Текст книги "Исчезнувший поезд"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ischeznuvshiy-poezd-1609.jpg)
Автор книги: Наталья Лапикура
Жанр: Полицейские детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
2
Алексей Сирота:
Я никогда бы не взялся за это дело, если бы в нем не запуталась Контора. Желание утереть нос чекистам оказалось посильнее рефлекса самосохранения. Я бы не сказал, что советская милиция была с кагебистами на таких же ножах, как, к примеру, гитлеровский Абвер и эсесовская СБ. Боже сохрани, у меня и в мыслях не было такого сравнения! Скорее смахивает на параллели в отношениях дореволюционной полиции и жандармерии. А может быть, сработала какая-то генетическая память тех призабытых времен, когда уголовный розыск был структурным подразделением ВЧК-ОГПУ.
И дело не в том, что во времена Берии сопливый старший сержант госбезопасности позволял себе «тыкать» старшим офицерам милиции, а то и материть их. И даже не в том, что в те же годы чекисты спихивали именно милиционерам самую грязную работу – аресты, обыски и сопровождения «врагов народа», а ордена за раскрытие несуществующих заговоров цепляли себе. Мы, менты, такими наградами брезговали. Тут иное. Существует крамольная легенда, которую и сегодня небезопасно рассказывать при лишних свидетелях, что пресловутых «воров в законе» выдумали, внедрили и до самого расстрела Берии поддерживали именно чекисты. Ибо только с помощью «законников» можно было удерживать в лагерях миллионы политических заключенных. Правда ли это – боюсь, никогда не узнаем.
От автора: Знаменитый «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына впервые был издан за границей в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Советскому читателю он стал доступен впервые без риска заработать свои пять лет за антисоветскую пропаганду только в тысяча девятьсот девяностом. Таким образом, в силу не зависящих от него объективных причин, мой друг Алексей Сирота так и не дождался правды о зловещей империи ВЧК-КГБ. Кстати, легенда старых милиционеров оказалась чистейшей правдой. Более того, обнародовано имя чекиста, который придумал симбиоз «уголовники-ЧК». Это наш земляк, одессит, некий Нафталий Аронович Френкель. По слухам – бывший кассир легендарного Мишки Япончика. После революции сделал блистательную карьеру в ВЧК-ОГПУ-НКВД.
Алексей Сирота:
Я легкомысленно пообещал моему другу-психиатру выяснить имя его безымянного пациента, тепло распрощался, нырнул в Пассаж, оттуда на улицу Заньковецкой… там, под хлебным магазином, где недавно начали еще и кофе варить, встретил пару знакомых. Потрепались ни о чем, разбежались…
Уснул я по привычке мгновенно. Но где-то в третьем часу проснулся оттого, что мне стало нехорошо. Так нехорошо, как было тогда, когда я понял, что бандит и наркоман по прозвищу Деха выстрелит в меня через карман плаща раньше, чем я выхвачу свой пистолет. Вероятно, во сне, как это уже бывало не раз, я анализировал и раскладывал по полочкам факты и догадки. Вот меня и затрясло.
Объясню подробнее. Когда занудный Борис выкладывал мне историю «металлиста», то за многочисленными повторами и несущественными мелочами я, кажется, не заметил главного. Это я сейчас тебе все в десять раз короче рассказываю, а он меня весь вечер доставал. Так вот, мне показалось, что Контора на самом деле схалтурила какую-то свою разработку со станционным найденышем, а потому и решила спровадить его от греха подальше – из Волгограда в Киев, и тихо поставить крест на каких-то своих, неизвестных мне версиях. Ну, Господи, мог же, к примеру, человек на свою беду оказаться похожим на бывшего полицая, которого чекисты ловят еще с сорок пятого года. А на самом деле халтуры тут и близко не было. И главное, они даже не собирались закрывать дело, которое их почему-то заинтересовало. А тем более – со спокойной душой передавать больного в руки штатской медицины. Нет, кагебисты устроили большой спектакль с якобы случайным посвящением моего друга-психиатра в самые секретные дела своего ведомства. Выражаясь бесхитростно, «синие канты» решили загребать жар чужими руками. В данном случае – руками моего наивного Бориса. Ему подсунули ровно столько информации, чтобы вызвать профессиональный интерес, – и ни на йоту больше. Не сомневаюсь, что с недавних пор и сам Борис под постоянным наблюдением «конторских», и его единственный друг в милицейской среде, то есть я.
Я поймал себя на том, что тяну руку к телефону, дабы немедленно позвонить Борису и запретить ему все дальнейшие игры в Шерлока Холмса. А еще лучше, чтобы он любой ценой избавился от двусмысленного совместительства в спецотделении. А лучше всего – держался бы от этого спецотделения на пионерском расстоянии. Мне почему-то не верилось в то, что таинственный пациент выйдет из своей нынешней палаты иначе как в гробу. Никто и никуда его не переведет.
Тут я механически глянул на часы: полчетвертого ночи! И, естественно, не позвонил. Однако на следующее утро по всем правилам внешнего оперативного наблюдения отследил, как Борис выходит из дому, проводил его до самой остановки восемнадцатого троллейбуса, убедился, что «хвост» ему, кажется, не прицепили, и последним вскочил в вагон.
Мой друг не имел привычки удивляться. Во всяком случае, не проявлял этого внешне. Поэтому обошлось без предисловий:
– Ты своим коллегам касательно метро из дому звонил или с работы?
– С работы. На дежурстве. Без свидетелей. С незапараллеленного телефона.
– Если начальство поинтересуется, почему ты звонил…
– Еще не интересовалось. Но я уже придумал.
– О вчерашнем разговоре забудь. А от совместительства тихо, но немедленно отбрыкайся.
– Считаешь, однажды на меня, как в том анекдоте, из унитаза посмотрят умные, усталые глаза майора Пронина?
– Возможно, уже смотрят. Ты мне вчера все рассказал? Или может, как всегда, забыл о главном? Только умоляю: без медицинских терминов и ассоциаций третьего круга.
– Постой… О выписке из второй истории болезни не рассказал. Впрочем, там только одна интересная штука. Приблизительно такое: «Процедуры соответственно назначению». Дата. И больше ничего. А на следующий день – обыкновенный перечень медикаментов и доз введения. И вот эти препараты очень любопытные. Их не применяют для лечения амнезии, зато они выводят из организма даже микроскопические остатки определенных препаратов, применяемых накануне.
– Каких именно?
– Сирота, боюсь, что и тебе не все нужно знать. Во всяком случае, СОВЕТСКАЯ медицина эту гадость в лечебных целях никогда не использует. И вообще, спасибо за предупреждение. Потому что и я, как ни странно, не верю в гуманность одного известного учреждения.
Я тоже не верил. Однако, вместо направиться в то утро в свой кабинетик, я спустился в нашу паспортную службу и попросил сделать «тук-тук, а кто в рукавичке живет?» В той самой рукавичке, что на улице Лагерной, в самом конце улицы, откуда до железнодорожной колеи всего пять минут бегом, даже с ударником коммунистического труда, находящемся в бессознательном состоянии, на закорках. Потому что бежать приходится сверху вниз и по асфальтовой дорожке…
Оказалось: обитают там не мышка, лягушка и зайчик, а только лисичка-сестричка и волк-зубами-щелк. Супружеская пара. Я еще с детства догадывался, что в отношениях между волком и лисичкой кроме того, о чем в сказках рассказывалось, еще что-то было. Теперь вот убедился. Но с тех пор, как прописали обоих, всего четыре года прошло. Итак, если это родной дом волгоградского найды, если он жил там пять лет тому назад, то куда исчезла семья после таинственной пропажи кормильца?
Наша городская паспортная служба фиксирует исключительно сам факт постоянной или временной прописки. А вот относительно перемещений в пределах города, то тут документы остаются в квартотделах райисполкомов. Но туда мне соваться не резон. Там держат оборону преимущественно офицеры-отставники, у них без официального запроса зимой снегу не выпросишь, а не то чтобы справку, куда подевались жильцы такой-то квартиры после выписки четыре года назад.
Что помогает находчивому советскому сыскарю? – спрашивал нас часто Старик. И сам же отвечал: человеческое любопытство и жгучая потребность делиться с ближними тем, о чем сам узнал. В развитие темы: настоящая добровольная народная дружина – это не те, кто с повязкой гуляет вечерами по улицам, дабы заработать три дополнительных дня к отпуску. Настоящие дружинники, опора, резерв, а порой и последняя надежда милиции, – это пенсионерки, которые часами натирают себе мозоли на задницах, высиживая на лавочках у подъездов. Неисчерпаемый источник знаний! Куда там этой УСЭ – Украинской Советской Энциклопедии под редакцией академика Миколы Бажана.
Я не стал изображать из себя майора Томина, который в телевизионных «Знатоках», а представился бабулькам с улицы Лагерной по всей форме с демонстрацией служебного удостоверения. И правильно сделал! Поскольку телевизионного майора эти три божьих одуванчика рассекретили бы еще до того, как он рот раскрыл бы. Две бабушки, оказывается, всю жизнь проработали в военизированной охране очень секретного «почтового ящика», который на углу улиц Ванды Василевской и Гали Тимофеевой, а третья была в этом же ящике не из последних в отделе режима.
Довелось мне срочно придумывать почти достоверную историю о том, что в соответствии с оперативной информацией группа квартирных воров намеревается обчистить одно из помещений в этом доме. К сожалению, пока что не установлено, какое именно. Поэтому хотелось бы знать мнение общественности.
Общественность после краткого бурного совещания единодушно пришла к выводу, что, судя по всему, какой-то придурок навел бандитов на новых жильцов. Ту бездетную семейную пару с третьего этажа, которая заселилась несколько лет тому назад. Очень серьезные люди. Он полковник и профессор ракетной академии, что на Соломенке, а она тоже профессор, только в высшей партийной школе. Их обоих служебные «Волги» привозят и увозят, но люди они культурные, поскольку всегда здороваются первыми и лестницу моют наравне со всеми. А тот, кто на них навел, потому дурак, что думает: раз профессура, то у них и унитаз золотой. А они все свои деньги на книги тратят. Бабуля-режимщица это точно знает, поскольку профессора ежегодно, когда в отпуск едут, оставляют ей ключи, чтобы цветы поливала. Квартира большая, потому что хоть они и без детей, но им, как профессорам, дополнительная площадь положена. Но в ней одни книги. Даже на кухне. И то все не простые, а ученые. И вдобавок на разных языках. А чтобы чего-нибудь дорогого – ковры или хрусталь, так и близко нету. В первый год, как привезли из Карпат такие простенькие сельские коврики, так они у них и на полу, и на реслах.
Я терпеливо выслушал подробный отчет об уровне профессорского благосостояния, а затем перевел разговор на бывших жильцов этой квартиры. Оказалось, что проживала там семья рабочих из того же ящика, где бабули пенсию выслужили. Должны были бы и сейчас там работать. Поскольку, во-первых, люди они не то чтобы пожилые, родителям где-то под пятьдесят, а во-вторых, лучшей работы в Киеве сейчас не найдешь.
– А куда они подевались с Лагерной?
У ветеранши режимной службы и на это был готовый ответ:
– Представляете, товарищ старший лейтенант, им так повезло, так повезло, что весь дом завидовал! Смотрите: имеют двух взрослых детей. Парню двадцать два, из армии пришел. А девочке девятнадцать, скоро замуж. И на всех только две комнаты. А на очередь не ставят, потому что комнат хоть и две, но метраж нестандартный – дом сдавали в тридцать четвертом году, как раз когда правительство из Харькова в Киев переехало. Ну, а по нынешним нормативам не положено им было на очередь становиться. Говорят – дождитесь внуков, а там что-нибудь придумаем. Но не было бы счастья, так несчастье помогло. Супруг тяжело заболел, да так, что его год дома не было. Все по больницам, да по больницам. Семья очень переживала. Супруга аж почернела. А потом вдруг раз – и переехали! Вот так, в один день. Вещи погрузили, даже ремонт не делали. И вперед. Нам сказали, что у мужа нашли такой диагноз, при котором положено отдельную площадь. Так им сразу дали аж две двухкомнатные – одну старшим, вторую детям. Ну, молодежь свою немедленно обменяла на две отдельные. Наверняка, уже и свадьбы отгуляли. А сюда после ремонта заселили тих профессоров.
– Правильно говорите, товарищи, – согласился я. – Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. А что, вот тот самый… который болел… как он?
– Помер. Но в новой квартире, – все три бабушки синхронно тяжело вздохнули. – Сказывали люди, что его из больницы на носилках принесли, а где-то через пару дней уже и вынесли. Но уже в гробу. Вы же должны знать, хотя и молодой, что сейчас врачам лучше, чтобы больной дома умер. Потому что тогда начальство не бьет их за высокую смертность. Вот они безнадежных и выписывают. Хотя – может, так и лучше.
Мы еще немного пофилософствовали на темы жизни и смерти, после чего я вежливо поблагодарил бабулек и через парк поплелся на станцию метро «Октябрьская». Я шел и думал, что кто-то тут изрядно напутал: то ли мой друг Борис, то ли его волгоградские коллеги-психиатры, то ли сам больной по прозвищу Максим Горький. Ну, в самом деле – кто поверит в то, что человек, давно и надежно умерший, да еще и у себя дома (что исключает вариант путаницы с бренными останками), через четыре года выныривает из потустороннего мира за тысячу километров от места погребения. Вдобавок – забывает все обстоятельства собственной болезни и преждевременной кончины. Потому что в метро он садился, возвращаясь все-таки с работы, а не из больницы. У меня есть большие сомнения, что за всю историю мировой медицины зафиксирован хотя бы один такой случай.
Отсюда вывод: пускай у чекистов головы болят от их проблем, а с меня достаточно собственных. На том и порешил.
К сожалению, уже к завтрашнему утру я в который раз припомнил гениальную фразу из моего любимого Ярослава Гашека: «Боевые действия развивались, как положено, но тут вмешался генеральный штаб». В моей жизни роль генерального штаба императорско-королевской Австро-Венгерской армии с успехом исполнил наш замполит.
А было так. Сразу после оперативки, когда все служебные вопросы уже отработали, это чучело встало и провозгласило:
– Прошу по пятницам от семнадцати до восемнадцати никаких оперативно-розыскных и следственных мероприятий не проводить. И не назначать.
Затем выдержал паузу и со значением объяснил:
– Есть директива, что мы все-таки обязаны проводить у себя в подразделениях политзанятия. Никакие ссылки на служебные дела во внимание приниматься не будут. Зато уклонение от политзанятий повлияет на ваши служебные характеристики.
Из-за моей спины послышался явственный шепот Старика:
– Сирота, заткнись, а то язык укорочу!
Если бы я промолчал, а я собирался промолчать, вот те крест! – то не попал бы в наикаверзнейшую на своем веку лажу. Тем более что оба наших начальника – и Генерал, и Полковник – вдруг принялись подчеркнуто заботиться о красоте своих ногтей. Однако наш штатный придурок первым начал:
– У вас вопрос, товарищ Сирота?
Он что – телепат? Уже чужие мысли читает? Ну, погоди!
– А как же, товарищ подполковник, не без того. Скажите, уголовный элемент тоже обязан выполнять ту самую директиву, на которую вы ссылаетесь?
– Не понял, товарищ Сирота.
– Объясняю, товарищ подполковник. Я интересуюсь: будет ли уголовный элемент каждую пятницу от семнадцати до восемнадцати шмонать по карманам в транспорте, заниматься разбоем, чистить квартиры и так далее, или, подражая нам, ментам, будет сидеть по «малинам» и внимательно изучать последние решения Ростовского сходняка?
Воцарилась такая тишина, что было слышно, как кто-то чихнул под собором Святой Софии на противоположной стороне площади.
– На правду, – не удержался уже кто-то из наших.
До замполита, наконец, начало доходить, что я ляпнул нечто такое… Но, к счастью, не успело дойти. Поскольку наш Генерал вскочил и взревел, как на строевом смотре: «Товарищи офицеры!»
Мы тоже вскочили.
– Все свободны. Сирота – ко мне! Бегом!
Команду я выполнил в полном соответствии с содержанием – побежал. Генерал ненамного отстал от меня. В кабинете он задерживаться не стал: схватил меня за шкирки и фактически внес в комнату для отдыха, где я, кстати, еще ни разу не был. Там он швырнул меня в кожаное кресло, но посидеть не дал. Поставил смирно и начал без предисловия:
– Ты, мудозвон дипломированный, чем думаешь? Вот этим?
И отвесил мне по заднице такого леща, что я подпрыгнул.
– Ты хотя бы знаешь, какая тема этих политзанятий, будь они неладны! Решения майского Пленума ЦК КПСС! Теперь понял, кого ты с бандитским сходняком сравнил?
У меня задрожали коленки, и я попросил разрешения сесть. Генерал махнул рукой и первым шлепнулся в кресло.
– Подведешь ты меня когда-нибудь, Сирота, под заслуженный отдых. А мне еще нужно, чтобы сын адъюнктуру академии МВД закончил.
Впрочем, Лазаря пел наш начальник недолго, не та у него должность, чтобы нюни распускать.
– Сделаем вот что: нашего попку-дурака я так загружу работой, чтобы он и головы не поднял. Быстрее забудет, чего ты ляпнул. Но и тебя нужно куда-то упрятать, а то ты ему, не дай Бог, на глаза попадешься, он все припомнит и сделает нежелательные выводы.
Я обнаглел:
– А может, в отпуск, товарищ генерал?
– Сейчас! И обязательно в Адлер, в министерский санаторий. Причем, в генеральский коттедж. На пару с этой маленькой пожарницей, которая по тебе сохнет. Будете сексуальную жажду профессионально тушить… Перебьетесь! Поедешь от нашего Управления на научно-практическую конференцию. Что-то там о современных методах профилактики и борьбы с преступностью. Трое суток в Пуще Водице. Говорят, будет хороший буфет. Поэтому я тебя, Сирота, умоляю: не пей больше бутылки в один присест и не устраивай докладчикам то, что ты выделываешь нашему замполиту. Все! Возьми мою «Волгу», заскочи домой за свежими носками и презервативами – и пулей в Пущу Водицу! Вообще-то, конференция начинается завтра, но требуется, чтобы тебя не было в Управлении уже сегодня.
…Неоднократно упоминаемый мною бравый солдат Швейк считал лучшими днями своей жизни две недели, проведенные им в пражской психушке. Для меня такими стали три дня конференции в Пуще Водице.
Не успел я зарегистрироваться и получить ключи от отдельного номера, как кто-то хлопнул меня по спине и заорал:
– Привет холодному философу! И ты, Сирота, продался большевикам!
И сам голос, и его обладатель были мне хорошо знакомы. Мы учились вместе на философском факультете, правда, он был на пару курсов старше. Впрочем, занимался не столько наукой, сколько художественной самодеятельностью в университетском клубе. Он был душой общества в любой студенческой компании, поскольку талантливо исполнял куплеты, имитировал популярных эстрадных певцов, отбивал чечетку и знал неимоверное количество анекдотов. Но это не помешало ему по окончании учебы очутиться в аспирантуре, в то время как я со своим красным дипломом помаршировал на два года служить Родине в вооруженных силах.
Прозвище у счастливчика было своеобразное, переделанное из фамилии – «Мономах». К моему удивлению, бывшая душа общества была затянута в мундир майора внутренней службы, украшенный университетским значком на уставном месте.
– Вольно, старлей, вольно, – скомандовал Мономах, насладившись моей реакцией. – За мной шагом марш!
Окончательно я восстановил все рефлексы после принятия стопки коньяка в полулюксе, отведенном моему однокашнику.
– Видишь ли, Сирота, кесарю кесарево, а слесарю – слесарево. Мой научный руководитель сразу объяснил, что я смогу защититься при единственном условии: через законный брак с его тоже единственной дочерью. Да ты должен ее помнить: бегала по коридорам такая юла в очках и с длинной косой. Партийная кличка – «мымра». Нет, ты только подумай, Сирота, какая наглость: ее папенька считал, что я не в состоянии переспать с его наследницей без его же, опять-таки, отцовского содействия. Ну, я ему и отомстил! До смерти не забудет! Женился на «мымре», защитился и хлопнул дверью. Ушел вон!
Я ужаснулся:
– От жены?
– Из Университета, дурачок, – успокоил меня Мономах. – На кафедру научного коммунизма Высшей школы милиции. Ты понимаешь, в нашем колхозе имени Т. Г. Шевченко я хоть и зять, но просидел бы в старших преподавателях до седых волос. Ну, максимум, – в доцентах, и то после двух инфарктов. Дело в том, что все эти ученые тестюшки на академических харчах живут очень долго. А в Высшей школе я уже доцент и заканчиваю докторскую. А от жены уйти? Да ты что! Я под нее клинья еще с первого курса бил, только вы не замечали. Человек она хороший, можешь ты это понять? Да где уж вам…
Кроме ряда ценных подробностей из своего прошлого майор поделился не менее ценными советами:
– У нас, ментов, с наукой сложновато. Спасибо Щелокову, открыл в Москве академию со своим ученым советом. Потому что до того штатская наука нас с нашими диссертациями мочила, как зеки стукачей в зоне. Но имеется еще одна беда. Ты о ней, возможно, и не слышал: нет публикаций – нет защиты. А где нам свои теоретические разработки печатать? В журнале «Советский милиционер»? Вот умные люди и придумали такие конференции, как эта. Съедутся, поболтают, выпьют-закусят. А затем на министерские деньги издают сборник, в котором каждый доклад автоматически становится научной публикацией. Две – три собрал – и вперед, на защиту. Между нами говоря, такие как ты, Сирота, тут для декоpa. Но советую тебе поменьше пить и побольше слушать. Вдруг что-то сгодится.
Я сделал так, как приказал Генерал и посоветовал майор Мономах: пил не более бутылки в один присест и внимательно слушал. Оказалось, что не зря. Но лучше бы я на той оперативке промолчал!
Словом, дискуссия – причем, эмоциональная, – разгорелась на конференции один лишь раз. Какой-то некиевский полковник читал что-то такое с очень мудреным названием: «К вопросу о проблеме конгруэнтности…» или «корреляции». Ежели по-простому, то речь шла о том, чем оборачиваются порой благие намерения высокого начальства.
– Пять лет назад было принято решение ужесточить отношение к мужчинам, уклоняющимся от уплаты алиментов. Пленум Верховного Суда рекомендовал активнее использовать в качестве наказания для этого контингента лишение свободы. Местные суды приняли это к исполнению. В результате мы имели общий рост осужденных, соответственно – увеличение контингента в трудовых колониях и спецпоселениях, а главное – количество злостно уклоняющихся от уплаты алиментов не уменьшилось, а возросло. Более того – алиментщики все чаще начали применять такую форму уклонения, как изменение места проживания без соответствующей регистрации в милиции. И мы получили еще один нежелательный рост по общей статистике – количество граждан, поданных во всесоюзный розыск. Любопытно, что по Киеву, например, в первый год исполнения упомянутого постановления эта цифра возросла сразу на десять процентов. Чего не наблюдалось даже в послевоенные годы, когда тысячи людей искали друг друга.
Мне казалось, что этот полковничий трындеж никого не волнует. Мало, что ли, мы у себя в милиции (да разве только в милиции) перегибали палку: хотели, как лучше, а получали нежелательную статистику. Однако ненашего полковника довольно резко оборвал, что меня, в свою очередь, тоже удивило, подполковник из киевских.
– Категорически возражаю! – закричал он. – Ваша корреляция причин и следствий резкого роста, поданных в розыск по Киеву за тот год, неконгруэнтна. Со злостными алиментщиками эти сто лишних граждан, как выяснилось, не имели ничего общего! И вообще, там наличествовал нехарактерный фактор, который выводит этот эпизод за рамки каких-либо научных корреляций. Я требую вычеркнуть этот фрагмент из стенограммы и не включать его в сборник.
Председательствующий – интеллигентный генерал из московской академии – мгновенно утихомирил страсти.
– Наш киевский коллега прав: нельзя сопоставлять то, что несопоставимо, или, как вы там говорите, не подлежит корреляции. И со статистикой нужно обращаться очень осторожно. Недаром еще канцлер Бисмарк утверждал, что есть три вида неправды: вранье, клевета и статистика.
От автора: Интеллигентный генерал из академии ненадолго пережил Алексея Сироту. Затравленный за собственную порядочность всесильным тогда союзным министром Щелоковым, он застрелился. Но и Щелоков тогда недолго торжествовал. После доверительной беседы с шефом КГБ Юрием Андроповым милицейский маршал застрелил свою жену, большую любительницу конфискованных бриллиантов, а затем пустил себе пулю в висок. Скандал вокруг супружеской пары высокопоставленных ворюг тихо спустили на тормозах.
Алексей Сирота:
Шутка председательствующего пришлась всем по вкусу. Уж мы-то знали, какая это глупость: требовать от милиции ежегодного роста раскрываемости преступлений с одновременным ежегодным их уменьшением путем профилактики. Не смеялся почему-то еще один генерал – из нашего, республиканского, министерства, который сидел справа от председательствующего. Он наклонился к москвичу и что-то прошептал ему на ухо. Председательствующий кивнул в знак согласия и сообщил:
– Внимание! Данный фрагмент изымается из текста стенограммы и из оригинала реферата. Тут мне подсказали, что по этому эпизоду работало совсем другое ведомство. И вообще, для его разглашения даже в рамках «для служебного пользования» требуется самый высший уровень допуска. Надеюсь, что к этой теме мы больше не будем возвращаться.
Что там ни говори, а в каждом, даже самом серьезном собрании обязательно присутствует свой честный дурак. На конференции им оказался единственный представитель прокуратуры, смахивающий в своем двубортном мундире с малахитовыми петличками на начальника военизированной охраны овощной базы.
– Не для протокола, естественно, но должен акцентировать, что это дело, касательно лишних пропавших, прокуратура не вела. Но мы вошли с представлением в соответствующие инстанции относительно четкого исполнения законодательства о религиозных общинах, в частности, сектах. И это дало свои результаты. Вот вы, товарищ генерал, напрасно подшучиваете над статистикой. Она, между прочим, показала, что после того прискорбного эпизода, во всяком случае, в Киеве, ничего подобного не повторялось.
Московский генерал срочно объявил перерыв, а в моей голове защелкали костяшки счет.
От автора: Современный инспектор уголовного розыска сказал бы: «в моей голове словно компьютер заработал». Однако тогда, в семидесятых годах любая техника, имеющая приспособление для распечатывания текста, вызывала шок у коммунистических идеологов: «А вдруг на ней будут тайком печатать антисоветчину?» Что характерно – требовалось сдавать в КГБ образцы шрифта каждой (!) пишущей машинки, но о возможностях фотокопий крамольных текстов и изображений чекисты как-то подзабыли.
Во всяком случае, передовую технику боялись доверять даже милиции. Поэтому поколение Алексея Сироты обходилось оргтехникой времен еще Шерлока Холмса: бумага, ручка, папки для следственных дел, плюс заполненная от руки картотека. И вообще, за исключением КГБ и «оборонки» вся советская держава делила-умножала в столбик, а прибавляла-отнимала на счетах. Техническая интеллигенция, правда, имела в своем распоряжении этакую штуковину – логарифмическую линейку. Но чтобы с ней возиться, нужно было иметь железные нервы.
Алексей Сирота:
… В моей голове защелкали костяшки счет и по горизонтали начали откладываться факты.
Первое: пять лет назад в Киеве, судя по всему, одномоментно исчезло бесследно около ста сверхплановых граждан.
Второе: дело признали настолько серьезным, что к нему не подпустили ни прокуратуру, ни милицию. Итак, очевидно, занимались этим в КГБ.
Третье: причиной исчезновения или основной версией была признана деятельность какой-то религиозной секты. Похоже на правду, потому что Контора особо свирепа ко всем этим баптистам-штундистам-иеговистам-евангелистам.
Четвертое: нашли людей или не нашли – неизвестно. Но дело засекретили так, что почти никто из посторонних о нем ничегошеньки не знал. Во всяком случае, в нашу милицейскую Управу ни одна сорока ничего на хвосте не приносила.
А отсюда проистекает: что, если вдруг и Контора не разыскала людей, а с такой радостью вцепилась в «Максима Горького» только потому, что пять лет назад в Киеве что-то приключилось с памятью простого труженика и его куда-то занесло? Впрочем, не куда-то, а в Царицынскую губернию, край революционной, боевой и трудовой славы советского народа. А ну, вдруг этот найда на самом деле является одной из жертв сектантского произвола, которых до сих пор не смогли разыскать? Можно считать – товарищам чекистам подарочек с неба упал!
И в самый разгар моих аналитических размышлизмов тот самый ученый полковник, наделавший столько шума своим рефератом, наконец, почувствовал, что его обидели – и где-то даже в святых чувствах. Поэтому он подошел к нашему, киевскому, коллеге и воскликнул:
– Вот уж вы, малороссы, обожаете шум поднимать на ровном месте! В том же году в Красноярском крае за ночь исчезло двести воспитанников детдома – и ничего. Никто пыль в глаза не пускал и расследование не секретил.
И тут проговорился наш киевский генерал, до ушей которого дошла эта реплика. Судя по всему, крепко его достала эта история пятилетней давности.
– Ну и что? А пусть бы даже не двести, а две тысячи сопляков исчезло. Так ведь не вместе же со спальным корпусом.
Высказался и вдруг побледнел. Потом осторожно покосился на московского генерала, но тот укладывал бумаги в дипломат и никак не реагировал. Вообще, на этой конференции субординации четко придерживались исключительно в так называемом пятом вопросе, то есть выпивке. Генералы, полковники, подполковники и похожий на вохровца прокурор расслаблялись отдельно. А мы, младшие офицеры и пара приблудившихся майоров, боролись с алкоголем посредством его уничтожения своей компанией. Кто-то из шутников объяснил:
– Это мы тут просто кайф ловим и отдыхаем. А старшие товарищи только делают вид. На самом деле они там за рюмкой свои дела обустраивают.
Однако эта способствующая выпивке ситуация для меня лично оказалась неблагоприятной. Ведь я из-за этого не мог неформально пообщаться с теми, кто что-то знает о внеплановой сотне пропавших. На счастье, у меня был свой человек за их столом, тот самый майор по прозвищу Мономах. Он, как доцент и зять академика, несмотря на свое майорское звание, получил допуск «на высший уровень».
Мономах внимательно выслушал мою просьбу и философски заметил:
– Жизнь однообразием достала, старлей? Серая будничность начала раздражать? Все преступления друг на друга похожи… Ярких впечатлений захотелось, чего-то новенького, оригинального?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?