Читать книгу "«Лев Толстой очень любил детей…». Анекдоты о писателях, приписываемые Хармсу"

Кстати, о том, что Владимир Пятницкий тоже делал скульптурные изображения русских писателей, я узнал только от вас.

Разворот из книги «Русские писатели в скульптурах и рисунках Николая Ватагина», 2014

⁂

Дмитрий Хитаров,

журналист, редактор

/выпуск журфака МГУ–1995/

Однажды вечером, году этак в 1983-м, я случайно услышал, как мама, только что пришедшая с работы, говорит бабушке: «На, почитай, только Димке не показывай, а то, не дай бог, ляпнет в школе». Мама, Елена Борисовна Волпянская, служила старшим корректором в газете «Гудок», которая тогда еще не превратилась в унылую многотиражку, из отраслевых была одной из самых крутых, в редакции гордились тем, что тут печатались Ильф и Петров, Катаев, Олеша и Булгаков (последнего, правда, называли шепотом), и там была, по советским меркам, жизнь. В том числе не демонстративно, но активно ходил самиздат. Я это слово уже слышал и знал, но допущен пока не был. Впрочем, хотя и читал все, до чего «дотягивался» (бабушка, Наталья Николаевна Мишина, заразила меня любовью к книгам, когда я был еще совсем маленьким), пока особо и не рвался – из разговоров понимал, что это какие-то мрачные и очень серьезные книги.

Когда уже засыпал, из бабушкиного угла доносились хихиканье, всхлипывания, бульканье и шепот: «Ленка, это же хармс какой-то!» И мамино: «Ты дальше, дальше читай». На следующий вечер все повторилось, только к маме и бабушке присоединилась еще и тетка Татуся (Наталия Борисовна Мишина). Утром перед школой, когда мы вчетвером завтракали, я сказал: «Так нечестно! Вы там хохочете два вечера, а мне не показываете, а сами говорите, что в семье секретов быть не может». Когда я вернулся после уроков, бабушка протянула мне тоненькую самодельную тетрадку из листов А4, сложенных пополам и сшитых. На обложке было название, напечатанное на пишущей машинке – «Веселые ребята». «Только в школу не таскать и не трепаться, так же, как про то, что я “вражеские голоса” слушаю – помнишь, объясняла, как это опасно?» – сказала бабушка. Я, конечно, помнил.

Первые три-четыре анекдота вызвали шок: то, к чему в школе прививали почти религиозное отношение, оказывается, может быть предметом насмешек и даже издевок! Как я смеялся! До слез, до колик! Вечером устроили чтение вслух – хохотали всей семьей. «А что такое “хармс” – вы говорили, что это – натуральный хармс?» – спросил я. «Это фамилия замечательного писателя, но его сейчас не печатают, и упоминать его не стоит», – ответила бабушка.

Через день я знал всю тетрадку наизусть. И конечно же, меня распирало поделиться. Запретное слово «Хармс» я не упоминал, но «Веселых ребят» цитировал обильно. Во-первых, я уже тогда понимал, что весельчаки и балагуры нравятся девушкам, а их внимание мне льстило. А во‐вторых, сам я предпочитал общаться с людьми остроумными и неглупыми, и эти анекдоты были отличной «лакмусовой бумажкой», сразу проявлявшей таковых в любой компании. Долго еще фразы оттуда служили своеобразным паролем для определения свой-чужой. Да и сейчас иногда выручают.

И вот сейчас, во время работы над этой книгой, с изумлением обнаружил, что дочь Владимира Пятницкого и племянница Натальи Доброхотовой-Майковой, Валентина – девочка Валя из моего детства! Мы жили по соседству в Метрогородке, на востоке Москвы, а познакомились в Эстонии, куда на летние каникулы нас возили бабушки. Повода процитировать Вале «Веселых ребят» тогда не случилось, а вышло бы смешно.

⁂

Виктор Нехезин,

журналист BBC

/выпуск МГУ-1997/

Я со всем этим ознакомился уже в университете, видимо, прямо на первом курсе, то есть где-то зимой-весной 1992 года. Насчет хронологии я вполне уверен, потому что первый семестр я прокуковал как-то сам собой, а во время первой сессии задружился с чуваком, который был жуткий фанат как самого Хармса, так и всевозможных приколюх в его духе. Я не знаю, откуда он мне их цитировал, но он точно зачитывал и пересказывал их десятками. Конечно, он не только этим увлекался, и нельзя сказать, что мы только про Хармса говорили, но вот всякие фразочки про Баден-Баден и проч. – это вот прямо лексика, которая вошла в мой обиход как раз именно тогда и благодаря этому чуваку. В этом я вполне уверен. Чувак – его зовут Сергей Тюленев – вообще оказал немалое воздействие на мое интеллектуальное становление, так сказать, потому что был старше (я-то из школы сразу в универ поступил), успел поучиться в нижегородской консерватории и перед поступлением на филфак отучился у нас на рабфаке (кажется, это понятие тогда еще существовало). Сейчас он профессор Даремского университета, а не х** знает что, как я! Другими словами – это я сейчас уже слегка рефлексирую пост-фактум – вот эти анекдоты с их абсурдистской стилистикой стали, безусловно, одним из немаловажных этапов моего «параллельного» образования.

Про псевдо-Хармса могу еще добавить вот какую деталь. То ли тогда же, то ли позже (в первой половине 90-х) я купил одну максимально дурацкую книжку, типа сборника анекдотов, под названием «Антология юмора» (или как-то так) именно ради этих хармсовских анекдотов. Там они были на голубом глазу атрибутированы самим Хармсом!

⁂

Михаил Мейлах,

издатель первого собрания сочинений Д. Хармса (Бремен, 1978–1981) /выпуск филфака ЛГУ–1967/

То, что эти тексты печатали под фамилией Хармса в 1990-е годы, конечно, раздражало и вызывало протест. До этого в самиздате они мне тоже как-то попадались, но, конечно, никто их мне не подсовывал – «подсовывания» не было и быть не могло. Я считаю эти анекдоты и весь последующий городской фольклор несущественными. Их неизбежное существование, на мой взгляд, должно ограничиваться частной сферой. Скажу вам честно, к такому изданию подходят слова Набокова по поводу своего перевода «Лолиты» на русский язык – «прихоть библиофила». Каждый, конечно, имеет право писать и печатать, что хочет, но мне не очень нравится идея добавлять апокрифы в тот чудовищный хаос, который создали вокруг Хармса Умка-Герасимова и прежде всего Сажин (мою рецензию на его кошмарный многотомник – «Трансцендентный беф-буп для имманентных брундесс» – можно легко найти в интернете по названию). Будет ли в названии Вашей книги какое-нибудь ключевое слово – «Апокрифы», «Псевдо-», «Подражания»?

⁂

Марьяна Скуратовская,

историк моды, автор книги «Как одевались твои прабабушка, бабушка и мама» и других книг, киевлянка

Я знала их всегда. Просто всегда. Скорей всего, мне их рассказал отец (украинский литературовед Вадим Скуратовский. – Ред.). А может, и не он. Но в любом случае я просто не могу припомнить, когда это случилось. Они просто впитались с воздухом, которым я дышала в детстве.

⁂

Алексей Кузнецов,

радиоведущий, «Эхо Москвы»

/выпуск МГИМО–1990/

«Хармсовские» анекдоты о писателях я услышал первый раз примерно в 1984 году, я был учеником 9-го (по-старому) класса, рассказывал мне их мой товарищ десятиклассник, такой юноша очень интеллектуальный, много читавший, общавшийся с ребятами постарше. Он их пересказывал – вслух. Поэтому потом, когда я их уже в книжном, напечатанном варианте увидел, то находил серьезные разночтения: не знаю, его ли собственное творчество было, или просто обычный эффект устной передачи. Но для меня они всегда были именно устным жанром, и как я понимаю, среди того, что он рассказывал, были уже и новые эпигонские вещи, стилизации.

В печатном тексте мне это попалось, наверно, во второй половине 90-х: был в гостях, и мне попался в руки какой-то сборничек. Вот тогда я их увидел впервые напечатанными. Впрочем, истинным их авторством я никогда не интересовался.

⁂

Ольга Богомолова,

театральный критик

/выпуск ГИТИС–1992/

Дом Нирнзее в Гнездниковке, конец 1970-х – начало 1980-х. Мне около десяти лет. Понятно, что большая компания взрослых постоянно что-то бурно отмечает, по торжественным советским дням в соседнем дворике стоит конная милиция, а в переулке не рекомендуется собираться «больше трех», потому что сразу возникает «человек в штатском». Сюда-то, в Гнездниковку, и пришел «хармс». Точнее, его принесли родительские друзья – это были перепечатанные на машинке и сброшюрованные в два тома листы. По-моему, на «хармсе» был синий клеенчатый переплет. Я таких странных книжек до того не видела. Потом стало ясно, что эти два тома передавались из рук в руки.

Родители (критики Юрий Богомолов и Ольга Ульянова. – Ред.) читали вслух. Смеялись все до слез, до упаду. Не помню про остальное, но анекдоты про писателей меня особенно поразили. Наверное, потому что до того «Пушкин – это наше все», а тут он бегает по Тверскому бульвару (что совсем рядом от моего дома), переодевается и прячется под скамейками.

На одном из классных праздников-чаепитий я решила поделиться литературной радостью. Встала и прочитала про то, как Пушкин переоделся Гоголем и выскочил из-под скамейки навстречу Гоголю. Воцарилась гробовая тишина. До сих пор ее помню. Лишь один мальчик после паузы мрачно спросил «И это все?» Это было все. Как у Хармса – «и Володя с той поры не катается с горы…» Учительница, думаю, не знала слово «Хармс», восприняла это выступление как детскую фантазию. Родители, кажется, и не знали об этом всем – в любом случае в это время лучше было, что я рассказала анекдот про Пушкина, а не про «Лелика» (Леонида Ильича Брежнева).

⁂

Ксения Рождественская,

кинокритик

/выпуск журфака МГУ–1992/

Что Лев Толстой очень любил детей, я узнала еще в школе, в начале 1980-х. Кто-то принес в класс перепечатанные на машинке листы, третью или четвертую слепую копию, где сначала шли хармсовские анекдоты про Пушкина, который любил кидаться камнями, а потом уже байки про балалайку, царство небесное и Баден-Баден. Я, конечно, считала, что все написал Хармс. Это казалось логичным после «Я вынул из головы шар» и «Опять об Пушкина», которые к тому времени я цитировала по поводу и без.

Я выпросила тексты на один день и дома прочитала их вслух родителям. Мать, литературный критик (Алла Киреева. – Ред.), сразу попыталась пуститься в обсуждение морально-этической проблемы: можно ли писать, что у Пушкина было четыре сына и все идиоты, если на самом деле… Но я читала дальше, и к моменту, когда выяснилось, что Лев Толстой очень любил играть на балалайке (но не умел), она уже забыла о Пушкине и рыдала от смеха. Отец, поэт (Роберт Рождественский. – Ред.), был более сдержан: он просто хихикал.

С тех пор всю жизнь мать, услышав имя Льва Толстого, поясняла: «Это который любил детей». А я поняла, что никакого «на самом деле» нет.

⁂

Илья Крамник,

военный обозреватель

/выпуск юрфака МГУ–2001/

Впервые я услышал некоторые из этих анекдотов в 11-м классе, зимой 1995 года – несколько штук на перемене рассказала преподавательница литературы. Я подошел уже к середине разговора, отчего прослушал часть историй (включая и историю их авторства), но то, что услышал, запомнил и через некоторое время пересказал отцу, приехав к нему в гости. А отец мой был преподаватель истории в школе, имел много знакомых из околодиссидентского круга, ездил на разные КСП (клубы самодеятельной песни. – Ред.).

Он, послушав мой пересказ, в свою очередь, посмеялся и выудил «слепую» распечатку на матричном принтере, на которой были и рассказанные мной анекдоты, и другие, мне до того не известные. Обложки у распечатки не было, только папка из кожзама с рукописной наклейкой «Анекдоты о писателях (приписываются Хармсу)». Папка эта, к сожалению, позднее потерялась при переездах. Но стоявший первым анекдот про Толстого, гладящего детей по утрам перед завтраком, вошел в жизнь прочно и навсегда.

Как проснусь в особо добром настроении, так и вспоминаю.

⁂

Наталья Кузнецова,

переводчик

/выпуск филфака МГУ–2003/

Книжка с этими «анекдотами Хармса» попалась мне впервые, когда я была еще в младших классах школы, где-то в конце 1980-х годов. Родители жили в Дубне, где находится Объединенный институт ядерных исследований (ОИЯИ). И поэтому тот самиздат был особенный. У нормальных людей это были экземпляры, напечатанные на пишущих машинках, или фотокопии с них. А у нас был длинный-длинный рулон, на котором текст был напечатан бледно-серым цветом, на одном из ранних советских струйных принтеров – «Электроника» что-то там. Печатали, конечно, на каком-то ядерном компьютере в ОИЯИ.

Помню, как мы с одноклассниками впервые нашли этот толстый свиток тонкой бумаги в чьем-то родительском стеллаже, спрятанным среди томов энциклопедий. И зачитались до умопомрачения. Второй свиток, найденный тогда, был очень любительским переводом американского учебника про сексуальное просвещение. И помню, что оно даже меньше заинтересовало по сравнению с анекдотами про Пушкина, наверно, возраст еще был совсем неподходящий и много странных непонятных слов в тексте латиницей, типа vagina и clitoris.

⁂

Сергей Капков,

шеф-редактор киностудии «Союзмультфильм»

/выпуск РХТУ им. Д. И. Менделеева–1995/

Конец 1980-х. Мы окончили школу и собирались большой компанией почти каждый вечер во дворе, не в силах смириться с тем, что пути наши разошлись. Кто-то поступил в институт, кто-то провалился и теперь работает, кто-то бездельничает, наслаждаясь последними месяцами свободы перед армией. Нас объединял юмор. Мы собирались и хохотали, вспоминая случаи из школьной жизни, делясь свежими анекдотами и читая вслух новинки самиздата. Сейчас вспоминаю и не могу поверить. Мы были очень разными! Воспитанные мальчики и хулиганы, скромные девочки и оторвы – у нас была невероятно разношерстная компания, но мы любили друг друга и умели друг друга слушать. Потому что знали, что любой монолог обязательно закончится смехом.

Появление у кого-то в руках толстой стопки распечаток ЭВМ с комментарием «давайте почитаем, это очень смешно» никого не удивило. Произведение называлось «Штирлиц, или Как размножаются ежики». Авторы – Павел Асс и Нестор Бегемотов. Вчерашним школьникам пародия на сверхсерьезный сериал «Семнадцать мгновений весны» казалась уморительной. Позднее увидел на книжной полке уже официальное издание, пробежался глазами и даже не улыбнулся. Но тогда мы взяли за традицию читать вслух все, что попадалось на глаза – «Записки Клуба веселых человечков» некоего А. Картавого, брошюры Игоря Кона о сексуальных похождениях инопланетян на Земле, неизданные эротические произведения – как утверждалось – Пушкина, Есенина, Толстого, Маяковского, актерские байки, анекдоты о политиках, ксерокопии сенсационных измышлений о пути Михаила Горбачева к власти…

Все чаще звучала фамилия Хармса, которую ранее мы даже не слышали. Тогда же до меня впервые донеслись цитаты. По-моему, эти строки процитировал мне мой однокурсник Саша Плющев, ставший впоследствии известным журналистом. И тоже сослался на Хармса. Ужасно захотелось это почитать!

Мы (я все время говорю «мы», имея в виду не только наше поколение, но и всех, кто активно впитывал происходящее вокруг в тот удивительный, неповторимый, непростой период) только-только начинали привыкать к тому, что все небожители советской идеологии – простые люди, над которыми можно пошутить, посмеяться. Даже – немыслимо! – над дедушкой Лениным! Вседозволенность опьяняла. Постепенно юмор переходил в глумление, но что-то оставалось на приличном уровне.

В студенчестве я тоже пытался писать. То переиначивал «Записки Клуба веселых человечков» в «Записки Клуба веселых преподавателей», глумясь над институтскими педагогами. То подражал гениальным капустникам Вадима Жука. То еще что-то, еще что-то… Но не умел так, как они. И «глотал» все смешное и талантливое, что поперло свежей весенней травой из-под идеологических обломков. Но веселые истории о классиках от Хармса мне никак попадались. Его уже начали издавать. Я покупал дочери детские книги Хармса, это был кайф для всей семьи! Однако нигде я не находил строк о том, что Лев Толстой любил играть на балалайке, но не умел…

В 1997 году на втором Открытом российском фестивале анимационного кино в Тарусе был показан курсовой мультфильм студента ВГИКа Кирилла Федулова «Бородатый анекдот». Он именно так и начинался: «Лев Толстой очень любил играть на балалайке…» В кадре сидел очень смешной Лев Николаевич и терзал три струны. Далее – по тексту. В титрах было указано, что фильм снят по мотивам произведений Даниила Хармса. А в 2003 году вышел цикл коротеньких, меньше минуты, мультфильмов под единым названием «300 историй о петербуржцах», где знакомые тексты зачитывал за кадром Михаил Светин. Сегодня в интернете можно их посмотреть, но пользователи упорно указывают в ссылках фамилию Хармса.

Теперь я знаю правду, и это здорово. Хотя, когда какая-то тайна перестает быть тайной, становится немного грустно.

⁂

Кирилл Федулов,

режиссер-постановщик студии «Паровоз», автор мультфильма «Бородатый анекдот» (1997) / выпуск ВГИК–1998/

Познакомил меня с анекдотами о писателях Александр Иванович Федулов – режиссер-мультипликатор, мой папа и учитель. Он всегда был просто одержим литературой, а его дружба с художниками Владимиром Сальниковым, Леонидом Тишковым и Владимиром Буркиным, бунтарями-теоретиками – и в то же время пересмешниками современного искусства, наверно, была причиной появления такой рукописи в доме. Это было во второй половине 1980-х годов. Помню, что весной, дома, вечером. Отец зачитал мне несколько анекдотов вслух. Посмотрел на мою реакцию и затем прочитал еще. На следующий день, придя из школы, я обнаружил тексты на кухонном столе, там были не только анекдоты, но и рассказы, и пьесы Хармса.

В первую очередь в той самиздатовской рукописи необычным был шрифт, напечатанный матричным принтером. Он казался мне каким-то нелепым, неправдоподобным, со всей этой кривизной и спонтанными расстояниями между знаками, не таким, какие привык я видеть в книгах и журналах. От этого содержание текста становилось еще более потусторонним и ненормальным. Сами анекдоты поразили тем, что юмор строился не на сюжетной линии, а на абсурдности повествования. Позже я искал эти анекдоты в нормальных книгах напечатанными – искал и, к моему удивлению, не находил! Автором их считал, конечно же, Хармса! И что это не он – узнал от вас, только что!

Теперь расскажу про создание моего мультфильма «Бородатый анекдот», где Лев Толстой играет на балалайке, прямо по тексту одного из анекдотов. Я был студентом ВГИК, это была моя курсовая работа. У нас было задание по режиссуре, основанное на литературном произведении – надо было взять короткие рассказы или стихотворения, на выбор. В тот раз список состоял из рассказов Лира, Милна и Хармса. Выбор текста казался для меня очевидным! Этот анекдот будто преследовал меня. До поступления в институт я много времени уделял музыке. Все свободное время играл на гитаре. Но потом, уже во ВГИКе, отец сказал мне, что так дальше не получится – либо гитара, либо мультипликация. Гитару пришлось бросить, но не сразу. Я садился за стол, рядом стояла гитара. И когда я делал перерывы в рисовании, то охотно перебирал струны. Уже потом, на третьем курсе, когда гитара была окончательно забыта, эта комедийная ситуация со Львом Николаевичем стала некой автобиографической разрядкой, что ли. Поработал, поиграл. Опять поработал, опять поиграл.

⁂

Роман Шмараков,

латинист, писатель, автор «Книжицы наших забав» и других книг /выпуск Тульского педагогического института–1994/

При моей первой встрече с этим корпусом текстов это был не Хармс, не псевдо-Хармс и вообще не литература, а чистой воды фольклор. В начале 1990-х годов, когда я был студентом в Туле, приятель моих приятелей рассказал историю о Достоевском, который попал окурком в керосиновую лавку и спалил пол-Петербурга. Поскольку это был анекдот, ни у кого из слушателей вопроса не возникало, чье это сочинение; по той же причине пуант – «пожал руку и в глаза посмотрел со значением» – был передан, сколько помню, с отменной точностью. Рассказчик был хороший.

Потом, в гостях, я читал книжку (совершенно забыл название, но добрые люди напомнили, что это сборник Хармса «Горло бредит бритвою» 1991 года), где эти истории оказались псевдо-Хармсовскими, и их было много – больше, чем осталось впоследствии. К ним, например, прибавлена была история о том, как Фет писал стихи с помощью франко-русского словаря, а Добролюбов кричал половому в трактире: «Эй, эй!..» (доныне не знаю, кем это сочинено)[15]15
  Никто не знает, см. подробней тут.


[Закрыть].

А в 1998 году я купил маленькую черненькую книжку «Веселые ребята» и из предисловия узнал, наконец, что к чему[16]16
  Шмараков оказался единственным из опрошенных посторонних, кто держал в руках издание ин-кварто 1998 года, осуществленное В. Грушецким в «Арде». – Ред.


[Закрыть]. Она до сих пор стоит у меня в шкафу, только читаю я ее с осторожностью. Книги в клеевом переплете – вещь непрочная.

⁂

Олег Овчинников,

журналист

/выпуск РГГУ–1997/

Году в 1989-м, когда действительно интересные книги уже начинали выходить, но еще были в дефиците, каждое утро, к 9 часам, я приезжал к «Дому книги» в Медведково. Девятый класс в нашей школе учился во вторую смену, так что я вполне мог позволить себе заехать сюда до уроков.

До открытия оставался час, но у входа уже собиралась очередь. Вошедшие в магазин первыми могли выбрать одно или несколько дефицитных изданий – хорошие книги «выбрасывали» к открытию, но редко когда больше 7–8 экземпляров. Так мне досталось одно из первых позднесоветских изданий Хармса – были в нем в том числе и его литературные анекдоты. Всякие другие пародийные издания выходили параллельно: помню тоненькую книжечку, репринтное переиздание сборника «Парнас дыбом».

В ежеутренней очереди я был самым юным: основу ее составляли люди, прекрасно помнящие самиздатовские времена. По старой памяти обменивались и машинописными изданиями. Так псевдо-Хармс смешался в моей голове с Хармсом настоящим, да и большой необходимости их разделять я тогда не видел – абсурдно и смешно, абсолютно доступный мне тогда и любимый и поныне тип юмора (знакомство с «Монти Пайтоном» случится сильно позднее), не все ли и равно, кто написал?..

Сейчас цитаты как из Хармса, так из псевдо-Хармса служат, по большей части, в качестве своеобразных шифровок: «А старухи все падали и падали» или «Мало детей, мало!» позволяют выразить отношение к различным ситуациям, причем это отношение будет считано только теми, кто находится с тобой в общем культурном контексте.

⁂

Денис Корсаков,

спецкор «Комсомольской правды»

/выпуск МГУ–2000/

Фразу «Лев Толстой очень любил детей» я часто встречал то в статьях, то в разговорах – и не очень понимал, откуда она взялась. Так бывает, когда слышишь фразу из анекдота, который в компании знают все, кроме тебя. Я прекрасно знал и любил хармсовские «Анегдоты из жизни Пушкина» – но у него было «Пушкин любил кидаться камнями», а Льва Толстого не было и в помине. Все-таки я понимал, что Толстой откуда-то из этой же оперы (может, Хармс написал еще какие-то анекдоты, которые мне на глаза не попадались?). Еще вспоминался Андрей Кнышев с его анекдотами про Чехова и чайку.

Если честно, о происхождении фразы я узнал, только когда кто-то в 2018 или 2019 году написал о ней в фейсбуке, дав ссылку на статью «Анекдоты, приписываемые Хармсу» в Википедии. Я потом отдельно нашел текст анекдотов – причем, по иронии судьбы, на сайте, посвященном Хармсу, где они на голубом глазу выдаются за его произведения. Но называются «Веселые ребята» (только тут я сообразил, что именно оттуда, а вовсе не напрямую из фильма Григория Александрова, Кнышев позаимствовал название своей передачи).

Ура-ура, код разгадан. Среди этих анекдотов много симпатичных, хотя есть и несколько неуклюжие; авторы ловят хармсовскую божественную абсурдистскую интонацию, только не всегда могут ее удержать. А с другой стороны – кто бы смог?

⁂

Константин Атисков,

специалист в области IT

/Березники, Пермский край, 37 лет/

Эти анекдоты приписывали Хармсу? Не знал. Ну, я их слышал, они в 1990-е ходили, а про Хармса услышал от тебя. Но! В наших дворах некоторые из них рассказывали не про писателей.

Например, «тут-то все и кончилось» мне кто-то тогда рассказывал про построение коммунизма: мол, Ленин говорил, что через 20 лет будем жить при коммунизме, Сталин говорил, что через 20 лет будем жить при коммунизме, Хрущев говорил, Брежнев говорил… Когда, товарищи, все это кончится?! Тут-то все и кончилось.

⁂

Антон Долин,

журналист, кинокритик

/выпуск филфака МГУ–1997/

Я таскал самиздат «Веселые ребята» в школу, угорали вместе с одноклассниками. Это была стопка карточек с картинками, абсурдистские анекдоты из воображаемой жизни классиков русской литературы. Некоторые формулы стали мемами задолго до изобретения слова «мем».

Кстати, я уже потом узнал, что народная молва приписывала авторство Хармсу: уже в первых легальных перестроечных сборниках Хармса были напечатаны анекдоты о Пушкине, и, при всем сходстве, различия были очевидны. Ну и что – Хармс, не Хармс… Главное, тексты были блистательными и складывались в постмодернистский метатекст (опять же, задолго до того, как слово «постмодернизм» вошло в широкий оборот). Никогда в этом не виделось какого-то неуважения к классикам, еретического осквернения их памяти. Ясно же было, что герои апокрифических новелл – не реальные авторы «Героя нашего времени», «Отцов и детей» или «Братьев Карамазовых», а дурацкие, смешные (по преимуществу, бородатые) портреты со стен обшарпанного школьного кабинета литературы, будто бы ожившие, обретшие собственные судьбы и голоса после того, как уроки закончились и класс опустел. Думаю, если кондовые школьные уроки и могли заставить нормального подростка возненавидеть хрестоматийные книги из программы, то «Веселые ребята» могли вернуть к ним любовь – по меньшей мере, любовь к их, в немалой степени воображаемым, авторам.

⁂

Вадим Антонюк,

журналист /выпуск Горловского Государственного педагогического института иностранных языков им. Н. К. Крупской–2003/

Впервые столкнуться с псевдохармсовскими анекдотами (тогда я еще не знал, что это «псевдо-»), мне довелось году в 1989-м. Родительская стопка самиздата состояла из фотокопий и бледных листков советского копира «Эра». Там, наряду с материалами о западных рок-группах, пособиями по гаданиям на картах, всякой переведенной камасутрой и псевдотолстовским псевдоэротическим рассказом «Баня», нашлись и несмешные в общепринятом смысле анекдоты, поразившие тогда абсурдом (на него я буду отзываться потом всю жизнь) и какой-то с невинным видом «троллящей» манерой повествования.

Лет через пять-шесть, когда мне будет лет 16 и первые робкие компьютеры придут в Горловку, у меня появится диск типа «библиотека в кармане» – сборник скачанных из сети Фидо «*.txt». Наверное, оттуда я и узнаю, что автор не Хармс, что ничуть меня не расстроит, так как вместо одного источника удовольствия их оказалось два.

⁂

Олег Петров,

программист /выпуск Химкинского техникума космического энергомашиностроения–1995/

Я эти анекдоты помню довольно смутно: мне они попались около 1995 года. Это была эпоха первых персональных компьютеров в России. Интернета было мало и «по талонам» – везло сотрудникам всяких НИИ и студентам, потому что в некоторых вузах стояли компьютеры с доступом во Всемирную сеть. Персональные сайты были жуткой редкостью. Например, в 1995 году я пришел на собеседование в одну небольшую фирму (сейчас бы это назвали «игровым стартапом»), которая была очень неплохо экипирована техникой – у них даже был интернет по кабелю, невиданная роскошь! А собственной интернет-странички у них все равно не имелось. Из обычных людей, кто имел возможность – заводил «контрабандой» свои персональные страницы на больших хостингах, например на сайте своего института или организации. А что касается CD-ROM (сейчас, наверно, уже расшифровывать надо – это устройство для чтения лазерных дисков, круглых таких, блестящих, зеркальных) – в ту эпоху у меня был ровно один знакомый, у которого такое богачество было.

Интересными файлами в ту эпоху обменивались так – приходишь в гости к другу, у которого тоже есть компьютер. Приносишь с собой гибкие дискеты или, если ты ловок и не очень ленив, свой «жесткий диск» (их приходилось каждый раз достаточно муторно отсоединять и вынимать, вскрывая корпус – таких удобств, как сегодня, и в помине не было). И приятель тебе переписывает со своего компа все интересное и новое, что там у него накопилось с твоего прошлого визита. К примеру, текстовые файлы (назвать их электронными книгами в современном понимании язык не поворачивается), крохотные пережатые картинки, музыку (еще в формате midi, а не mp3), новые версии утилит. И, разумеется, игрушки, которые на тот момент были на пике технологий, а сегодня кажутся жутко примитивными, но вызывают слезы умиления. Видеофайлов – нет, тогда практически не держали, разве что секунд на 5–10, и то особого смысла в них не было, кроме эстетического (и иногда эротического). Память компьютеров была настолько маленькой, что ни музыки, ни видео вмещать не могла.

Таким образом, основной файловый обмен был глубоко «персональным» и зависел от того, как часто ты пересекался с друзьями. Разумеется, была сеть Фидо, ныне покойная, где можно было найти все то же самое, но «порог входа» в эту сеть был довольно высок и требовал как минимум хорошего модема, чтобы хоть что-то выжимать из наших изношенных телефонных линий. Также нужны были определенные технические навыки, чтобы настраивать софт и поддерживать все это в работоспособном состоянии. Приличный модем у меня лично появился только в 1996 году, и именно тогда я и попал в Фидо, что упростило задачу поиска файлов. Но качать мегабайты было по-прежнему крайне сложно, и занимал этот процесс кучу времени.

И вот среди нагромождения файлов, которые ты скачал из Фидо или притащил от друзей, в обязательном порядке были папки с оцифрованными книгами и всякими забавными текстами. Откуда брались эти тексты? Первые IBM появились в России еще в середине 1980-х, и стояли они изначально именно в университетах, НИИ и прочих «блатных» организациях.

Неудивительно, что те вещи, которые были для поколения моих родителей самиздатом на пишущих машинках (помню, как мама таскала эти огромные стопки, распечатанные под бледную копирку!), примерно в тот период начали переводиться в цифровую форму. Сначала просто потому, что так их было удобней распечатывать, тиражировать. А потом они, оставшись в памяти компьютеров, превратились в то, что сегодня мы называем «электронными книгами». Всякие занятные тексты, ранние переводы фантастики – они сгружались на домашние персональные компьютеры, когда те начали постепенно заводиться у людей. Онлайн-библиотека Максима Мошкова, как он сам рассказывал, в самом начале была просто выгрузкой вот этих давно циркулирующих файлов на единый хостинг – поэтому там бывало так много ошибок.