней и какие новые названия узнала Анна: глиттер, хайлайтер, консилер. Наставница показала ей, как сделать лицо у́же, глаза – больше, губы – соблазнительней.

– С чего бы тебе не пользоваться косметикой, глупышка? Тем более сейчас, когда все можно купить без труда? Вот мы, я помню…

Муза пускалась в воспоминания.

Тушь раньше была в продаже одного вида – сухой черный брусочек в картонной коробочке с пластмассовой неудобной кисточкой, которая заменялась выдумщицами на детскую зубную щетку. Особой популярностью пользовались «Ленинградская» и «Бархатная». Разработчики продукта мыслили, вероятно, что тушь дамочки будут разводить водой. Некоторые выпендрежницы поступали именно так, но чаще все же в тушь плевали – с душой, с прицелом. Тем более что только оплеванная тушь приобретала нужную консистенцию.

Из импортных особенно котировались тушь «Ланком», «Луи Филипп» и итальянская «Pupa». Стоила она дорого, ее расходовали лишь по торжественным случаям. Когда тушь заканчивалась настолько, что ее уже было невозможно развести ни водой, ни спиртом, блестящий иноземный футляр начиняли кондовым отечественным продуктом. Мелко стругали брусок «Театральной» и заталкивали внутрь, туда же заливали глазные капли.

Самые смелые красавицы покупали тушь у цыганок, варивших вожделенный продукт из толченого грифеля и мыла. Пользовался славой женский туалет возле ЦУМа, где можно было познакомиться с фарцовщицами. Те из-под полы толкали польскую и французскую косметику, но там могли и обокрасть, и обмануть, так что предприятие выглядело опасным.

А малоимущие красили глаза, представьте, гуталином. Он, конечно, был качественный, не то что нынче. Приличной туши в Стране Советов не могли произвести, а вот гуталину было завались, и такой славный – ни у кого аллергии на него не появлялось. Хотя и мазались им в основном приехавшие из деревень лимитчицы, а те вообще были не склонны к хворям, если исключить последствия абортов.

– У меня-то, конечно, всегда имелась импортная тушь, – усмехалась Муза. – Но красились тогда отчаянно, по семь-восемь слоев накладывали на ресницы, чтобы несколько спичек можно было рядком уложить. Конечно, никакой туши не напасешься. Разделяли слипшиеся ресницы иголкой, загибали их раскаленным над газовой конфоркой ножом. Как только выжили! Чтобы глазки были «мохнатыми», стригли в тушь волосы и мех. А помада, голубушка ты моя! С ней тоже были сложности. До чего доходило – использованные до основания тюбики и те не выбрасывали. Остаточки выковыривали шпилькой, плавили на свечке и сливали в баночку. Некоторым, кто половчее, удавалось залить помаду в тюбик. Между прочим, в результате смешения остатков нескольких тонов получался какой-нибудь интересный цвет, которого в магазине и не сыскать. Кистей у нас тогда специальных не водилось, покупали наборы для рисования. Щеки, кстати, тоже красили «губнушкой», как тогда говорили бабенки из простых. Оно и хорошо выходило – щеки и губы получались тон в тон. А сейчас посмотришь, идет фифа, губы розовые, а румянец кирпичный. Так не годится, матушка. И еще губы темным обведет. Раньше-то косметики не было, зато вкуса у иной дамочки побольше имелось, или здравого смысла, что ли. Губы обводили карандашами «Искусство», они цвета почти не давали, но помаде не позволяли растекаться. Кто не мог достать тени, к примеру, мазал веки тертыми цветными школьными мелками, разведенными водой. Особы, не страдавшие избытком вкуса, присыпали их сверху блестками. А еще с елочных игрушек соскребалось покрытие, получалась неимоверно блестящая пудра, которую наносили на веки, щеки, посыпали ею волосы. Подводки не было в принципе. Нет, ты не так делаешь. Смотри: тут утолщение, а хвостик должен подниматься вверх. Если глаз опущен, это придает лицу унылое и старообразное выражение. Когда в семидесятых пошла мода на стрелки, мы их делали следующим образом: на обратную сторону маленького зеркала опять же плевали, разводили черный карандаш и рисовали зубочисткой… Смотри, тональный крем лучше накладывать не пальцами, а спонжиком или кистью. И пудру тоже кистью – так она лучше ложится. Мы-то и не подозревали долгие годы о существовании компактной пудры, пользовались рассыпчатой. «Театральная», «Лебедь», «Ландыш». И оттенка всего три: белая, розовая, «рашель». Был тональный крем «Балет» и «Дермакол», они ужасно ложились, а других негде взять. Так до чего доходило – смешивали рассыпчатую пудру с детским питательным кремом и получали вполне приличный тон для лица. Представь, даже лак для волос был самодельный. Ты-то, я вижу, выпрямляешь волосы. А мы раньше только завивали. Кудри без лака не зафиксируешь, изобретали разные смеси – например, из столярного клея, яичного желтка и сахарного сиропа. В дело шло пиво, отвар льняного семени, крахмал, желатин, яичный белок и просто сахарная водичка… Красили волосы хной, басмой, отваром луковой шелухи, словно яйца на Пасху. Посыпали шевелюры краской «серебрянкой», чтобы придать им модный пепельный оттенок. Потом всю эту красоту так трудно было вымыть из головы! Особенно если учесть, что с шампунями было непросто. Да и вообще, считалось, что голову мыть нужно не чаще одного раза в неделю, а пачкалась она из-за всех ухищрений гораздо быстрее. Тогда для удаления жирного блеска волосы посыпались мукой или тальком, потом это все вычесывалось. Если мыли, то хозяйственным или детским мылом, ополаскивали уксусом, а для укрепления корней волос женщины втирали в кожу головы свежевыжатый луковый сок. И сейчас помню, как прибегает одна краля на съемки, на ней шапка по последней моде, этакая меховая кастрюля. Кастрюля создает парниковый эффект, и от дамы такое амбре исходит! Да и все тогда вообще-то не благоухали. Духов на прилавках лежало полно, но пахли они – не дай бог. «Персидская сирень», «Ландыш серебристый», «Роза», «Красный мак», «Каменный цветок»… Для самых непритязательных – духи «Наташа», для самых требовательных – польские «Быть может» за два рубля сорок копеек. Конечно, рафинированная дама не могла себе позволить пахнуть персидской сиренью. Покупали из-под полы «Клима» и «Мажи Нуар», выше других ценился «Опиум». Ты сейчас можешь подобрать себе аромат по вкусу, а раньше достаточно было того, что духи – французские! Значит, хорошие. Чего не было абсолютно – так это дезодорантов. С природными запахами боролись с помощью специальных потосборников. Их продавали в галантерейных отделах. Это было что-то вроде подушечек, их полагалось пришивать к одежде под мышками, а по вечерам отпарывать и стирать. Многим было лень так делать, и они носили застарелый пот по нескольку дней. Кстати говоря, подмышки, ноги и прочие места тогда не брили, это было просто не принято. Не редкостью было увидеть барышню в вечернем платье декольте, поднимет она этак руку, а под ней, батюшки, настоящие заросли. Не помню уж, кто ввел моду уничтожать их – допускаю даже, что я сама. А знаешь, как боролись с запахом пота? В аптеке покупали пасту Теймурова и жженые квасцы. Было и более радикальное средство – формидрон. Бр-р, до сих пор помню его унылую белую этикетку. Соль в том, что как только нанесешь это ведьминское снадобье, как оно начинает ужасно жечься, и пять минут ты просто криком кричишь. Зато потом можешь хоть танцевать, хоть в цирке выступать, хоть под софитами день-деньской сниматься – ни капли пота из тебя не выкатится. Сжигал этот препарат, что ли, окончания потовых желез? Но, как бы то ни было, тебе крупно повезло, что ты живешь в такую пору. И что встретила меня, конечно. Полюбуйся-ка.

Анна любовалась. Из зеркала на нее смотрела девушка с нежнейшим румянцем на фарфоровом личике, с розовыми от природы губами, с блестящими миндалевидными глазами. Ни капли косметики нельзя было обнаружить на этом лице, если только не смотреть уж очень искушенным взором… Анне нравился ее новый облик. Хотя кому на нее смотреть? Но если Музе это доставляет удовольствие… Да еще Милан…

– Я также намерена уделять внимание твоей внутренней красоте, – насмешливо провозглашала Муза. – Главный специалист по таковой – Моцарт!

И они слушали музыку. Впрочем, неправильно было бы сказать, что у них имелся какой-то определенный час для музыки, она в доме звучала постоянно, самая разная. Птичьи трели итальянских опер, грозный гул органа, выматывающие нервы скрипичные вопли. Анна научилась говорить, читать, спать под музыку, музыкой пропитаны были стены старого особняка.

Музыкой и тайнами.

Каждый день после обеда Анна помогала Музе одеться. Для прогулки та одевалась очень тепло и своеобразно, совершенно забывая о красоте и щегольстве, – накручивала на пальто шаль, напяливала шапочку, до носа поднимала воротник, и все это следовало задрапировать пледом, под которым старушку вообще было не видать. Анна ходила с ней на прогулку всегда по одному и тому же маршруту. Сначала они некоторое время стояли на площадке перед крыльцом, потом шли через сад, через парк, по узкой дорожке, расчищенной Миланом. Иногда они его встречали за работой. Изредка Милан оставлял свои занятия и шел рядом. Он все время молчал, на вопросы отвечал жестами: «да» – кивнул, «нет» – покачал головой, «не знаю» – пожал плечами, покривил рот. Анна даже думала, не немой ли он, как Герасим. Только Муму ему не хватало!

Муза никогда не ужинала и компаньонку отучила. Где-то неделю Анне было не по себе, укладываясь, она планировала подкрасться во тьме к холодильнику и стащить что угодно – яблоко, холодную котлету, горсточку маслин. Но совершить поступок в духе незабвенного Васисуалия Лоханкина ей не давали два обстоятельства: во-первых, Муза долго не спала и непременно услышала бы возню на кухне, а потом высмеяла бы ночную обжору самым жестоким образом. Во-вторых, уже через несколько дней стал заметен результат вынужденной диеты, да и попривыкла Анна как-то.

Вместо ужина они читали. Когда мадам Бовари отошла в мир иной, злоупотребив мышьяком, настала очередь госпожи Карениной. Начитавшись до хрипоты, Анна могла наконец-то располагать собственной персоной, но чаще всего ей хватало сил только на то, чтобы дойти до своей комнаты, принять душ и провалиться в сон.

Она спала до странного чутко – это она-то, всегда даже стеснявшаяся особенности крепко и сладко засыпать где бы то ни было: во время лекции на задней парте, в поезде, в общежитии, где всегда кто-то бодрствовал.

Четкий распорядок дня успокаивал нервы. Ежедневные прогулки на свежем воздухе и сбалансированное питание отлично действовали на фигуру и цвет лица. Жизнь понемногу начинала налаживаться, входить в определенную колею. Похоже, в житейской лотерее Анне наконец-то выпал счастливый номер. Ей повезло. Ей не надо больше вставать на рассвете, трястись в промерзшей маршрутке, слушать стоны больных и окрики врачей, ощущать запах крови, гноя, боли, страха, безнадежности. Она успокоилась. Она почти перестала казнить себя за давнюю вину. Нет, горечь не ушла из сердца совершенно. Но выяснилось, что она может быть едва ощутимой.

Анна живет в красивом доме на лоне природы; она – компаньонка знаменитой в прошлом актрисы; она не только приносит пользу, но и хорошо проводит время, а еще зарабатывает нешуточные деньги… Через месяц, впервые получив оговоренную сумму, Анна даже растерялась – особенно от мысли, что ей нет нужды тратить эти деньги, не на что, да и негде. Муза крайне ревниво относилась к попыткам компаньонки выехать в город, хмурилась или того хуже – принимала печальный, жалобный вид, сутулила плечи, ни с того ни с сего начинала кашлять… Одно слово – актриса! И Анна оставалась, не ехала никуда. Ради такого случая Муза считала возможным нарушить привычную рутину и принималась сиделку развлекать – учила ее играть в покер или рассказывала театральные анекдоты, которых помнила целую бездну.

И вот уже миновал январь. Анна при помощи Милана сняла украшения с ели. Кстати, она оказалась ненастоящей, хоть и очень искусно сделанной, даже с шишками и с одной искривленной для достоверности веткой. Ель была разобрана и спрятана в какой-то дальний чулан. Пришел снежный февраль, дороги занесло, один раз даже Милан не смог выехать в город за продуктами и пришлось ждать грейдер, чтобы он расчистил путь, а пока ждали, и свет погас – где-то оборвало провода. Милан включил генератор, и они втроем – Муза, Милан и Анна – сидели на кухне и воображали себя полярниками на зимовке, даже глинтвейн сварили по такому случаю!

На кухне славно пахло пряностями и вином.

– И вот представьте, дети мои, все вокруг только и говорили, что про Северный полюс, про челюскинцев на льдине и про летчика Папанина, который их с этой самой льдины снял. Во дворе мальчишки играли в спасение челюскинцев целыми днями. Несмотря на то что стояло жаркое лето, они кутались в какие-то лапсердаки, приготовленные на отдачу татарину-старьевщику, запрягали в санки дворовых глупых барбосов и с жутким скрежетом таскали эти санки по асфальту. А у нас во дворе был самолет, сделанный из фанеры, и вот возле него происходили чудовищные побоища. Так выясняли, кому изображать Папанина. А я была пацанка, отчаянная, всегда играла с мальчишками, и вот как-то мне случилось получить эту роль, первую и главнейшую роль в моей жизни. Впрочем, уверена, что получила я ее не за талант, а за то, что владела ценным реквизитом – настоящим летным шлемом, отцовским. Мальчишки лебезили передо мной в надежде, что я позволю хотя бы примерить этот чудесный шлем, но я никому его не давала. Началась война, шлем поехал с нами в эвакуацию, и на первой же станции, пока мать покупала молоко и вареную картошку, наши чемоданы украли. Осталось то, что было на нас надето, и шлем, я с ним не расставалась, он лежал у меня в сумке через плечо. В нем я и отходила все эвакуационные зимы подряд, а зимы были страшные, не чета этой…

Анна слушала и ушам своим не верила. Челюскин? Папанин? Война, эвакуация? Так когда это все было! И сколько же Музе лет? И как она умудрилась так превосходно сохраниться, особенно если учесть, что жизнь ее полна была страшных испытаний?

Она хотела задать этот вопрос, но не решилась при Милане, хотя уже начала привыкать к нему, к его спокойному лицу и сумрачной веселости. Он избегал встречаться с ней взглядом, и Анна даже не знала цвета его глаз, но думала, что они, должно быть, голубые, ясно-голубые, как небо в сильный мороз, и что Милан, наверное, очень добр и застенчив, какими часто бывают большие мужчины. Как вот, например, был…

Но тут мысль тормозила в двух шагах от черной пропасти. Заглядывать туда Анна себе запретила. Уговорила себя ничего не помнить. Хватит уже, достаточно. Надо легче относиться к жизни. Разве не об этом твердила ей Муза в те минуты, когда старушке приходила охота поговорить «о своем, о девичьем»? «Дитя мое, жить и любить надо легко, по-французски. Глупо страдать из-за одного мужчины, их так много, что всегда можно взять замену. Не зацикливайся на своих переживаниях, старайся взять от жизни все, чтобы в старости не пришлось пожалеть о том, что упустила».

А после глинтвейна и игры в челюскинцев все пошли спать. Анна могла бы сидеть за столом сколько угодно долго, но Милан сказал, что топлива для генератора мало и энергию следует экономить, тем более что на улице очень похолодало. Муза была в самом добром расположении духа и согласилась отправиться в объятия Морфея даже без полагающегося на ночь чтения и без музыки.

Анна заснула, как всегда, быстро, но среди ночи очнулась от неприятного чувства – словно кто-то только что потрогал ее лицо ледяными пальцами. Не слышно было умиротворяющего гудения обогревателя – видимо, генератор отключился. Снизу не доносилась музыка, под которую Анна уже привыкла спать. И вообще было тихо, страшно тихо, даже не брехали неумолчные поселковые собаки. Вероятно, стояла глухая ночь, часа три.

Анна свернулась клубочком под пуховым одеялом – конечно, к утру дом немного выстынет, но это нестрашно, не замерзнет же она тут? В крайнем случае в гостиной есть камин, настоящий, не электрический, а на заднем дворе она видела аккуратненькую поленницу. Огонь так славно потрескивает, от полешек распространяется благоухание… Дремота подкралась на мягких лапах, Анне начало даже сниться что-то, какие-то голоса упрашивали, убеждали, усмехались…

Анна подскочила на кровати, одеяло слетело на пол, и она почувствовала, как холодно-холодно стало в комнате, и эти голоса – они ведь звучали на самом деле? Со всех сторон плыли раздававшиеся, казалось, прямо из стен шепоты, в которых переплетались мольба и издевка, и Анна испугалась.

Они говорили странные вещи, страшные вещи. Голоса твердили о том, что не случайно Анна живет в этом уединенном доме, что все затем, чтобы изменить и искорежить ее судьбу, и что это за распорядок дня такой, что она не может, не смеет принадлежать себе, пусть и себе несовершенной, дурной, неправильной?

И к чему была рассказана та сказка? Та притча?

…волк побежал к своим братьям и стал кричать: «Мальчик! Мальчик!», но никто из волков не испугался…

Что, если и она, Анна, в силу своей глупости и самоуверенности пропускает мимо себя что-то очень важное, не замечает очевидного, лежащего на поверхности?

И чьи же голоса пытаются заговорить с ней?

Но что, если это Муза зовет ее? Пусть не слышно хрустального колокольчика, бедняжка могла почувствовать себя плохо. Не в силах протянуть руку, она зовет ее, а Анна спит как сурок, а проснувшись, воображает небывальщину!

Она встала – какой ледяной пол, – схватила со стула халатик, надела его, запутавшись в рукавах, и кинулась к двери, нажала на ручку, но дверь не открылась. Еще раз – нет, нет, заперто, ее закрыли здесь, и становится все холодней, что-то ледяное касается босых ног, и шепотки ползут со всех сторон, вопрошая, умоляя, издеваясь… Она кинулась к выключателю, надеясь, что хлынувший свет рассеет дурацкие детские страхи, но света не было, было все так же темно, тьма даже стала гуще, это же невозможно – такая тьма… Здравомыслие изменило Анне, и она закричала, как кричат в кошмарах, низким, задыхающимся голосом, и сама испугалась своего крика, но замолчать уже не могла.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 | Следующая
  • 4.4 Оценок: 5

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации