Текст книги "Птица, летящая к небу"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ptica-letyaschaya-k-nebu-246942.jpg)
Автор книги: Наталия Терентьева
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава вторая
– Ты видишь, какая она стала? Видишь? Как будто в нее вселился кто-то. Ты слушаешь иногда, что она говорит?
– А что она говорит?
– Ну, ужас какой-то, Саша! Странные вещи! Всё рассуждает, рассуждает, я говорю – хватит думать о том, что невозможно понять…
Я проснулась непонятно отчего. Родители разговаривали не очень громко, но в нашей комнате с Вовой была приоткрыта дверь, и всё было слышно, потому что у нас смежные комнаты. Может быть, я проснулась из-за своего сна. Мне снилось, что на меня надвигается что-то огромное, черное, не имеющее четких контуров, колышущееся, и я чувствовала, что это неотвратимо. Вот сейчас оно приблизится, поглотит меня, а я не смогу ничего сделать. И после этого не будет ничего. И я проснулась.
– Почему, Саша!..
– Тань…
Я слышала, как папа вздохнул, встал, подошел к окну, открыл форточку, чиркнула спичка, и потянуло сигаретным дымом.
– Дай мне тоже!..
– Ты что? – тихо засмеялся папа. – А пост?
– Что пост, что пост?.. Ну, пост… Покаюсь завтра. Всё равно идти на исповедь. Скажу: «Слаба, не смогла…» Ужасно, Кристинка – калека.
– Давай ей имя поменяем.
– Ты опять? Как можно такое имя менять?
– Ей не нравится, мне не нравится…
– И мне не так уж нравится. Но ты же понимаешь – имя особенное… И, главное, когда называли, я еще не знала, как изменится моя жизнь, как будто чувствовала… Как можно менять? Что с ней будет, с калекой?
Если мама еще раз назовет меня калекой, я выйду в комнату и скажу: «Я не калека! Я совершенно нормальная!»
– Ты видишь, – продолжила мама, – она странная такая стала… Ни с кем не дружит, говорит иногда такие вещи, как будто ей сорок лет, а не четырнадцать. Что с ней? Что? Ужас… Я с батюшкой советовалась… – Мама замолчала.
Для папы это не аргумент, он сейчас или будет смеяться, или взовьется.
– И что он сказал? – неожиданно спокойно спросил папа.
– Говорит, молиться надо и нам, и ей. Ну, то есть, и мне, и ей. Ты же не молишься.
– Нет, Тань, не молюсь.
– Ладно. Как хорошо, что мы с тобой вместе, Саш. Ты такой хороший…
Я закрыла голову подушкой, чтобы случайно не услышать что-то лишнее, что потом мне мешает смотреть маме с папой в глаза. Можно, конечно, встать, закрыть дверь или, наоборот, пройти через их комнату на кухню, попить воды. Но мешает мне всё то же трусливое пушистое животное, которое живет во мне и руководит всеми моими поступками. Поэтому я буду лежать под подушкой, считать до ста и ждать, когда придет сон. А сон не шел.
Через какое-то время у родителей наступила тишина, я еще немного подождала и встала. Удостоверилась, что Вова крепко спит, и тихо включила его компьютер. Я жду, что когда-нибудь мне подарят мой собственный, учиться без компьютера просто невозможно, но мама боится, что за своим компьютером я буду проводить слишком много времени, мама не сможет меня контролировать, и меня затянут в опасные группы, где подростков заставляют покончить с собой.
Таисья нам рассказывала, что на Земле есть Центр управления всем, он называется Бильдербергский клуб, туда входят мужчины из разных стран. Он себя не афиширует, и название такое необязательное – «клуб», но там решаются самые важные вопросы, касающиеся абсолютно всех в мире. Как это может быть, я не понимаю, но, возможно, именно там решили, что население на Земле слишком быстро растет и уже достигло своего предела. Поэтому надо как-то остановить этот рост – способов много, и они очень странные – однополые браки, мода на бездетность, отказ от прививок, эпидемии, локальные войны, в которых в основном погибают молодые мужчины, а также разные секты, члены которых по разным соображениям стремятся уйти из этого мира. Кто-то хочет побыстрее попасть к Богу, кто-то – стать знаменитым, ведь видео полета из окна может набрать миллионы просмотров. Зачем, правда, это человеку, который упал с семнадцатого этажа, нигде не сказано, но люди такие есть.
Об этом обо всем написано в Интернете, и мама беспокоится, что я тоже увлекусь чем-то странным и опасным. Почему она не боится за Вову? Потому что Вова «проще»? А Вова зато иногда смотрит тайком такие неприличные видео, что мама бы сразу закурила две сигареты, если бы случайно зашла в комнату, как однажды не вовремя зашла я.
Две сигареты мама закурила, когда мы вышли из ортопедического салона, где мне по заказу изготовили мой прекрасный ботинок. Мама бодро спросила: «Надеюсь, ты не будешь комплексовать?» Я промолчала, потому что пока ничего толком не поняла, просто в ужасе смотрела на чудовищный черный ботинок и думала, как же я буду в нем репетировать Золушку, ведь только сегодня Валерий Викторович сказал, что мы начинаем ставить новый спектакль, ничего себе у меня хрустальный башмачок… А мама закурила, сдернула мой школьный рюкзак, повесила его себе на плечо, сказала: «Да ты не обращай на него внимания и всё! Хм, подумаешь!» – и полезла за пачкой сигарет, хотя первую еще не докурила. И тогда я поняла, что мама в таком же шоке, как и я, если не хуже, потому что она на улице никогда не курит, да и дома прячется от нас с Вовой.
Без своего компьютера очень сложно, даже некоторые домашние задания сделать невозможно. Я хотела купить компьютер, если нам заплатят за гастроли, – Валерий Викторович обещал, что однажды мы поедем на большие гастроли по России и вернемся богатыми. Но пока мы с Вовой делим его компьютер – до восьми вечера я должна всё успеть, а потом он садится и уходит в параллельный мир, где у него есть друзья, девушка из Белоруссии, с которой он переписывается каждый день, в мир, где он читает любые новости, смотрит видео и, главное, играет. Родителям он объясняет, что хочет стать чемпионом мира и получать миллионы. Никто ему не верит, но поделать с ним ничего не могут, потому что Вова уже взрослый человек, студент, и решает сам, что ему делать.
Вова неожиданно резко перевернулся, сел на кровати, потом молча встал и куда-то пошел. Походил по квартире, вернулся, постоял у окна, затем лег и уснул. Утром он не вспомнит, что ночью вставал. С ним так бывает, он «лунатик». Может быть, поэтому мама ничего ему и раньше не запрещала, пока он еще не был взрослым. Она не знает, что это за болезнь, и никто не знает. Когда он был помладше, мама тоже пыталась водить его в церковь, но Вова никогда не мог выстоять всю службу, ныл, мешал маме, дергал ее за руку, просился в туалет, однажды обгрыз батон, который торчал из сумки у какого-то мужчины. Мама сердилась, давала ему подзатыльники, пробовала наказывать, но ничего не помогало. И в какой-то момент мама сдалась, тем более что у Вовы самый лучший в мире защитник – папа.
Лет пять или шесть назад мама решила, что Вову мучают черти, и мы поехали в Троице-Сергиеву лавру на «отчитку», обряд экзорцизма, а попросту – изгонять Вовиных бесов. Никто кроме мамы об этом не догадывался, а поехали мы все вместе. Я еще удивилась, почему мама сказала мне: «Останешься с отцом! Погуляйте тут!» Вова тоже удивился, не хотел идти в Лавру, но мама объяснила: «Хочу кое-что купить тяжелое в церковной лавке, поможешь мне, ну и там, вообще… Сфотографируешь меня». Может быть, папа всё и знал, конечно, потому что он только хмыкал и отворачивался, когда Вова спрашивал его: «Пап, а пап, а ты почему не можешь пойти с мамой?»
Что было дальше, я знаю лишь по рассказам мамы. Конечно, она рассказывала не мне, а папе ночью и еще потом по телефону своей приятельнице из нашего прихода, я слышала урывками и составила целую картину, как из Вовы изгоняли бесов, из-за которых он страдает лунатизмом и, возможно, еще чем-то, что не так очевидно и пока маме неизвестно.
Мама с Вовой ушли, а мы с папой отправились гулять. Прямо рядом с Лаврой начинаются простые деревенские дома. Был апрель, прекрасная весенняя погода. Папа шутил, говорил, что вот мама сейчас сдаст Вову в монастырь, и он станет монахом, и вообще как-то нервничал, мне так показалось. И всё время курил. Я люблю дым папиных сигарет и тоже буду курить, когда вырасту. Мне кажется, это очень изящно и женственно, когда девушка курит длинные тонкие сигареты, особенно коричневые с золотым ободком, я видела такие у одной старшеклассницы, хотя это и не модно. Модно курить вейпы, электронные сигареты, и особенно одноразовые «ашки». Наши старшеклассники часто громко обсуждают, какой вкус у ашек им больше нравится – с вишней или с кофе, с банановым муссом или ванильным кремом, и что круче – курить вейп с никотином или без, или вообще бездымный айкос, который пахнет горелой проводкой и старыми носками, по крайней мере, так у Сомова. Мы с Норой Иванян расходимся во мнении насчет этого запаха, она говорит, что второй (после гари) компонент – это тухлая картошка или пуки, в зависимости от погоды, если влажно, то скорее картошка, а если тепло и сухо, то второе. А вообще мой папа говорит, что обычный табак, растущий на земле, в десятки раз менее вреден, чем химические соединения из лабораторий. Мама же советует нам с Вовой не заглядываться на курильщиков, потому что она дома еще двух курильщиков не потерпит и отберет телефоны навсегда, если найдет у нас любые сигареты.
Мы обошли деревню пару раз, сорвали несколько веточек с почками, поговорили о том, становиться ли мне актрисой, папа выкурил несколько сигарет, и тут позвонила мама. Папа выслушал ее, сказал: «Ну, ты дура!» – и быстрым шагом пошел к Лавре, не обернувшись на меня. Он был уверен, что я побегу за ним, потому что я нормальный человек. Я пошла, но немного отстала, потому что папа не обратил внимания на группку детей, которые играли неподалеку, а я обратила и замедлила шаг.
Несколько мальчиков и девочка, все приблизительно моего возраста (а мне тогда было лет девять или десять), гоняли по маленькому кругу одного мальчика, били его прутьями, но скорей всего не больно, потому что он не плакал, а смеялся. И все смеялись, прыгали и кричали: «Изыди! Изыди! Бес, изыди!» Вот и Вове как-то так пытались изгнать чертей и бесов. Не знаю, чем его били, но Вова вырвался и убежал, опрокинул тяжелый подсвечник и даже разорвал кому-то рясу, потому что его пытались поймать и вернуть. Маму очень наругали, а она наругала Вову.
Когда они пришли, Вова был весь красный и зареванный, но уже не плакал, только шмыгал носом и вытирал его ладонью. Папа подошел к маме, взял ее за руку, как маленькую девочку, и стал ей что-то выговаривать, а мама вырвала руку, оттолкнула папу, крикнула почему-то очень зло мне: «Смешно, да? Посмейся!», хотя я и не думала смеяться, мне было страшно, а не смешно, и решительно куда-то направилась. Мы молча пошли за ней.
Через некоторое время выяснилось, что мама шла к машине, но не знала, где она. Мы обошли кругом деревню, мама немного успокоилась, Вове вернули телефон, и мы все вместе отправились в Лавру пить травяной чай с огромными пряниками, приторно-сладкими и масляными. Вова возвращаться в Лавру боялся, но хотел есть и пошел с нами. Пока мы ели пряники, Вова строил смешные рожи, показывал язык, приставлял себе рожки, мычал, блеял – и всё в сторону одного из храмов, видимо, там проходил обряд. Мама не могла его успокоить, а он так разошелся, что туристы-иностранцы стали его фотографировать, а мама – плакать от бессилия.
Мама пришла к Богу после того, как умерли ее родители, один за другим, за три месяца. Сначала умерла бабушка, и дедушка не смог один жить и тоже умер, хотя ничем особенным не болел. Мама ужасно переживала, я была совсем маленькой, но смутно помню, как она плакала с самого утра и до вечера, и так продолжалось долго, много дней или даже недель. Она стала ходить в церковь, всё чаще и чаще, и постепенно стала брать и меня. Я помню еще то время, когда я стояла в храме, прислонившись головой к маминому карману на пальто, и оттуда приятно пахло табаком. Мне всегда нравился запах табачного дыма, хотя родители никогда не курят в комнате, только на балконе или в форточку, но незажженная сигарета пахнет по-другому. Когда мне было два года, я даже пыталась есть сигареты, так говорит папа и смеется, что в табачном листе больше витаминов, чем в гороховой каше, нашем с мамой основном блюде во время поста.
С шести лет я начала ходить в воскресную школу, где меня научили молитвам, псалмам, песнопению, всем важным законам службы – когда надо кланяться, когда креститься, в каком месте целовать икону, объяснили, что если убежать со службы, не достоять до конца, то тебя больше никогда не пустят в храм. Нам рассказывали о жизни святых, мы учили Закон Божий, все вместе читали Новый Завет, разбирая непонятные слова, это было самое веселое, хотя смеяться над древними словами не разрешали.
В воскресной школе я и познакомилась с Ангелиной, которая теперь будет играть вместо меня Герду и Принцессу на горошине. И благодаря ее маме в девять лет я попала в детский театр. Наши мамы недолго дружили, потом, как говорит моя мама, «дружба не получилась по идеологическим соображениям», потому что мама Ангелины перестала активно участвовать в жизни нашего прихода, ходить на службы и соблюдать все правила и посты. Но зато и я вскоре перестала ходить в воскресную школу, потому что в это же время были занятия в театре. Я знаю, что это решение родители приняли на очередном «семейном совете», куда не пригласили нас с Вовой, а проругались всю ночь и почему-то мама отступила. Вова говорил мне, что он слышал, как папа сказал: «Ты еще ее в монастырь сдай!», после чего мама сдалась, но я ему не верю. Я знаю, что в театре я осталась благодаря папе, и в театре у меня было всё самое лучшее, я там становилась другой.
Я не знаю, как это объяснить. Я не могу в жизни ни ответить нормально, смело, ни подойти и толкнуть кого-то, ни в ответ высмеять человека. Даже когда у меня еще не было страшных черных ботинок, я не могла этого. А на сцене я чувствую в себе силу и легкость. Я могу прыгать, хохотать, быть ловкой и совершенно свободной.
У многих всё наоборот. Смелые в жизни, на сцене они тут же зажимаются и теряют всю свободу. Поэтому Валерий Викторович, наш руководитель, и дает мне главные роли, хотя я не очень высокая и совсем не красавица.
К нам в театр часто приходят красивые девочки, они хотят сниматься в кино и думают, что, может быть, их здесь заметят. У нас на самом деле иногда кого-то берут в кино на маленькие роли или в массовку. Два года назад меня пригласили на пробы на большую хорошую роль в комедийном сериале, где летом надо было уезжать на целых два месяца на море, и я пробы прошла. А съемки начинались во время Великого поста. И мама не разрешила на них пойти. Потому что пост – это пост, а не суета и не кривлянье перед камерой. В театре – занятия, а съемки – пустое и тщеславное.
Почему всё самое плохое происходит со мной во время постов? Потому что я пощусь и молюсь неискренне, так считает мама.
Наутро мама разбудила меня в половине седьмого, потому что надо было идти на службу.
– Мам, первая математика…
– И что?
Я видела, что мама встала в довольно хорошем расположении духа, напевает, быстро готовит разные завтраки одновременно и нам, и папе с Вовой, хотя обычно они сами варят и жарят себе «скоромную» пищу. А сейчас мама заворачивала себе и мне с собой хлеб и мыла яблоки и одновременно ловко взбивала яйца с молоком, чтобы папа с Вовой могли пожарить себе необыкновенно вкусный хлеб с золотистой корочкой, намазать его мягким белым сыром… Эх! Мне яйца и сыр нельзя, сегодня пятница… Но зато до среды можно есть сколько хочешь. Пока не наступит декабрь. Это самое сложное время, когда холодно, и всё время хочется есть, а ничего вкусного нельзя. Можно в некоторые дни рыбу, но хорошая рыба – дорогая, а плохая – невкусная.
– Мам, у нас очень сложная тема…
– Ну ты же не собираешься становиться ученым? Зачем тебе математика?
– Я люблю математику.
– Больше Бога? – усмехнулась мама.
– Нет…
– Тогда о чем речь?
– Я не хочу получать двойки.
– И не получай! – Мама попробовала взбитое яйцо и сплюнула в раковину. – Так, соли в самый раз. Не получай. Учись. Но службу пропускать мы не можем. – Мама ловко обмакнула хлеб в яйцо и положила ломтик в шипящее масло на сковородку. – Ты что? Помнишь, какой праздник? Забыла?
– Нет.
– Какой?
– Покров.
– Ну всё, пей горячую воду и одевайся. Ты же копаться долго будешь. И не стой здесь, нюхаешь, только искушаешь себя. Зачем? Хлеб и яблоко бери, про математику забудь. Никто еще лучше от математики не стал.
Я кивнула. А смысл спорить? Мама всё равно будет права. Чем больше спорить, тем яростнее она будет отстаивать свою правду и тем больше мне попадет – проходили уже.
– Тань, Ирка хочет приехать… Написа́ла… Что-то я не видел… Неделю назад еще писала…
Мама вскинула брови. У нее это так отлично получается – р-раз, и брови резко взлетают. Мамин лоб становится похожим на гармошку, рот сжимается в крохотную упрямую точку, глаза, наоборот, становятся огромными и грозными, над ними – брови ёршиком, и ни слова такой маме поперек не выговоришь.
– Тань… – Папа усмехнулся, стуча по чашке, как будто пытаясь успокоить ее вместо мамы. – Ну ладно, что ты взъерепенилась…
– Я слова не сказала! И не скажу! – Мама подбоченилась вместе с веничком, которым она взбивала яйца, и остатки яично-молочной смеси потекли у нее по боку, по темно-коричневой юбке, которую она уже надела, чтобы идти в храм и потом на работу. Мама этого пока не видела, и никто говорить ей не стал.
Папа вздохнул:
– А что мне ей сказать: «Не приезжай»?
– Она твоя сестра. Что я могу сделать? – Мама недовольно повела плечами.
Папина сестра и его родители живут в Ставропольском крае, раньше мы туда ездили летом. Но потом, наверное, что-то случилось, кто-то с кем-то поссорился, и мы перестали ездить. Тетю Иру я помнила довольно смутно.
Вова, который только что проснулся и пришлепал на кухню в одних трусах, хмыкнул, отпивая сливки прямо из пачки. Сливки, белые, нежные… Вова почмокал и подмигнул мне. Я отвернулась.
– А ты что вскочил? Иди, досыпай полчасика, тебе рано еще.
Значит, мне нормально вставать в половине седьмого, а Вове рано? Потому что Вова, как и папа, имеет право не поститься и не ходить в церковь на утреннюю службу вместо математики.
Я подсела к папе. Он обнял меня и продолжал читать новости в Интернете, то качая головой, то посмеиваясь.
– Можно я пойду в школу? – тихо спросила я, когда мама выбежала за чем-то в комнату.
– Ох… – Папа покрепче обнял меня и аккуратно отодвинул от себя. – Нельзя. Делай, как мама говорит. Наша мама всё знает.
Не получилось. Иногда получается, но сегодня папа почему-то за маму.
– Кристинка, давай, давай, быстро воду допей и пошли!
Я с сожалением посмотрела на большой кусок хлеба. Намазать бы его сейчас медом или просто так съесть. Но перед службой мама есть не разрешает, потому что стоять с полным животом и переваривать еду в храме не положено. Правда, у меня тогда от голода громко бурчит живот, и люди, стоящие рядом, оглядываются недовольно, но для мамы это не резон.
Сегодня служба показалась мне невероятно долгой и скучной. Бывает, я словно попадаю в какой-то другой мир, начинаю растворяться в церкви, перестаю чувствовать свои границы, пою вместе с прихожанами и хором, крещусь и кланяюсь, когда положено, слушаю и не слышу, что говорит священник. А сегодня никакого особого состояния не наступило.
Я видела, как неровно выросла борода у священника. Ведь, кажется, им нельзя стричь бороды? Или можно? Надо вечером прочитать, если Вова пустит меня к компьютеру. Если он не ходит на учебу, то сидит весь день и не пускает даже в «мое» время. Не из вредности и не от жадности – не может оторваться.
Женщина, стоявшая рядом со мной, всё время нервно залезала в свой карман, доставала телефон, клала обратно и оглядывалась, как будто искала или ждала кого-то. Мальчик лет девяти потихоньку играл в телефон, пока его очень взрослая мама, больше похожая на молодую бабушку, размашисто крестилась и шептала что-то. Девушка в накинутом на длинные волосы ярко-розовом платке так сильно надушилась, что ее духи перебивали все остальные запахи. Бабушка сзади меня подпевала тоненько и фальшиво, не попадая ни на одну ноту.
Я потихоньку стала отступать назад. Мама как будто почувствовала это спиной, обернулась, притянула меня за рукав.
– Стой спокойно! – строго прошептала она.
Я кивнула. Ладно. Немножко осталось потерпеть, несколько лет. Если я уйду из школы после девятого класса и пойду работать, то мама не сможет уже меня заставлять всё делать так, как она хочет.
Когда мы вышли из церкви, мама улыбнулась, погладила меня по спине.
– Хорошо!.. – сказала она, глядя в небо. – Жалко, что папа не ходит с нами. Так его не хватает. Так хочется, чтобы он чувствовал то же, что и мы. Правда? – Мама поправила мне платок. – Очень тебе идет. Зря ты так в школу не ходишь. Или вам не разрешают на уроках в платках сидеть? Мусульмане же вроде сидят.
– Им можно.
Я сразу вспомнила историю с одной девочкой из нашего класса, москвичкой Гузелькой, татаркой, которая однажды осенью пришла в класс в темно-синем хиджабе. Первый день все смеялись, фотографировали ее и с ней, учителя пробовали что-то говорить, но она наотрез отказалась его снимать. С тех пор так и ходит. Все уже привыкли, даже Сомов с Плужиным, устали шутить и приставать. Тем более что брат Гузельки учится в одиннадцатом классе и приходил как-то с ними разбираться вместе со своими друзьями. Я думаю, если бы Вова пришел к нам в школу и тоже поговорил бы с ними, меня бы оставили в покое.
– Ну, беги! То есть спокойно иди! – Мама помахала мне рукой. – Если будут спрашивать, почему пропустила урок, так и скажи: «В храме была!» И расскажи им, какой сегодня праздник!
Мама поспешила на подъезжающий к остановке автобус, а я побрела по дворам в школу. Я представила, что вот сейчас я приду, опоздав на второй урок. Сначала меня спросит охранник, почему я опоздала. Если мимо пройдет какой-нибудь учитель, завуч или сама директор, тоже спросят. И я им скажу, что проспала. А что они мне сделают? Если врать, рассказывать небылицы, все добиваются, чтобы ты сказала правду. А если сразу сказать: «Ушла с урока, потому что надоело», «Не сделала задание, потому что не захотела», «Опоздала, потому что выключила будильник и стала спать дальше» – что они сделают? Про храм и маму говорить бесполезно, это похоже на вранье. И прицепятся так, что мало не покажется. Будут добиваться правды, увещевать, что церковь – это хорошо, но школа важнее, спрашивать, а все-таки, на самом деле, почему я пришла так поздно и часто ли я хожу в церковь вместо уроков? Ну и так далее.
Потом я проковыляю на третий этаж, где у нас идет урок, постучу в дверь. Первой у нас была алгебра, а сейчас уже начался второй урок, геометрия, там же. Учительница математики, в общем незлая и невредная женщина, будет спрашивать меня, почему я прогуляла урок. Сомов и Плужин начнут шутить и кривляться. Нора Иванян станет шумно вздыхать и смотреть на меня огромными темными глазами с сочувствием и тревогой и искать в рюкзаке под партой шоколадную конфету, чтобы потом передать ее мне.
Я постояла около черного кованого забора школы. Всё, больше нет жизни в природе. Мерзлая земля, остатки пожухлой травы, почти черной, грязь, холод, темные тучи, моросит и дует ледяной ветер, сбивая с деревьев остатки листьев. В этом году так рано пришли холода. Я не люблю позднюю осень. Впереди долгая темная зима, долгий пост, гороховая или чечевичная каша, ночь, ночь… Раньше не было так темно, когда я проводила все вечера в театре, я не замечала темноты. А теперь я сижу дома и смотрю, как быстро темнеет, каждый день всё раньше и раньше, смотрю на дерево за окном, которое скоро спилят, оно мешает машинам проезжать на стройку, на него прикрепили особую бело-красную полосатую ленточку. Может, мне куда-нибудь уехать? В страну, где всегда тепло, солнце, долгие светлые дни, не бывает зимы, стылого ветра? А нет такой страны, где у всех что-то болит или не так в организме и люди не обращают внимания на чьи-то недостатки? Кто-то плохо слышит, кто-то очень плохо видит, кто-то не может сам ходить… И никто ни над кем не смеется.
Я потихоньку пошла прочь от школы. Мне показалось, что я увидела в окне третьего этажа смеющиеся лица наших мальчиков. Наверное, учительница вышла на минутку, и они поскакали по классу.
– Кулебяка, Кулебяка! Ты куда?
Да, точно. Это Сомов открыл окно, высунулся из него, свистел, а Плужин рядом орал изо всех сил.
Я отвернулась и чуть убыстрила шаг. Если ходить спокойно, то в этом ботинке совсем не устаешь, наоборот, несмотря на то что он такой тяжелый, ходить легче. Но если начинаешь бежать или очень долго стоишь, то заболевает спина.
Около нашей школы в небольшом палисаднике между двумя пятиэтажками работало двадцать или больше дворников в оранжевых жилетках, все из Средней Азии. Одни собирали в мешки пожухлые листья, другие – грязь: банки от пива и тоников, пустые пачки от сигарет, одноразовые маски. Кто-то курил, сидя на корточках, некоторые смотрели видео в телефоне, смеялись или звонили кому-то, наверное, своим женам и детям, оставшимся дома.
Пару лет назад Таисья пыталась вывести нас на «субботник», не в субботу, потому что никто в выходной не придет, а на своем уроке. Но некоторые девочки устроили истерику, что их заставляют заниматься рабским и грязным трудом, потому что Таисья не разрешала никому просто так гулять, а на самом деле устроила соревнование на оценку, кто соберет больше листьев. И потом, как я поняла, Таисье попало от директора, потому что она никому из победителей не поставила обещанных «экопятерок», а только ругала всех вместе за несознательность и крайний индивидуализм.
Папа недавно рассуждал о том, что сегодня невозможно не быть индивидуалистом, то есть эгоистом, потому что на этом строится вообще всё. Мама спорила, говорила, что у папы в жизни нет главного, то есть Бога, поэтому он чувствует себя потерянным и мыслит не в тех категориях. Я думаю, что прав папа и Бог тут ни при чем. Ведь нам всё время в школе говорят, что мы должны изо всех сил стараться попасть, расталкивая друг друга локтями, в какой-то таинственный «лифт», чтобы подняться со дна, где в основном все находятся, на верхние этажи, где светлее, теплее и другие права у людей. При чем тут тогда коллективизм и субботник?
Таисья сама любит говорить про этот лифт. И одновременно ругать нас, что мы ничего не хотим делать для школы, только для себя. Поэтому во дворе у нас убираются дворники и в классе тоже, даже дежурных отменили, потому что не всем детям родители разрешают заниматься грязной работой, с детства приучают их к тому, что эту работу должны делать другие люди, менее развитые или просто менее успешные.
У нас, кстати, есть несколько детей, чьи родители приехали из Средней Азии и задержались надолго и родили детей уже здесь. Учатся они чаще всего плохо или очень плохо, некоторые совсем не говорят по-русски, потому что их мамы не хотят учить русский язык. Но кто-то говорит так же, как мы. И всё равно они держатся особняком, Таисья называет их одним общим словом – «диаспора», так всегда и говорит: «Диаспоре скажите, чтобы не орали!» Причем в диаспоре у нее все иноземцы, хотя дети из Средней Азии и дети с Кавказа обычно между собой не дружат и даже враждуют, если приходится соприкасаться.
Вообще у нас постоянно идет война между всеми, и побеждают самые подлые и еще те, кому ничего не страшно. Они не боятся двоек, не боятся старших, не боятся даже своих родителей, потому что их родителей часто вызывают в школу, но ничего не меняется, война продолжается. Воюют, конечно, мальчики, но и девочки с ними не дружат.
До третьего класса моей лучшей подругой была Надя, Надира Аллаярова, которая приехала к своей маме, работавшей здесь уборщицей в новом высотном доме. До этого Надира жила с бабушкой в Таджикистане и маму почти не знала, забывала за то время, что не видела. Однажды после уроков мы с Надирой зашли к ней домой, потому что она хотела показать мне свою любимую куклу, которой она делала разные прически.
В комнате, куда мы вошли, стояли две широкие кровати и диван, в разных углах. На одной из кроватей спали в обнимку мужчина с женщиной. На диване сидел мужчина и ел что-то из кастрюли. Надя, не обращая на них внимания, подошла к третьей кровати, достала из-под нее обувную коробку и протянула мне большую рыжую куклу. «Вот! Это Кристина, тебя зовут!» Надя говорила неправильно, но я всё понимала. Она имела в виду, что куклу она назвала Кристиной, так же, как зовут меня. Она почему-то никак не могла научиться говорить по-русски, но зато очень хорошо рисовала и все уроки сидела и рисовала. На переменах она всегда молча стояла рядом со мной, ходила в столовую, улыбалась и угощала меня вкусным сладким печеньем, которое в руках крошилось и таяло в рту.
У меня осталась одна ее тетрадка, которую я случайно унесла домой, вся изрисованная – маленькие фигурки девушек с несколькими длинными косами, горы, лошадки или ослы (не поймешь), собаки, кошки, старик, сидящий на земле.
Потом Надя и ее мама уехали, потому что мама снова забеременела. Я слышала, как мама пересказывала папе то, что ей рассказали другие мамы. Моя мама возмущалась и немного жалела Надю, а маму ее ругала, папа же только посмеивался.
У меня перед глазами до сих пор стоит эта комната. Я лишь теперь поняла, что Надя с мамой жили там вместе с какими-то чужими людьми, все они снимали свой «угол». Не квартиру и не комнату, а угол, чтобы в нем спать, есть, делать уроки, играть.
У нас с Вовой одна комната, «детская», а родители спят в гостиной, где мы с Вовой тоже проводим много времени, но мы же все близкие родственники. Хотя я бы предпочла иметь крохотную комнатку, но свою. Главное, чтобы в ней было хоть маленькое окошко и компьютер, мой собственный, – окно в мир. В тот мир, где живут все мои сверстники и многие взрослые. Мама просто не понимает, что иногда я выгляжу как белая ворона, потому что я не понимаю, о чем говорят мои одноклассники, какие фильмы обсуждают, какие шутки повторяют. Может быть, это плохие фильмы и глупые шутки, но я могла бы сама это понять.
Таисья недавно рассказывала нам об Индии, как там дети стремятся получить высшее образование, которое дает им всё – востребованную профессию, хорошую зарплату, место в обществе. Поступить в их университеты и высшие школы невероятно сложно, а еще сложнее в них учиться и окончить с высокими баллами, студенты сдают около сорока экзаменов каждый семестр. Но зато после окончания они могут найти хорошую работу. И потом она плавно перешла с индийских школьников и студентов на нас, стала говорить о том, что мы вошли, сами того не заметив, в возраст, когда главным становится отрицание родителей.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?