Читать книгу "Оборотень по объявлению. Зверь без сердца"

Глава 14

Эмма так быстро идет впереди, что можно сказать – бежит. За моей спиной нарастает грохот из кабинета Александра. У меня создается полное ощущение, что туда впустили стадо бизонов и они сейчас не оставят там камня на камне.

И тут вдруг рык сменяется протяжным воем, от которого я импульсивно пригибаюсь, а Эмма и вовсе распластывается ковриком по полу.

Тут что, держат диких зверей?

Я вижу двух здоровяков, что шли поодаль от нас, и они тоже оказались прижаты к полу.

Я на корточках добираюсь до Эммы и вижу, что ее лицо искажено гримасой боли.

– Что такое? Вам помочь?

Пальцы девушки растопырены, ногти впиваются в пол так, что если бы были когтями – пробили бы дыры.

– Вам больно? Что я могу сделать?

Поворачиваю голову к здоровякам – один из них хватается за голову и поскуливает.

И тут я вижу, как дверь кабинета Александра буквально вылетает и врезается в стену. Разбивается об нее в щепки, и из комнаты выпрыгивает огромный зверь.

У него длинные, как у волка, лапы, но мощные, как у медведя. Тело вытянутое, но не тяжелое, а переливающееся мощными мышцами под темно-серой шерстью.

– Мамочки… – шепчу я.

Зверь мгновенно поворачивает голову и смотрит на меня. Его голубые глаза словно светятся.

– Мама… – Я медленно привстаю, но только делаю шаг, как зверь бежит на меня.

С визгом, исходящим из глубины души, я пускаюсь прочь. Тело словно одновременно немеет и простреливает сотней иголок. Я его чувствую и не ощущаю одновременно. Не знаю, как это описать, но, наверное, именно в таком состоянии и перепрыгивают трехметровые заборы.

Но не успеваю я вырваться из коридора, как чувствую толчок под колени. А в следующую секунду уже несусь на спине зверя, буквально оседлав его.

«Мне конец», – проносится в голове.

Инстинктивно вцепляюсь пальцами в шерстяной загривок, прижимаюсь к спине зверя. Мы несемся по коридорам мимо прижатых к полу людей.

Зверь выносит меня на улицу, а я все еще продолжаю визжать.

Вот тут-то он меня и сбросит, растерзает и закончит мою жизнь. Мне так страшно, но я сделаю все, чтобы ему не было так легко меня съесть.

Я обхватываю его ногами за живот, руками – вокруг горла. Пальцы погружаю поглубже в густую шерсть, прижимаюсь щекой и только тогда замолкаю.

А мы все бежим по парковке, круг за кругом, круг за кругом вокруг Дворца спорта. Дикий страх потихоньку отступает, и я начинаю различать что-то помимо стука сердца в ушах и шерсти под руками – цвета машин, мимо которых мы проносимся, фонари в стороне, Дворец спорта сбоку.

Я начинаю улавливать ритм его бега. Мощные толчки мышц подо мной, ровный, громкий гул его дыхания, которое уже не кажется рычанием ярости, а больше похоже на работу мощного двигателя.

Ветер свистит в ушах, срывая с моих глаз слезы, вызванные не только страхом, но и этой безумной скоростью.

Мы не просто бежим – мы летим. Асфальт сливается в серую ленту, фонари превращаются в сверкающие штрихи. И странное дело – мой визг затихает не только потому, что я прижалась к нему. Он затихает, потому что сменяется чем-то другим. Чувством невероятной, первобытной свободы.

Я несусь на спине урагана. И этот ураган почему-то не хочет меня сбрасывать.

Он бежит так, словно пытается убежать от самого себя, выплеснуть из себя ту ярость, что крушила кабинет. Я лишь крепче вцепляюсь руками и ногами, чувствуя, как напряжение из его мышц постепенно рассеивается в ночном воздухе.

И вдруг его бег замедляется. Рысь становится тяжелой, потом он переходит на шаг, могучие бока ходят ходуном, пар клубится из пасти на холодном воздухе.

Остановившись посреди парковки, он тяжело дышит, и я чувствую, как бьется его огромное сердце где-то под моей щекой. Оно стучит не яростью, а усталостью. Глухой, ровной, почти умиротворяющей дробью.

Я не двигаюсь, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Он стоит, опустив голову, и несколько секунд мы просто так и замираем – зверь и девушка, объятые тишиной ночи.

Удивительно, но я не чувствую угрозы в свою сторону.

Неожиданно зверь резко разворачивается и снова бежит к зданию, но теперь не тем безумным бегом, нет – он точно знает, куда направляется.

Здоровяки уже пришли в себя и замирают у входа, прижавшись к стене. Их глаза круглые, лица вытянуты от удивления. Мимо них мы влетаем в уже знакомый коридор.

Зверь заворачивает на лестницу, преодолевает пролеты в несколько прыжков и заходит на этаж.

Люди не бросаются врассыпную, увидев нас, а повторяют движения, точь-в-точь как те здоровяки снизу: делают вид, что они одно целое со стенами.

Зверь летит на мягких лапах к массивным дверям, таранит их головой и влетает в современные апартаменты. Проносится мимо Г-образного дивана, мимо стеклянного стола с удобными стульями и заворачивает в спальню.

Один прыжок – и мы оказываемся на огромном матрасе, застеленном черным покрывалом, который прогибается под его немалым весом.

Зверь тяжело дышит, но словно специально держит тело так, чтобы не придавить мне ноги. И я медленно разжимаю пальцы, руки и ноги.

Его горячее тело занимает полкровати. От него исходит жар, как от печки, и пахнет ветром, ночным воздухом, мокрой шерстью и… им. Александром. Тем самым запахом леса и грозы, что свел меня с ума в кабинете.

И тут воздух словно вибрирует, искажается. Шерсть под руками двигается, а уже через мгновение я оказываюсь лежащей на спине голого мужчины.

Глава 15

Я ощущаю под щекой его кожу – обжигающе горячую, влажную от пота и ночного бега. Не пробуя, я уверена – она солоноватая на вкус.

Мои пальцы впиваются не в грубую шерсть, а в упругие мощные бицепсы, под которыми играют живые уставшие мускулы.

Подо мной уже не тело зверя, а тело мужчины. Сильное, голое, пахнущее. Мозг, отказывавшийся работать последние несколько минут, прошивает током осознания, ярким и жутким, как удар молнии.

Оборотень!

Слово, существовавшее только в сказках и плохих боевиках, вдруг обрело плоть, кровь и дикий запах. Оно дышало подо мной тяжело и глубоко.

Александр!

Мужчина, который спас меня от Никиты, который потом воротил нос, но выкрал. Который обвинял не пойми в чем, а потом поцеловал.

Оборотень. И только что он прокатил меня на своей спине.

Я отталкиваюсь от него так резко, что кубарем скатываюсь с кровати на пол, ударившись локтем об пол. Боль пронзает руку, но я ей даже рада, ведь она возвращает меня в реальность, отгоняя парализующий ужас.

Александр не двигается. Он лежит на животе, лицом в подушку, одна рука закинута за голову, другая свисает с кровати, пальцы почти касаются пола. Глаза закрыты.

Выглядит он не просто уставшим, а изможденным, выпотрошенным. Словно та разрушительная ярость в кабинете, тот ураган, что крушил мебель, и эта бешеная исцеляющая пробежка выжгли его изнутри дотла.

Но он не спит. Нет, так не дышат во сне – с таким напряжением в каждой прожилке на шее, с таким глухим, прерывистым звуком, вырывающимся из груди. Это просто невозможно.

Я медленно поднимаюсь на ноги, замирая на вдохе. Воздух в спальне густой, насыщенный электричеством опасности и его запахом – теперь уже не лесным, а скорее грозовым, озоновым, с горьковатой ноткой перегретого металла. Я не знаю, чего ждать дальше. Повернется, и в его глазах снова будут два синих безумных солнца? Или…

С ума сойти. Оборотень.

Надо убираться отсюда. Сейчас, сию секунду. Потом, в безопасности, можно будет рвать на себе волосы и переваривать увиденное.

Я пячусь к двери, ведущей в гостиную, не сводя с него глаз. И вдруг Александр издает тот самый звук – низкий, глубокий, идущий из самой грудной клетки рык. Он не громкий, но от него вибрирует воздух, и меня снова парализует на месте.

Я прекрасно помню размеры зверя – с небольшого коня, с лопатками, что ходили подо мной мощными волнами. То, что он при желании переломит меня одним щелчком челюстей, не оставляет сомнений. Поэтому я застываю, врастая в пол ногами.

Стараюсь не смотреть ниже его пояса, переводя взгляд выше – на стрелу позвоночника, утопающую в рельефных мышцах спины, на широкие, могущие снести дверь плечи, на бугры бицепсов.

Боже правый! Такие мужчины и правда существуют? Я всегда думала, что это грим, фотошоп и стероиды.

«Нет, не мужчины – оборотни!» – сурово поправляю себя, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

И снова, крадучись, отступаю на шаг.

– Р-р-р-р… – Рык повторяется, на этот раз отдаваясь глухим эхом в моей собственной груди.

Я вздрагиваю.

– Я стою. Стою, – шепчу я.

Кому? Себе, чтобы не расплакаться от переизбытка чувств? Или ему – этому голому, рычащему хищнику на кровати? Не знаю.

Я вообще ничего не понимаю. Еще вчера моей главной проблемой был тухлый стейк и шеф-самодур. Даже назойливый сталкер казался мелкой неприятностью по сравнению с тем, что сейчас разворачивается в спальне непонятного мужчины… существа… альфы.

«Глава» – всплывает обращение людей Александра к нему. Значит, он правда их лидер. Их альфа. А они – стая? Тоже оборотни?

Его… эм-м-м… неприкрытость смущает меня не меньше, чем клыки и когти. Оборотень или нет, но приличия ведь никто не отменял!

Рядом, на спинке кресла, висит его темно-синяя рубашка. Пахнет им – тем самым озоном и дорогим стиральным порошком. Я не дыша сдергиваю ее и, подкравшись, набрасываю на его поясницу. Ткань ложится мягко, и он даже не вздрагивает, лишь мышцы на спине чуть играют под кожей. Словно он только этого и ждал.

Или он и правда заснул?

Ободренная, я делаю еще шаг назад, к свободе.

– Гр-р-р…

Рык повторяется – уже не яростный, а скорее ворчливый, недовольный, как у огромного пса, которому не дают спать.

Я собираю всю свою смелость, всю выдержку, воспитанную годами готовки из объедков, уходом за братьями и сестрами, и угождения капризным гостям.

– Ладно, мистер оборотень, – выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло от напряжения, – что дальше?

В ответ он молча, с невероятной грацией для такого крупного тела переворачивается на спину и раскидывает руки – те самые, что только что были лапами с когтями, – в стороны, обнажая еще более мощные мышцы груди. Черты его лица, резкие и властные, кажутся на подушке еще более выразительными.

И тут я чувствую запах, снова. Он плывет от Александра волнами, пьянит и дразнит аппетит, словно только что приготовленная лазанья.

Тот самый запах свежести и опасности – леса после грозы. Он окутывает меня, пробуждает предвкушение удовольствия, которого и быть-то не может.

Этот аромат бьет прямиком в мозг, вызывая глупое, иррациональное чувство дежавю. Словно я знала его всегда. Словно он пахнет домом. Таким, каким он должен быть: не тесной квартирой с вечно голодными братьями и сестрами, а чем-то большим, надежным, диким и безопасным одновременно.

Это похоже на вкус из детства, который навсегда закрепляется в мозгу с чем-то позитивным. Как макароны с сахаром. Как звук шуршащих в руках родителей купюр, означающих зарплату и леденец на палочке для каждого из детей.

Вопреки здравому смыслу, мое тело откликается волной мурашек. Предательское тепло разливается внизу живота.

«Он же монстр! Он только что был волком! Он похитил тебя!» – кричит внутренний голос.

«Но он спас от Никиты. И не тронул, когда мог», – шепчет другой, тихий и непрошеный.

«Он шмякнул тебя об асфальт!»

«Там расстояние-то было с палец!»

Я встряхиваю головой, сбрасывая наваждение, прекращая этот сумасшедший внутренний диалог.

Я словно под действием чего-то иррационального, но очень сильного. И только когда я с силой прикусываю нижнюю губу и чувствую боль, она возвращает мне ясность сознания.

Бежать!

Прямо сейчас. Пока он не открыл глаза. Пока этот дурман не затянул меня окончательно.

– Есть, – хрипло издает Александр.

То ли просьба, то ли приказ – непонятно.

Я ожидала от него чего угодно, но только не просьбы его покормить.

Глава 16

Меня словно отбрасывает резким толчком в прошлое, в прокуренную кухню нашего хрущевского детства. В замочной скважине с сухим скрежетом проворачивается ключ, и по глухому уверенному хлопку двери я безошибочно узнаю – с завода пришел отец. Воздух сразу наполняется запахом машинного масла, металлической стружки и усталости.

– Есть! – гремит голос бати с порога. – Голоден как зверь, быка бы съел.

Мама приходила со смены после десяти вечера, поэтому дома были только мы с братьями и сестрами. Ну и, конечно, приготовленный мной ужин.

Младшие тут же начинали накрывать папе на стол, а я – накладывать в тарелку второе. Что-то сытное, недорогое, но приготовленное с душой.

Мы все уже поели, но все равно составляли компанию папе – он так любил. Говорил, что хочет посидеть с детьми, но для нас это было целое испытание.

Все потому, что он сначала молча с аппетитом ел, набросившись на еду, громко чавкая и задумчиво хрустя хлебной корочкой. Потом с противным скрипом ножек по старому паркету отодвигал табурет, внимательно смотрел каждому в глаза и говорил: «А теперь по старшинству рассказывайте о своих успехах».

Я ненавидела этот момент. Это томительное ожидание, пока мы перейдем к последней в очереди – ко мне.

Отец всегда подчеркивал недостатки. Если я получала в школе пять пятерок и одну тройку, он десять минут отчитывал меня за эту тройку, слюнявя палец, перелистывая дневник и ворча, что мне светит только карьера дворника.

Брр! До сих пор мурашки по коже бегут от этих воспоминаний.

И сейчас это хриплое «есть» прозвучало для моего слуха точь-в-точь как тот зов из прошлого – «иди и накрывай на стол». Оно вызвало во мне тот же самый, выдрессированный годами рефлекс – броситься выполнять. И тот же самый, выстраданный потом и слезами протест.

Я уехала оттуда, убежала прочь. И последнее, чего я ожидаю от дикого полуголого оборотня, едва прикрытого в пикантных местах рубашкой, – это что он захочет, чтобы я его накормила.

Еще секунду назад я металась между ужасом и странным предательским влечением, а сейчас застываю в полном ступоре.

Особенно смущает то, что он не открывает глаз, а его грудь, до этого ходившая ходуном, поднимается равномернее и медленнее. Кулаки так плотно сжаты, что вены все вздулись. Тени усталости кругами залегли под глазами. Я помню у себя такие же, когда училась и разрывалась между делами по дому, парами и уроками младших.

Меня колет непрошеный острый укол жалости.

Александр выглядит измотанным, обессиленным до предела и от этого чуть менее опасным. Я даже не отваживаюсь переспросить про эту странную команду «есть», почувствовав в ней какой-то звериный голод, потребность.

– Холодильник. Мясо, – хрипит он, не открывая глаз.

В его голосе звучит тяжелая животная усталость.

Он просит принести поесть? Это я могу, не такая я уж жестокая. Несложно дойти до холодильника и…

Стоп. А оборотни едят сырое или приготовленное мясо?

Я нервно смеюсь, потому что никогда не думала, что в своей жизни всерьез задамся таким вопросом. У меня до сих пор шарики за ролики от увиденного как заехали, так не вернутся на место.

Сейчас кину ему мясо и убегу. Или лучше не кидать, а, пока он без сил, уйти?

Мой взгляд мечется от двери до Александра и обратно. Я очень стараюсь не смотреть на его кубики, но не особо выходит. Развит он физически просто фантастически. Никита рядом с ним даже не стоял.

Но Никита никогда не вызывал во мне таких ярких и противоречивых чувств. И он не был оборотнем.

Я отступаю спиной к двери, не сводя взгляда с Александра, словно он в любой момент может на меня наброситься. А когда прохожу в дверной проем, резко разворачиваюсь и иду на выход, мимо кухни.

Взгляд цепляется за холодильник, и я замедляюсь, а потом и вовсе останавливаюсь. Может, кинуть в него куском мяса и дело с концом?

Он же спас меня от Никиты.

Но он же похитил.

Я что, повар для альфы-оборотня? Нет же! Хотя я неплохо реагирую на экстремальные условия и быстро беру себя в руки, я возмущена.

Буквально на цыпочках пробираюсь к выходу, когда слышу низкий, утробный раскатистый рык из спальни. Я замираю.

Он непредсказуемый и опасный, а еще очень голодный. А папа всегда говорит, что голодный мужик хуже волка. А тут целый оборотень.

Что же делать?

Убегу!

Но я почему-то иду к холодильнику, открываю верхнюю дверцу и замираю.

Боги, сколько же здесь отменного мяса!

Мои профессиональные поварские глаза за секунду оценивают содержимое: идеальные стейки из мраморной говядины, сочная свиная вырезка нежно-розового цвета, пухлые куриные окорочка с деревенской желтой кожей. От всего этого веет сладковатым запахом свежей крови, холодца и чуть уловимым ароматом дорогой выдержки.

Ух! Приготовить это правильно и съесть – предел моих гастрономических мечтаний.

И это действительность холодильника оборотня-альфы. Здесь только лучшие кусочки охлажденного мяса, три десятка яиц и лоток малины.

Малина? О, и квас.

Вот это вкусы у оборотней.

И что из этого ему дать? Вряд ли малинку под руку. Возьму курицу!

Я беру домашнюю худенькую (вангую – очень вкусную) курочку и несу в спальню. Колеблюсь всего секунду, прежде чем кинуть ее в Александра с криком:

– Лови!

Охлажденная курочка летит по дуге и с глухим звуком шлепается ему прямо на грудь.

Глава 17

Курочка лежит на его мощной груди, белая и беззащитная на фоне загорелой кожи. Проходит секунда, другая. Александр не двигается, но желваки на его лице ходят ходуном.

А потом он медленно открывает глаза и смотрит сначала на курицу, затем на меня.

Ой!

– А вы не сырое едите?

Александр медленно прикрывает глаза и держит их закрытыми несколько томительных секунд.

И тут его рука бросается к бывшей пернатой. Пальцы, еще секунду назад казавшиеся просто сильными, сжимают тушку с такой мощью, что хруст ломающихся косточек звучит в тишине комнаты оглушительно громко.

Его челюсти плотно смыкаются, а потом он открывает глаза и смотрит на меня.

Ледяным голосом, чеканя слова, спрашивает:

– Это. Что?

– К-курица, – на всякий случай поясняю я, отступая на шаг.

Ведь хотела бежать, что ж пожалела-то? Похоже, я совершила ошибку.

– Не едите, да? Говядинку предпочитаете? – бормочу, отступая.

Александр швыряет курицу через всю комнату. Она с глухим стуком ударяется о стену и бесформенной массой сползает на пол, оставляя жирный след.

Я невольно сглатываю. Мой профессиональный поварский дух оскорблен до глубины души. Это же была замечательная, свежайшая птица!

Но инстинкт самосохранения кричит, что сейчас не время спорить о порче прекраснейших продуктов.

– Я… я не знаю, что… ест эм… ваш вид! Сырое? Приготовленное? Живое?

Александр привстает на кровати медленно, с какой-то усталой звериной грацией. Рубашка едва прикрывает интимное место. Он голый, опасный и абсолютно не стесняется наготы.

– Мой вид? – Он косо усмехается, кулаки сминают покрывало на кровати. – Ты идеально играешь свою роль, отдаю тебе должное. Ни одной фальшивой ноты. Испуг, неведение, этот взгляд жертвы. Браво.

– Я не играю!

Он смотрит так, что вижу – не верит. Просто у него сейчас реально нет сил спорить. Его хватает на одно:

– Раз повар – накорми. Конечно, если вообще умеешь готовить мясо.

Это звучит как вызов и задевает все мои кнопочки!

– Я тебя удивлю. Из хороших продуктов несложно готовить.

Он замирает, изучая мое лицо. Его взгляд скользит по моему лицу, и в его глазах мелькает что-то сложное, почти человеческое.

Не жалость. Нет. Скорее любопытство. Как у ученого, наблюдающего за интересной реакцией в пробирке.

– И открой окна, – морщит он нос, откидываясь на кровать и закрывая глаза, словно потратил последние силы.

– Снова воняю? – Я фыркаю и складываю руки на груди. – Вот и нюхайте, если хотите, чтобы я готовила. В конце концов, у вас тут полно людей, точнее нелюдей. Кто-нибудь да накормит.

– Они не должны видеть меня в таком виде. – Он смотрит на меня из-под ресниц.

А я, значит, могу его таким видеть? Как же сказ о вонючке-лгунье? Передумал или я чего-то не понимаю?

– Я приготовлю и поеду домой, – ставлю его в известность заранее.

Александр молчит.

– Принимаю молчание за согласие. – Я пожимаю плечами и скашиваю взгляд в сторону курицы.

Привычка убирать за младшими так и толкает подобрать курицу с пола. Голодное детство так и шепчет, что прекрасную курицу еще можно спасти. И я не выдерживаю – срываюсь, хватаю курицу и несу на кухню.

Там я ее тщательно мою, прощупывая раздробленные кости. Да ее словно через мясорубку пропустили!

Какая же у него силища…

Рядом с плитой и холодильником мне проще, чем где бы то ни было, найти душевное равновесие и прийти в себя.

Да, я в ужасе оттого, что в нашем мире есть оборотни. Особенно оттого, что один из них прокатил меня на спине, а потом потребовал приготовить для него.

Но если это проверка моей легенды «врушки», то я докажу ему, что говорю чистую правду. Уж где-где, а за разделочным столом я чувствую себя дома в любом месте.

Для начала по-хозяйски оглядываюсь, представляя, что приехала к клиенту домой, чтобы накрыть стол. Здесь пока моя вотчина, моя территория.

В моем распоряжении прекрасная столешница из дерева, похоже на цельный сруб. Невероятно красиво. С краями, идущими волной, не острыми, мягкими и такими нетипичными.

Сразу видно, что готовит он тут редко – почти все новое, нетронутое. Но вложились сюда некисло. Даже доски для мяса и рыбы из качественного пластика.

А когда я отодвигаю выдвижной ящик и вижу ножи, то закрываю рот от восторга, чтобы не завизжать.

Боги! Да это же японский шеф-нож из дамасской стали с сердечником. Я трогаю его рукоять из стабилизированного дерева, боясь, что он исчезнет.

Я обзор на него до дыр засмотрела. Мечтала попробовать хоть где-нибудь порезать им и в жизни бы не подумала, что встречу эту драгоценность на кухне оборотня.

Беру в руки этот шедевр – а он тяжеленький! Провожу по тупой части лезвия пальцем – восторг!

Хочу быстрее попробовать им порезать!

Ох, а это что? Неужели немецкий шеф-нож из нержавеющей стали, лезвие которого проходило криогенную закалку?

А-а-а, в самое сердечко!

Александр что, просто купил самые лучшие в мире ножи? Вот так просто?

Интересно, чем оборотни зарабатывают на жизнь? Может, мне профессию сменить?

Я открываю холодильник и вдыхаю запах свежего мяса. Он специфический, но пахнет для меня мечтой. Несбыточной покупкой свежего мяса с рыночного прилавка, мимо которого мы проходили с мамой, но никогда-никогда не покупали даже кусочка.

Однажды я целую ночь провела, думая, какова баранина на вкус. С этим вкусом ничего не было – ни чипсов, ни сухариков, поэтому я не могла его даже представить. Помню, что купила баранину с первой зарплаты. Приготовила плов, запила холодной газировкой, а потом мучилась всю ночь от боли животе. Это потом я узнала, что баранину ни в коем случае нельзя запивать чем-то холодным – жир сворачивается.

Я улыбаюсь, когда беру в руки мраморную говядину. Срываю с нее вакуумную пленку, подношу к носу и вдыхаю своеобразный запах этого вида мяса.

Какой же у хорошего мяса мягкий и ненавязчивый запах! Он всегда мне напоминал немного сыр, немного молоко. Не знаю почему, но знакомые повара не соглашались со мной.

Кстати, я в жизни так и не попробовала его, хотя готовила много раз. Конечно, не из такой первоклассной говядины и не такой свежайший – все в традициях ресторана, где я работаю.

Я достаю из упаковки сначала два стейка, а потом смотрю на оставшиеся три. Сколько же приготовить? Все? Какой у оборотней аппетит?

«Волчий!» – орет внутренний голос.

Что ж, пожалуй, его стоит послушать.

Конечно, мясу нужно отлежаться, достигнуть комнатной температуры, но голодный оборотень не будет столько ждать. Да и розмарина здесь нет, так что буду делать неидеальный, как и вся моя жизнь, стейк.

Я ищу масло и быстро нахожу в бутылочнице – выдвижном вертикальном ящике кухонного гарнитура.

Оливковое, в темной стеклянной бутылке, все как в идеале полагается. А пахнет-то как! М-м-м…

Я словно в мечте.

– Ты что там стонешь? – доносится хриплый голос из спальни, и я вздрагиваю.