Текст книги "Повести"

Наталья Дурова
Повести

© Наталья Дурова, 2025

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2025

Ваш номер!

Глава I

Я помню себя в те годы, когда, шагая с отцом по кулисам цирка, я точно могла отвечать на его вопросы:

– Кто здесь стоит?

– Слон.

– А кто здесь разлегся?

– Верблюд.

– А рядом?

– Ослик.

Вскоре мне уже стало скучно отвечать на вопросы. Мне хотелось задавать их самой. Но мама и папа были слишком заняты, чтобы возиться со мной, а дог, которому меня оставляли на попеченье, был нервным, ворчливым, да и говорил всего одно слово: «Мамм-ма!», в надежде получить

кусок несъеденной мной булки. Ключ – так звали дога – меня не слушался, и папа поэтому им всегда оставался доволен. Он гладил дога и говорил:

– Молодец, Ключ. Мы с мамой доверяем тебе свое сокровище. Ты – нянька, ты – друг и сторож. Ты нас не подведешь. Ведь Наташа тебя слушается? Правда, Наташа?

– Угу, – нехотя соглашалась я и бежала к маме.

– Мамочка, а, мамочка! Сокровище – что это?

– Сокровище – должно быть самое дорогое для человека.

– А для папы?

– Хм, – мама задумывалась. Я же не давала ей покоя:

– А где оно – папино сокровище?

Мама облегченно вздыхала и, улыбнувшись, говорила:

– Конечно, в цирке!

О! Это было понятно. Я знала буквы из электрических лампочек, составляющие слово «цирк». Почему меня оставляют в гостинице, а сами идут в цирк? Как мне было обидно! Я не любила гостиниц. Там всегда слишком правильно расставлены чужие, не наши вещи; вечные графины с водой, пахнущей лекарством, и двери, которые плотно закрывались на настоящий ключ, чтобы мы с Ключом-догом оставались одни. Да, неприятны бывали эти часы ожидания, когда папа и мама в моем представлении делились на живых и нарисованных. Живые в цирке, а нарисованные смотрят на меня со стены и улыбаются одной и той же улыбкой, не обращая внимания на мой крик и слезы.

«Хочу в цирк!» – думала я. И однажды – свершилось! Дверь открыла дежурная, и мы с Ключом отправились в путь. Первой выскочила я, за мной – Ключ.

– Девочка, ты зачем вывела собаку в коридор? – обратилась ко мне рослая женщина с ведерцем, из которого торчала тряпка.

– Коридор! – повторила я новое слово.

– Ну да, в коридор, – назидательно сказала женщина.

«Значит, цирк сразу после коридора», – решила я, и Ключ, неожиданно насторожившись, впервые послушно пошел рядом. Длинный и мягкий половик остался позади. Перед нами – лестница. Ступень, одна, другая, третья… Мы идем по улице. Я упала. Ключ, ухватив мое платье зубами, помогает мне подняться. Мы идем дальше, теперь я все время спотыкаюсь. Наконец, устаю, начинаю плакать. Ключ садится рядом, и нас обступают люди.

– Ты что плачешь, девочка?

Я молчу.

– Ты чья такая, девочка?

– Цирка, – успокаиваюсь я.

– Цирка?! Ну-с, а где ты живешь, – обращается ко мне старик в очках. Я смотрю на него с удовольствием, потому что очки вспыхивают, когда мимо едет машина.

– Я живу в коридоре!

– Неслыханно, – покачал головой старик. За ним все стали повторять: «Живет в коридоре, неслыханно».

– А где твой дом, папа, мама?

– Папа и мама в цирке.

– Иди ко мне на руки, крошка, и отправимся в цирк.

Я с радостью соглашаюсь, но Ключ становится между нами и грозно рычит на старика.

– Как же быть?

– А вы доведите ее. Жалко ведь, гражданин. Ребенок ведь, понимаете, – советует старику какая-то толстая тетя.

– Ну что ж, идем!

– Ключ рядом! – ликую я. И вскоре мы попадаем в цирк.

Папа с мамой удивляются. Мама сердится на Ключа, а папа говорит:

– Знаешь, мама, Ключ не виноват. Просто наша девочка подросла. У нее появился характер, вот это и смутило пса. К сожалению, он стал слушаться Наташу. Придется Ключу переходить на другую работу: Наташа большая. Наташа у нас с характером.

Мне было уже три с половиной года.

Глава II

Теперь я не оставалась одна в гостиницах. Меня брали в цирк. И на гостиницы я стала смотреть как на коридор, который нужно обязательно пройти, чтобы попасть в цирк. Папа с мамой шли на работу, а я – в сказку. Она начиналась для меня за манежем, у клеток и стойл, где были животные.

– Олень приехал с севера, верблюд – с юга, – рассказывала мне мама.

И долгое время север и юг я находила в цирке по оленю и верблюду. Даже если они стояли рядом, я все равно отправлялась в путешествие по свету. Огромные миры нового проходили перед моими глазами: пустыни – слонов ник с верблюдами, моря – бассейны с морскими львами, леса – медведи, небо – орлы. В пути мне встречались разбойники – это были обезьяны. Я воевала с ними: сострою рожицу, а в ответ получу две и скорее бегу дальше. Иногда «нечистая сила» преграждала мне дорогу. Так я называла людей, которые говорили папе:

– Ах, Дуров, Дуров! Странно вы воспитываете своего ребенка. Как можно маленькую девочку одну подпускать к животным. И о чем вы только думаете!

Отец смеялся:

– Думаю о воспитании. Ищу свой метод. Хотите, поделюсь. Она должна вырасти сильной и бесстрашной. Если с детства ей привьется вера в животных-друзей, значит, вырастет настоящий дрессировщик.

А «настоящий дрессировщик» бежал в это время играть со слоном в прятки. Веселее и чудесней игры для меня не было. Я прижималась к огромной слоновьей ноге и, замерев, стояла, пока чуткий хобот наощупь находил мои бантики в косицах, карман на фартуке, где был сахар. Сахар исчезал и через секунду снова появлялся хобот, обвивал меня и вытаскивал из убежища. Удобно усевшись на хоботе, я качалась, как на качелях. Потом, держа в руках сахар, упрашивала слониху:

– Лили, Лилечка! Ну, пожалуйста, покажи мне еще раз цирк с потолка.

Лили съедала сахар и снова брала меня на хобот. Осторожно свертывала его бубликом и подталкивала меня, помогая взбираться на свою макушку.

– Мамочка, – кричала я на всю конюшню. – Я вижу тебя с потолка.

Усталые мамины глаза тотчас меня находили. Сначала смотрели строго, потом добрее, мама подходила к нам, гладила слониху и говорила:

– Ты зачем, Лили, балуешь мою Наташу? Славная и добрая слониха. А ты, негодница, – это уже относилось ко мне, – спускайся сейчас же вниз. Лили вечером работать, ты ведь не даешь ей отдохнуть!

– Мама, она не хочет отдыхать! Откуда ты знаешь?

– Если бы она хотела отдохнуть, то легла бы, а она стоит и качается,

Нет, Наташа, ты у нас ничего еще не знаешь. Иди-ка сюда, я тебе что-то расскажу.

Л спускалась вниз.

Послушай, я расскажу тебе, как снят слоны. Слоны никогда не ложатся спать. Они спят так, будто дремлют, и все стоя. А если слон лег, то, значит, не просто, а слег-заболел.

Я шептала слонихе в хобот, воображая, что говорю с ней но телефону: «Тебе трудно спать стоя, хочешь я принесу много сена, больше, чем здесь есть. Тебе лучше будет Ноги так, а живот весь на сене. Хорошо?!»

Я трудилась, таскала охапки сена и, к моему огорчению, видела, что сена мало. Я вскарабкалась на охапку, но достать до Лилиного живота не могла. Он был надо мной, как потолок. Пригорюнившись, я села на пол, где стояли слоны, и вдруг дождь из сена пролился на мою голову. Ль ли усердно обсыпала меня сеном. Я уже походила на соломенного человечка, но стояла, не шевелясь, впитывая душистый и пряный аромат. Ото был новый запах. Я видела, кfк от него затрепетали ноздри ослика Пиколлё. Он свалился подле меня и стал кататься в сене, как поросенок в лужице.

Вскоре мне наскучило щекотанье высохших травинок, и, выпроставшись, я побрела туда, где кончалась моя сказка Здесь, у клетки белых медведей, конец. К ним мне вход вое пре цен. А очень хочется подружиться с ними. Два сугроба сидят в клетке. Они не такие уж и белые, похожи на комья уличного снега, который под утро сгребают дворники. Мама убеждала меня, что они злые. Они не умеют радоваться солнцу и лесу. Глаза у них холодные и пустые.

Но меня все-таки тянуло к этим двум грязновато кремовым сугробам. Зимой мне купили новую заячью белую шубку, валенки и пушистую шапку. Я гуляла в цирковом дворе, собирая в промокшие варежки снег. Ком круглый, нетяжелый, я обхватила его и побежала к медведям. Быть может, они любят играть в снежки. Я бросила ком в клетку. Он разбился о прутья, осев на полу снеговыми таявшими па глазах лужицами. Один из медведей стал слизывать снег с решетки, Я принесла еще. Медведи с жадностью поедали снег. Я осмелела. Набрала снегу на фанерку и, копируя служителей, стала приподнимать решетку, пытаясь просунуть в клетку снег на подносе. Решетка была тяжелой. Приходилось держать обеими руками. Что делать? Тогда я головой уперлась в решетку и потянулась за снегом. Неожиданно ноги мои взвились вверх, и я услышала щелчок решетки белый медведь лапой втянул меня в клетку! Он стоял надо мной, пофыркивая. Мех моей шубки разлетался под иго дыханием. Я поднялась на четвереньки. Мы стоили друг против друга. Маленькие глазки медведя равнодушно смотрели на меня. Я протянула к медведю руку, он попятился.

Я было встала на ноги, но медведь лапой сшиб меня и покатил по клетке.

– Я тебе не мяч! – возмутилась я.

Второй медведь равнодушно двинулся в мою сторону

– Лилечка! – пронзительно закричала я. – Они пера ют со мной в футбол, как бульдоги! Лили!!!

Слон затрубил тревогу, и по цирку разнесся крик

Дурова, скорее зовите Дурова! Девочка в клетке у белых медведей!

Медведи вдвоем катали меня по клетке.

Наконец раздался голос, похожий на папин

– Спокойней! Рыбу скорей. Еще рыбы!

Медведи оставили меня. Подняли морды. Я тоже падре ла голову. Над нами пролетала в дальний угол клетки рыба.

– Наташа! – Это был папин голос, но только чуть-чуть другой, слишком звонкий. – Наташа, не вставай, не двигайся.

Папа вошел в клетку, прошел мимо меня к медведям, повернулся ко мне спиной и сказал уже своим обычным голосом:

– Марш из клетки, глупая девчонка, быстрее!

Я спрыгнула на пол и бросилась к маме. Кругом все сразу почему-то заговорили. Только мама стояла молча, зажимала рот руками и глядела в клетку. Мама не замечала меня. Папа уже был рядом. А мама по-прежнему не отрывала глаз от клетки, где медведи, урча, поедали рыбу. Папа обнял маму за плечи.

– Родная, ну не надо, прошло. Вот она, смотри, рядом с тобой. Зина, ты слышишь меня, успокойся!

– Чудо! Просто чудо! – говорили артисты.

– Девчонка родилась, не иначе, в рубашке!

– Что ее спасло, Юрий Владимирович? Что? – приставали к папе.

– Бесстрашие и доверчивость ребенка. Только это, – задумчиво произнес папа. Мама с трудом переводила дыхание.

Глава III

Мои друзья – артисты. Чижику – шесть лет. Он работает акробатом. У него красивый костюм и лакированные башмаки. Каждый вечер ему завивают щипцами чубчик, и Чижик выходит из гардеробной, чтобы посмотреть на меня победителем, а я тотчас забываю, что в драке побеждаю я, а он обычно бежит жаловаться.

Вечерами мне очень грустно. Чижик работает по-настоящему. Нонна Луговая еще не выходит в манеж, но утром она репетирует, а я… Я по-прежнему играю с животными. Только теперь играть бывает скучно.

– Папа, ну когда же я буду работать? – пристаю я к отцу.

– Подрасти сначала. Будешь слону по плечо, и я раз решу тебе войти в манеж, – смеется папа.

Я 6evy в слоновник. Меряюсь ростом с Лили. Я ей только по колено.

– Наташа! – зовет меня Нонна. – Идем с нами гулять! Нонна добрая. У нее есть братья. Она водит их за руки,

и сейчас мы идем в палисадник при цирке.

Давайте играть в колечко, – предлагает Нонна. Садимся рядком на скамеечку. Нонна обходит нас, делая вид, что каждому в ладоши кладет колечко.

– Кольцо, кольцо, ко мне! – кричит Нонна.

Я вскакиваю, мне становится весело. Я отдаю колечко младшему брату Нонны – Славику.

Кольцо, кольцо, ко мне! – кричу я. Все молчат, а Славик с удовольствием перекатывает языком из щеки в щеку железное колечко, которым мы играем.

– Славик! – строго окликает его Нонна. – Нельзя, сейчас же выплюнь, не то проглотишь!

– Нонна, пойдем обратно в цирк. Там мой папа репетирует. Пойдем, – тороплю я Нонну, видя, как из цирка вы ходит Чижик.

– Нет, Наташа, мальчикам надо гулять. Ты иди сама, ладно? Мальчики должны дышать свежим воздухом.

Чижик останавливается подле незнакомых мальчишек. Хорошо ему! – вздыхаю я. – Он работает, и его все знают!

Как он быстро подружился с мальчиками. Нонна молча поправляет Славику воротничок. А Чижик, словно назло, подходит к нам и пренебрежительно бросает:

– Расселись! Делать нечего?

Мы играем, – укоряет его Нонна и, обернувшись к мальчикам, которые подошли вместе с Чижиком, говорит – Хотите играть с нами? Пожалуйста. Будем рады!

Сидим на лавочке, болтаем.

– У нас дома растут яблоки, – рассказывает один мальчик,

– Мой папа с юга привез пальму, и она растет у нас прямо дома, в комнате, – говорит другой.

Я сосредоточенно ломаю голову, что же растет у нас в цирке. Мой взгляд падает на рекламу, облепившую фасад яркими пятнами.

– А у нас в цирке вот что всегда быстро растет, – показываю я на афиши.

– Ха-ха-ха, – смеется Чижик, а за ним и остальные.

– Может быть, ты скажешь им, что работаешь в цирке? – злит меня Чижик. – Никакая она не артистка. Про сто лгунья-болтунья.

– Не задирайся! Наташа еще маленькая. Подрастет и будет дрессировщицей. У нее зато есть настоящий слон, защищает меня Нонна.

По я оскорблена: я не артистка. Ребята не замечают моей обиды, они с интересом разглядывают меня.

– У тебя и вправду есть слон?

– Да!

– Какого он цвета?

– Темно-синий, – отвечаю я.

– Слушайте ее больше. Слоны темно-синими не бывают, – прерывает меня Чижик, Ребята отворачиваются.

Я в слезах убегаю в цирк.

– Лиля! Лилечка-а! – всхлипываю я. В сумерках конюшни слониха действительно темно-синяя. Я сказала правду. Моя азбука цвета букв, слов складывалась в цирковой конюшне, и я отвечала так, как видела, как знала.

Жизнь – это когда животное с радостью бежит на репетицию, с удовольствием дремлет после сытного обеда и гневно рычит на обидчика.

Смерть – это когда клетка пуста, на прутьях тоскливо висит мешковина и кругом разлит запах дезинфекции.

Я уже умела чувствовать жизнь и по-своему понимать смерть, но было третье – недоступное для меня, то, что, по словам мамы, начинается с жизнью и кончается со смертью: работа. Я хочу работать. Я буду работать. Утираю слезы и вихрем врываюсь в группу животных к папе, в манеж.

– Что все это значит? – папины брови грозно сомкнулись.

– Я пришла репетировать, – я решительно наступаю на папу.

Баловаться изволь за кулисами. Уходи, ты мне мешаешь.

Я пришла на работу.

– Ну и упряма же ты, дочка. Ладно, считай, что я тебя взял на работу. Вот шамбарьер, возьми его, пойди к гарде робной да поучись им щелкать.

Шамбарьер – хлыст, кнут, бич, только сделан он по-особому. Похож он на удочку, А щелкать им трудно. Шам-барьер – в три раза больше меня. Шамбарьер – перевожу на свой лад: шам – значит есть, кушать, барьер – само собой разумеется, я его знаю. Значит, папа их заставляет всех сделать невозможное: съесть барьер. Должно быть, в наказание.

«Та-ак!» – соображаю я и вмиг выскакиваю в палисадник. Чижик, конечно, там, красуется перед ребятами. «Держись теперь, я тебя заставлю съесть барьер!» – думаю я.

Через несколько минут я, насупившись, упрямо молчу, стоя в углу. Мама сидит растрепанная у гримировального столика, ждет с репетиции папу.

– Кто тебе дал шамбарьер? Пожалуйста, можешь молчать. Тогда тебе придется говорить с папой.

Наконец появляется папа.

– Полюбуйся! Побила шамбарьером Чижика. Ума не приложу, где она взяла шамбарьер?

– Я дал, – виновато отвечает папа.

– Зачем? – произносит мама так, что мне кажется, будто папа сейчас встанет рядом со мной в угол.

– Она мне мешала репетировать, я должен был от нее отвязаться.

– Отвязаться! – вскрикиваю я и начинаю неистово реветь.

– Твое легкомыслие! Неужели ты не понимаешь, ведь перед тобой ребенок. Ты солгал ей. В пустяках обман полбеды, но в этом…

– Зина, – перебивает папа. Всегда, волнуясь, папа называет маму по имени, а вообще – «мама». Вслед за ним многие в цирке мою маму тоже называют мамой.

– Зина, ведь я не могу рисковать ею. Четыре года ребенку, а ты требуешь, чтобы из нее делали дрессировщика! Рано!

– Во-первых, не я требую этого, во-вторых, я не хочу, чтобы девочка росла злобной и завистливой. Оглянись и реши: оставим ее в Москве, пусть растет без цирка…

– Моя дочь. Буду сам воспитывать! – злится папа.

– Тогда поступай правильно. Она не отличается от других детей здесь ничем, пусть живет цирком так же, как все. Не надо оберегать ее. И главное, от чего: от умения трудиться! Надо было начинать не с обмана. Господи, хоть бы свое детство вспомнил, – мама недовольно отворачивается от нас, затем берет дедушкину фотографию и ставит перед папой.

– Понял! Чтобы так. же, да?

Мама кивнула головой.

– Умница, – целует папа мамину руку. – Значит, «играя, поучай». Наталья, за мной! Идем, дрессировщик. – И, смеясь, мы шагаем с папой к манежу.

Глава IV

Меня воспитывает папа. И характер у меня папин. Все говорят: «Нашла коса на камень». Отец стоит рядом и своей рукой направляет мои движения. Я сжимаю шам-барьер и чувствую, что хочу сесть отдохнуть. Перед нами в манеже четыре тумбы, на них вазы. В вазах голуби. Я должна работать с маленькими пони. Их тоже четверо – небольшой конный номер. Лошади плавно, цепочкой бегут по кругу. Взмах руки, и они идут парами. Еще взмах – и пары двинутся навстречу друг другу. Щелчок шамбарьера – и каждая из них огибает тумбу. Опять щелкает шамбарьер. Вазы раскрываются, и голуби садятся на попоны, плотно покрывающие лошадиные крупы. Новое движение руки – и лошади передо мной. Стоят шеренгой – голова к голове. Указательный палец руки опускает их на поклон. Голуби летят ко мне. Я в всплесках голубиных крыльев. Протягиваю вверх руки – и лошади взмывают на хоф, или просто трепещут, стоя на задних ногах.

Трудно держать шамбарьер, но еще труднее запомнить правильные движения. Отец в работе сердитый. Нет-нет да и прикрикнет. Я собираю все силы, чтобы не плакать.

– Кому я говорю, влево руку, влево, – командует отец.

Я не успеваю сообразить, где левая сторона, как моя рука тянется вперед, и сбитые с толку лошади шарахаются от меня к барьеру.

– Она – бестолочь, – устало, в отчаянии сетует отец, сдавая меня маме. Мама ласково прижимает меня к себе.

– Юра! Ты не прав. Ты хочешь, чтобы она взяла акорд. Верный, нужный тебе. Но как она сможет его одолеть, не зная нотной грамоты?

– Ах, не в этом дело. Я не могу уследить за ней. Сбивает лошадей, сует им в зубы пальцы. Ты понимаешь меня, мама, она мала.

– Папочка, я хочу работать! – упавшим голосом твержу я.

– Будешь еще работать! Рвение какое! А! Что мне делать?

– Обедать, – подсказывает мама.

Мама с нами, мы забываем обиды, распри, бодро шествуем по улице в гостиницу. Останавливаемся у края тротуара переждать движение машин. Мама, лукаво улыбнувшись, обнимает нас.

– Ну, посмотрите-ка! Кто это, Наташа? Ответь.

– Милиционер, мамочка, – радостно кричу я.

– Регулировщик! – поправляет папа и, перехватив мамин взгляд, продолжает: —Наталья, гляди на его палочку. Какая она?

– Как у Кио. Волшебная.

– Эх, дочка! Палка простая. Руки умелые, – грустно заканчивает отец.

– Опять за свое. Подожди. Нечего горевать. Покажи нам обеим правила движения для лошадок. Мы позанимаемся, и Наташа станет регулировщиком на манеже. Да?

– Да! – киваю я.

– Теперь скорей, скорей домой обедать! – подгоняет нас мама.

«Домой». Странно, но слово «дом» в моем понятии было равнозначно с мамой. Не было у нас обжитых стен, привычного дома. Была сплошная цирковая карусель. Бежали дома, гостиничные стены, вагонные койки, бежали пути. Однако если рядом была мама и мы обедали, пусть даже постилая устаревшую афишу, как скатерть, – это значит было дома. Может, поэтому многие в цирке мою маму тоже называли «мама». Она умела быть для них родной, надежной, как дом, в котором живут, вырастая, люди.

Как мне стало просто, легко утром запомнить правила движения для лошадок. Нонна, Чижик, Слава и мама играли со мной. Они были лошадками, а я – дрессировщик.

У меня в руках был ивовый прутик, вместо шамбарьера. Им я ловко управляла, чувствуя себя регулировщиком. Мама хлопает в ладоши, и игра-репетиция кончается.

– Кто-то не любит пить рыбий жир? – хитро смотрит мама на нас.

– Мама Зина, я люблю! – тянется к маме Ноннин Славик.

– Молодец! А вот посмотрите, как его пьют морские львы. Хотите? – спрашивает мама.

Мы бежим вслед за ней к бассейну. Три морских льва, три черных носа торчат в решетке. Утром морские львы не похожи на блестящие калоши. Они еще только проснулись. Совсем сухие. Все разного цвета, Пашка – самый большой, темно-коричневый с седыми подпалинами на гибкой шее. Лотос – поменьше, серовато-бежевый, а Ласточка – нежная, маленькая львица – сизая, в бурых пятнышках высохшей, топорщащейся шерсти. Все трое бегут пить рыбий жир. Мама льет его прямо в рыбу, будто заливает салат постным маслом. Три черных носа опускаются и поднимаются, следя за мамиными руками.

– Наташа, что теперь мне нужно сделать, чтобы накормить морских львов? – спрашивает у меня мама.

– Намочить их, – веско отвечаю я.

– Купаться, скорей, – зовет мама морских львов. Она отодвигает решетку, отгораживающую зверей от бассейна.

Чижик, Нонна и Слава с любопытством наблюдают купание. Вот первой подошла к мостику, что ведет в воду, Ласточка. Легко, быстро окунулась и поплыла. За ней – бултых, поднял фонтан брызг, Лотос. А Пашка терпеливо жмется у решетки, ожидая кусочек рыбы, которым мама отвлекает его внимание. Я знаю, зачем это. Пашка очень сильный. Он хозяин в клетке, а если уж первый сойдет на воду, то чувствует себя там главным, и попадает бедному Лотосу ни за что, ни про что: то укусит его Пашка, то прогонит в клетку. Папа решил:

– Чтобы Пашку приструнить, надо выпускать сначала меньших да слабых. Они займут бассейн, и Пашке придется чувствовать там себя гостем. У животных тоже есть свои законы поведения.

Так оно и вышло. Гость Пашка вежливый, но слишком громоздкий – весь бассейн занимает. Плывет и кричит, не то «ах», не то «гав» – но все басом.

Завтрак подан. У каждого свое ведерко. Только Ласточка ест из миски. Морские львы не жуют – проглатывают рыбку сразу. Нет у них зубов, чтобы прожевывать, – одни клыки для добычи. Схватил рыбу и подбросил вверх. Ловит – проглатывает. Это они не балуются, не играют, а всерьез. Ведь если в море морской лев будет заглатывать рыбку с хвоста, острый плавник может поцарапать ему горло. Вот поэтому и подбрасывают они рыбку…

– Наталья-ассистент, на репетицию, – зовет меня папа.

Я гордо прохожу мимо Чижика и несусь в манеж.

– Я не узнаю тебя сегодня. Молодец, доченька! – хвалит меня отец. – Ну-ка, поставь свою конюшню на хоф.

Четверка лошадей взмывает вверх.

– Опусти на поклон! Умница.

– Папочка, гляди, Звездочка не хочет вставать! – Я близко подхожу к Звездочке – самой маленькой пони. Она стоит на коленях. Глаза грустные и сегодня – диковатые. Черная челка взмокла от испарины.

– Звездочка! – протягиваю ей кусочек сахару.

– Подожди, Наташа! – останавливает меня папа. Он внимательно глядит на Звездочку. – Звездочка нездорова! – Папа помогает ей подняться. Звездочку уводят с манежа.

– Наташа, теперь мы будем с тобой репетировать по-другому. Пока ненадолго. А через месяц – опять с лошадками.

Моя радость тут же проходит. Папе выводят в манеж слонов, и я в одиночестве сижу в первом ряду. Лилин глаз изредка косит в мою сторону. Мне хочется отдать ей сахар, что не съела Звездочка, но я не имею права: сейчас слониха занята. В манеже репетирует папа.

…«Репетиции по-другому» – это уметь видеть, чувствовать, знать свою работу. Так сказал папа. Я прохожу пер вое. Учусь видеть. Я вижу цирк. Зимой он каменный, теплый, похож на терем-теремок. Приоткрой дверь, впусти холод – и в каждом уголке будет подниматься пар – там кто-то дышит. Зимой цирк – уютная норка для всех. А летом – конюшня в нем похожа на вокзал, где ждут пересадку, даже слонам хочется прогуляться по двору. А в Смоленске они принимали ванну в настоящей реке.

– Юрий Владимирович, смотрите, чтоб Днепр из берегов не вышел. Ведь это тяжелые корабли – два слона, четыре тонны, – шутили водники.

А Лили, не смущаясь, входила в воду, вместе с осликом Пиколлё, за ними уверенно шла вторая слониха Мирза. И два хобота превращались в фонтаны.

Здесь же рядом располагались артисты. Кто купался, кто полоскал в прозрачной воде белье. Лили – добрая, спокойная слониха, а Мирза – озорница. Однажды она подошла к тазу с бельем и… белье только и видели. Розовые трико Мирза закусила двумя наволочками да бодро пошла купаться. Лили ей во всем уступает, хоть и старше Мирзы, а я не дружу с Мирзой, потому что она иногда отнимает у Лили целую буханку хлеба. Лили нравятся и зимние и летние цирки. Мирза любит только летние. Конечно, если бы это было не так, зачем же она в Челябинске разобрала по досточкам весь потолок над собой, и из-за нее Лили заболела ангиной. Она лежала укрытая попонами, и папа заставлял ее выпивать два ведра горячего чаю с вином и малиной. Лили послушно пила, а потом хоботом пыталась сбросить с себя попоны: ей было жарко. Но папа заботливо укрывал ее и держал в руках хобот. Все дни, пока болела Лили, папа проводил в цирке и даже по ночам не отходил от нашей Лили.

Нет, я не дружна с Мирзой, да и летних цирков не люблю. Купол у них из брезента. Когда ветер, он надувается, в дождь провисает, грозя набухшими шестью озерами пролиться на манеж. Осенью кончается сезон, и в таком цирке становится очень грустно. Уведут животных, снимут купол, и стоит цирк, как облетевший одуванчик.

– Папа, я уже увидела цирк! – сбивчиво пересказывала я отцу свои ощущения. Он слушал, кивал головой, изредка перебивал:

– А манежи, Натальюшка?

– Манеж… – я в нерешительности замолчала.

Папа вел меня к манежу. Мы садились на барьер. Я прижималась к папе.

– Манежи во всех цирках одинаковые. Раньше говорили, что нет у цирковых артистов дома. Кочуют они. И вот приезжают в цирк, такие же стены, такой же пол, а главное – совсем такой же родной, для людей и для животных, манеж. Поэтому наша Лили так уверенно может даже без репетиции в любом городе отработать премьеру. Ты понимаешь меня, Наташа? Вот сегодня выходной день, цирк отдыхает. Смотри под купол. Видишь, лонжа и трапеция закручены вместе, как выжатое белье, – это и есть примета, цирк отдыхает. Пойдем и мы в гардеробную.

Меня укладывали на небольшом кованом сундуке, в котором находились папины накидки, шитые бисером, каменьями, пышные воротники, жабо. Папа садился у столика и что-то мастерил из палочки. Я догадывалась: реквизит для морского льва. Мама приводила в порядок костюмы,

– Мама, а в чем я буду работать? – спрашивала я.

– Ты в пачке, наверное. Повяжем тебе бант в косицы, разошьем башмаки блестками,

– Не будет этого, – сердито обернулся к нам папа. – Она тебе не балерина.

– Но, Юра, это же де-воч-ка! – подчеркивает мама.

– Ну и что же? Не хочу никаких пачек. Она сильная, и совсем в ней ничего девчонческого нет. Сорванец настоящий. Ты, мама, должна ей сделать костюм, как у меня. Точную копию. Забавно получится. Дуров в миниатюре. Когда-то я так с ее дедушкой выходил. Слышишь, никаких башмаков – все абсолютно с моего костюма.

Я засыпала, слыша ровный тихий шепот. Папа с мамой мечтали о моей премьере. Их только беспокоила Звездочка. Но однажды я проснулась от толчка. Рядом со мной лежало и не шевелилось закутанное в одеяло существо.

– Мам…

– Спи, Наташа.

– Кто это?

– Тебе подарок от Звездочки! – Мама раскрыла уголок одеяла, и я увидела крошечную лошадку, которая была чуть больше моей собаки.

– Малышка! Душечка, Малышка! – потянулась к ней.

Доверчивый, непонимающий глаз поглядел на меня и закрылся, сомкнув длинные ресницы.

– А, вы уже познакомились! – обрадованно склонился над нами папа. – Твое животное. Будешь сама воспитывать. Восьми лет я уже работал по-настоящему. Твой дедушка, Наташа, был очень добрый. Но если кто-нибудь обижал животных, то более лютого человека я не встречал. «Юрий должен все уметь сам. Если к животным подходить с нянькой, можно без головы остаться».

Мы жили тогда на старой улице Божедомке. Все там было особенное, и все в доме дышало цирком. Был и зверинец в доме. С утра мы возились с дедом у клеток. И, верно, забывали бы про завтраки и обеды, если бы не бабаня. Она была нашим солнцем. Она согревала лаской, советом и незаметно помогала в большом и малом. Мы с дедушкой ее обожали и побаивались. Она никогда никого не ругала, никто не помнит громкого окрика. Но как-то случалось так, что бабаня мгновенно угадывала ложь, фальшь и вину. У деда были свои принципы воспитания.

Я слушала папу, хоть и не все понимала. Принципы, что это? Но я не спрашивала, боясь прервать рассказ.

– Садимся обедать. Ну, всегда, конечно, гости. Дня не проходило, чтобы просто своей семьей. А я был самый меньший Дуров. Сидел за столом по левую руку. Дедушка говаривал: «Пока ты мал, ты только мое сердце, подрастешь, станешь помощником и будешь самым дорогим для меня – золотой правой рукой. Здесь станешь восседать, между мной и бабаней!» Ждал я этого часа. Хотелось перебраться к бабане поближе. А то сядут обедать. Мне за столом разрешается просить только соли. Так полагалось, если один ребенок среди взрослых. Начнет дед беседу с гостями. Увлечется. Про меня забудет. Я смотрю в пустую тарелку. Переведу взгляд на бабаню, она жестом показывает: «Потерпи чуть-чуть!» Терпеть трудно. Я уловлю момент и серьезно говорю: «Мне, пожалуйста, дайте соли!» Все улыбаются. Тарелка моя полна. И дед доволен, слушал гостей:

– Ну, Владимир Леонидович, Юрий – ваша копия. Шутник!

Однажды после съемок фильма приехали мы с дедом домой. И первый раз я сел по правую руку от деда. Мы снимались в фильме вместе. Бабаня радостно, сразу после деда, мне подает обед. Но не прошло и недели, как оказалось, что правая моя рука, уже мозолистая от уборки, чистки клеток, была вовсе не золотой. Случилось это из-за волка. Расхвастался я перед мальчишками. Взял бронзу, позолотил ею правую руку и пошел к зверинцу с мальчишками.

– Мне никто не страшен, у меня есть золотая рука.

Иду, тычу всех животных рукой. Один облизнет, другой

понюхает, фыркнет и отойдет, и только волк… не пожелал выйти из угла. Я взял палку и палкой стал его поднимать. Вздыбилась шерсть. Не привык волчище к такому обращению. Поднялся волк, подошел к решетке. Ощерился. Я ему руку: гляди, мол, мне не страшен серый волк! Тут-то он и схватил меня. Большой палец так и повис на клочке кожицы. Побежал я наверх. Бабаня побледнела. Йод, бинты… Следом за мной – дедушка.

– Ах ты, мерзавец! Животных мне будешь портить! Я тебе сейчас покажу!!!

Досталось же мне тогда. И весь месяц, пока не зажил палец, не хотел дед меня видеть. Одна бабаня, думал я тогда, и есть у меня на свете. Поправился я. Сняли бинты. Палец совсем другой. Вот, Наташка, каким он стал, видишь… А дед мне сказал: