Текст книги "Другой Париж: изнанка города"
![](/books_files/covers/thumbs_240/drugoy-parizh-iznanka-goroda-228950.jpg)
Автор книги: Наталья Лайдинен
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– А все делаю! – разухабисто сообщил Гоша. – Я разнорабочий широкого профиля, абсолютный универсал. Берусь за любую халтуру. Надо – дерьмо из ямы выгребу, надо – забор поставлю, жилье отремонтирую. Тут нелегалов полно. Никто из французов, жмотов разэтаких, переплачивать не хочет, поэтому работы всегда много. Хотя, конечно, есть и конкуренция. Кто успел – того и тапки. Иммигрантов полно, все дерутся за место под солнцем!
– А из каких стран иммигрантов больше?
– Да я не знаю толком, есть дикие совсем африкосы, арабы наглые, – пожал плечами Гоша, – но мы тут больше со своими тусуемся: русские, казахи, туркмены. Вообще в Париже из СНГ ребят полно! Мы себя тут евробомжами называем. И в обиду своих не даем!
Мы как раз подошли к месту дислокации Гоши и его семейства. Издалека тоскливо залаяла собака – здоровая овчарка. Ей вторили еще несколько псин разных пород. Все без поводков, но с ошейниками. Я остановился.
– Не бойся! Сейчас их успокоят! – сказал мне Гоша.
Действительно, мальчик лет пятнадцати, заслышав лай, бросился успокаивать псов. Они немного порычали и отошли в сторону, а затем улеглись, потеряв ко мне всякий интерес.
– Наш маленький бизнес! – не без гордости сообщил мой знакомый. – Пока в России собак на живодерни сдают, тут с каждой псиной носятся как с писаной торбой. Приезжают люди, выдают ошейники и еще денег платят! Поэтому бездомных псов тут нет, всех нищие подбирают.
Бомжей в Гошином лагере обреталось человек двадцать пять, притом разных национальностей. Они сидели на одеялах и картонках под большим самодельным тентом. У многих нищих были затравленные, печальные глаза. На руках у женщин плакали чумазые дети. Неподалеку на растянутых веревках сушилось застиранное белье. Хмурые, небритые мужчины походили на недавно покинувших места не столь отдаленные. Мне эта компания сразу не понравилась. Да и на меня бомжи смотрели весьма недобро, настороженно. Чужой!
– Знакомься! – широким жестом указал Гоша на разномастный табор. – Наши люди. У нас тут сложился реальный интернационал. Здесь в основном выходцы из Казахстана, Татарстана и Таджикистана. И несколько русских есть, кто от своих отбился. Мы тут между собой все дружим. Через мост – украинцы. Они к себе никого не подпускают, говорят, что самостийные. Еще дальше белорусы живут. Сразу несколько деревень сюда понаехало. Прибалтов еще полно. Кто посостоятельнее – на периферике, в автомобилях благоденствуют. Но это не важно, все мы тут все равно – азюлянты.
– Кто?
– Азюлянты. Кто-то подал документы на получение статуса беженца, кто-то еще нет, а кто-то и не собирается: возможности нет. Попасть в Париж проще, чем в Лондон или Нью-Йорк, этим и пользуются. Квартиру с нашими бумагами снять невозможно. Чтобы официально нанять жилье, надо иметь действующий рабочий контракт. А где же его взять?
– Многие наши больше всего хотят служить во Французском легионе, заявки подают, – пробасил здоровенный верзила с внешностью «их разыскивает милиция». – Но мало кому везет. Одному из пятидесяти, а то и реже. Я вот уже третий год пытаюсь…
– Грузинам многие завидуют, – сказал, вздохнув, немолодой чернявый мужичок. – У них обычно получение статуса легче проходит. И у западных украинцев… Конечно, многие хотели бы получить сразу британскую визу. Но там слишком сложно. Молдаванам, например, виз и статуса вообще практически не дают. Вот и остается Париж. Но это тоже неплохо. Не жалуемся.
– Короче, держим свою территорию! – подытожил Гоша.
– А что, бывают на нее покушения? – усмехнулся я. – С чьей стороны?
– Ничего смешного! – обиделся Гоша. – За свое драться будем до последнего! Ни пяди, так сказать. Это наш ответ всяким местным арабам. Кстати, знакомься. Это моя жена, Акбота. И детишки мои вон там бегают! Эй, жена, дай чай нашему гостю Тимохе!
Через пять минут мне принесли грязноватую, треснувшую в нескольких местах чашку. Я быстро проглотил горячий, только что с костерка, чай, присев на замызганное старое одеяло. Вокруг нас с Гошей собрался целый кружок любопытствующих мужчин и женщин.
– И много тут вас… на Сене, выходцев из бывшего СНГ? – спросил я.
– Очень! – с гордостью махнул рукой Гоша. – Скоро весь Париж будет нашими заселен! Тут и молдаване живут, и армяне, которые тнанками себя называют. У всех своя территория. Денег там чужим у туристов просить нельзя, воровать тоже, а то побьют. У нас все поделено.
– Воровать? – удивился я.
– А ты думаешь, как мы тут живем? – с вызовом спросил беззубый мужчина неопределенных лет, представившийся Мансуром. – Разве тут нормально заработать можно? Турист жадный пошел, денег мало дает. Ходит, пялится, фотографирует, а платить за просмотр не хочет. Вот и приходится изворачиваться. Женщины иногда крадут в магазинах трусы, носки. Еще – косметику… Потом перепродаем. Есть каналы налаженные. Бизнес мелкий, но на еду хватает.
– А вот как раз наши спонсоры приехали! – провозгласила радостно нарумяненная дама с рыжеватым перманентом, на лице которой отражалась вся ее безвременно ушедшая, но, без всяких сомнений, бурная молодость.
Она проворно вскочила на ноги и вместе с парой бомжей бросилась навстречу припарковавшемуся неподалеку на аварийке грузовичку «ситроен», на борту которого была нарисована собака.
– Куда это они? – спросил я у Гоши.
– Это нашим псам гуманитарии еду привезли! Каждый день такое бывает. Везет же некоторым!
Из «ситроена» выскочил ловкий мужичок, взмахом руки поприветствовал нищих и проворно выгрузил из машины несколько мешков, после чего быстро ретировался. Бомжи подхватили поклажу и спустились обратно под мост. Одновременно неподалеку радостно залаяли собаки.
– Радуются – знают, сволочи, что к ним жратва приехала! – ухмыльнулся Гоша. – Но мы не идиоты, им все не отдаем. Только сухой корм. Бывает, их консервы сами едим. Душок от них, конечно, не очень, но на закусь очень даже ничего.
Дама с перманентом тем временем деловито поковырялась в мешках, извлекла оттуда пакеты с кормом, открыла их и отправилась к животным.
– Ну что, родненькие, ужинать пора! Собирайтесь, песики!
Собаки окружили ее, весело повизгивая и помахивая хвостами.
– Еще у нас тут есть карманники высочайшего класса, – вернулся к предыдущей теме Мансур, который за это время разогрелся вином. – Работают в основном в автобусах и метро. Тут весьма приличные люди в общественном транспорте попадаются, да и туристов хоть отбавляй! Ротозеев среди них хватает. У нас общак: кто сколько добудет – то и наше. Один за всех, все – за одного.
Сверху снова донеслись призывные выкрики из мегафона:
– Долой нелегальных иммигрантов! Они позорят Париж!
Мои новые знакомые поморщились и отвернулись:
– Да пошли вы! Буржуи зажравшиеся!
– А вообще, здорово, что президентом Саркози избрали! – подал голос худосочный мужичок в залатанной рубашке.
– Это почему? – спросил я.
– Могло быть хуже, – отозвался он, показывая пальцем на митингующих. – Особенно если бы та самоуверенная социалистка выиграла – Сеголен Руаяль. Все-таки Саркоша для нас – свой парень. Он же сын венгерского иммигранта! Должен врубаться в наши проблемы, не обижать своих! Хотя круто, конечно, с арабами обошелся. Они ему еще припомнят.
По кругу пошла самокрутка с травой. Усталая женщина с прозрачными глазами разлила по стаканам разбавленное вино. Вино было вперемешку белое и розовое, из больших бутылок.
– И что вы дальше думаете делать? – спросил я, затянувшись.
– Ничего. Жить! – ответил один из мужиков, огромный Фарид. – Все лучше, чем там… Мы клошары, живем на шару!
– Чем же лучше? – Я окинул взглядом жалкие подстилки на набережной, натянутый над лежбищем тент и костерок.
– Всем! – хором ответили мне сразу несколько человек.
Я посмотрел на них с удивлением.
– Знаешь, – сказал мне бородатый мужик со слезящимися глазами, представившийся Сашей. – Пока я срок мотал, у меня родственники в Москве квартиру отобрали, на улицу выгнали. Ну, жил я потом год в Битцевском парке. Хорошо так жил, мирно, никого не трогал. Вырыли с пацанами землянку, внутри буржуйку поставили. Зиму перезимовали по-человечески, хлеб ели, картошку пекли. На жизнь честным трудом зарабатывали – бутылки собирали, милостыню в переходах просили. Но однажды пришли менты, всех повязали, в кутузку бросили. А потом надо было куда-то деваться. С корешами вот на счастье стусовался. Они помогли… А здесь – настоящая жизнь! Помойки в Париже – просто супер, не голодаем, детей есть чем кормить. Я работаю на стройке, вечерами жена брата с детьми эмигрантов сидит, по квартирам убирает, а своих детишек нам оставляет. Ночью на рынке мусор убираем, улицы метем. Неплохие деньги иногда выходят. В общем, хорошее житье-бытье!
– Можно просто у церкви с картонкой встать: берусь за все! Церквей в Париже много – кто-нибудь откликнется, – робко сказал интеллигентный мужчина в очках, представившийся Петром Андреевичем. – Особенно рядом с церковью Александра Невского, на улице Дарю. Там еще два ресторана рядом, всегда туристов русских много, денег хорошо дают. Я им истории рассказываю про то, что тут отпевали Кандинского, Бунина, Тарковского… Все-таки я научный сотрудник в прошлом, искусствовед, кандидат наук. А они радуются, благодарят, жалеют…
– Петр Андреевич у нас не бомж! Он высшая каста! – язвительно сообщил Гоша. – Обрати внимание, Тимоха, он один из последних уцелевших бичей, очень редкий экземпляр. Бывший интеллигентный человек то есть… Большая разница! Просьба не путать!
Сидевшие вокруг люди хором заржали. Без сомнений, Петр Андреевич был в этой компании благодатным объектом насмешек.
– А в чем отличие бомжа от бича, кроме названия? – спросил я у Петра Андреевича, прикинувшись полным идиотом. Интересно послушать его версию.
Тот кинул выразительный, полный внутреннего превосходства взгляд в сторону смеющихся обидчиков, поправил очки.
– Я считаю, что называть человека бомжом – унизительно для его достоинства. Это слово из милицейских протоколов, перекочевавшее в разговорный русский язык и ставшее позорным клеймом! – провозгласил, краснея, Петр Андреевич. – На самом деле бездомные были всегда с тех пор, как в лексиконе человека появилось само понятие «дом».
– Ну, понеслось… – устало зевнул Гоша. – Во время лекции можно и вздремнуть! Хрен остановишь этого краснобая.
– Это только кажется, что бездомные – проблема последнего десятилетия. Она сейчас просто обострилась, ее нельзя не заметить. А корни проблемы куда глубже уходят. В Москве всегда обитало много нищих и бездомных, во все времена. Еще в допетровские времена существовали указы, связанные с этой проблемой. Правда, тогда подход был немного другой. Калеки, юродивые, нищие считались не отбросами общества, а Божьими людьми, им помогали в монастырях, для них строили богадельни, больницы, приюты. В XIX веке создали целую сеть социального призрения, где неимущих лечили, помогали им заработать на пропитание, обеспечивали жильем.
– Презрения? – хмыкнул один из бомжей. – Это мы на своей шкуре знаем.
– Призрения – от слова «призреть», что означает опекать, заботиться, а не презирать, – терпеливо разъяснил Петр Андреевич.
– А я все равно считаю, что во всем виноваты Горбачев и Ельцин! – отрезал Гоша. – Страну развалили. А еще перестройка, приватизация всякая. У честных граждан сбережения сгорели, жилье обманом отобрали… Во времена СССР нищих и бездомных не было! Обокрали русский народ, короче.
– Это заблуждение насчет СССР, но в принципе я согласен, – вздохнул Петр Андреевич и протер разболтанные очки с треснувшими стеклами, – не бездомные, а государство наше российское виновато в том, что обездоленных с покалеченными судьбами стало так много. В шестидесятые было движение «рассерженных интеллигентов» – это совершенно другое…
– А кто такие «рассерженные интеллигенты»?
– О, это моя молодость! – мечтательно улыбнулся Петр Андреевич. – Вы спрашивали про бичей – так вот, это они. Несостоявшиеся врачи, учителя, инженеры. Художники, поэты, не вписывавшиеся в общество. Они становились бичами по разным причинам. И это глубокое заблуждение, что основной причиной являлся алкоголизм. Многие в себе идейные, протестные настроения. Они уходили в Сибирь, на Крайний Север, Дальний Восток, только подальше от столицы. Они обладали своей идеологией: все свое ношу с собой. Бичи – это внутренние эмигранты. Вот Лев Толстой – это тоже наш человек, бич. Перед смертью пошел один бичевать…
– Да херня это все! – подал голос пропитой беззубый мужик. – Интеллигентщина. Я считаю, главная проблема в том, что ЛТП закрыли. Народ стал бухать по-черному, и понеслось… Так вот многие мои дружки на улице и оказались. Это мне повезло, что я к родственникам жены в Париж переехал – и она меня тут уже выперла. А так бы и подох в Питере на помойке, собаки бы меня сожрали.
– В принципе я согласен, – авторитетно изрек Петр Андреевич. – Когда ЛТП закрыли, все хроники в столицы и хлынули. И в Москву, и в Ленинград. Работать-то элтэпэшники не умеют, а жить как-то надо. Несчастные старики вообще никому не нужны. Куда людям деваться? Только на улицу. А еще разные беженцы, нелегалы, которые в Россию за лучшей жизнью приехали, тоже ряды бездомных пополнили. Не с людьми, а с явлением в целом нужно бороться только на государственном уровне. Но государство забыло про нас, мы никому не нужны. Это проблема.
– Ты сказал ЛТП? – выпав из ступора, скривился один из бомжей, страшный, как из фильма ужасов, с красно-синим носом. – Хреново было, зато какую мы пили на заводе тормозную жидкость! Эх, молодость!
– Я слышал, ЛТП хотят восстановить… – сказал я задумчиво. – Были недавно такие инициативы. В том числе открыть их для подростков.
– Да ты что, правда? Я вот как раз живой ветеран «летно-технического полка»! Меня до смерти молоком поить надо и как экспонат показывать! – с чувством сказал боевой мужик лет шестидесяти с внешностью абсолютного российского бомжа. – За долгие годы я этот вопрос хорошо изучил. Нам в шестидесятые шили 209-ю и 198-ю статьи за бродяжничество и тунеядство, я тогда еще впервые пострадал, срок «на химии» мотал, строил объекты для развитого социализма. Чертова карусель! Вернулся – в районный центр подался: жить-то как-то надо, – снова по злостной «бродяжке» загремел и опять вышел… Многие кореша по десять – пятнадцать ходок туда-обратно делали, выбраться невозможно. А когда в 1991-м статьи отменили – оказалось, у меня ни рожна за душой нет. Деваться некуда. Жил сначала на железнодорожном перегоне, потом в Питере на пустыре за Долгим озером. Там нас много таких собралось, бывших элтэпэшников. А мне одному повезло, что сюда попал. К сыну приехал, но на кой я ему тут нужен? Возвращаться не захотел, так и живу. Иначе так и пропал бы в каком-нибудь бомжеграде…
– Нет, ЛТП все же не выход, – возразил Петр Андреевич. – Во времена СССР он показал свою полную неэффективность. Вылечить никого до конца не удалось, а трудотерапия в виде собирания табуреток… Вот, мы видим результаты. Должен быть какой-то другой выход. Насильственное лечение еще никого до добра не доводило.
– Да молчи уж, интеллигент недобитый, понимал бы ты чего в жизни! – наехал на него незлобно, как на ущербного, предыдущий оратор. – И ты, и я в одном месте в итоге находимся – под мостом. Хоть ты и кандидат наук, а я зато алкоголик и конченый элтэпэшник, чем и горжусь.
– Да что вы там разухарились, ей-богу! Все неплохо. Если около платформы «У Батфора» стоять, то можно нормально подзаработать! – не к месту вдруг включился в разговор хиленький, пьяненький татарин в шерстяном сером свитере. – Рядом крупный строительный магазин, там с утра до вечера строители из СНГ кучкуются, которые на любую работу согласны. Половина из них «кландестан» – вообще без документов. У клиентов особенно ценятся плиточники и маляры, они счастливые – их быстро разбирают! Разнорабочие хуже продаются. Я – разнорабочий…
– А ты сам откуда будешь, Тимофей? – поинтересовался наконец Гоша.
– Из Москвы.
– О, Москва, столица! – осклабился Гоша. – У вас там, в Москве, блондинки в шоколаде, а у нас в Париже – бомжи. В смысле, живется хорошо. Автостопом сюда прибыл или туристическим автобусом?
– Автостопом, из Германии, – соврал я. – Вот только добрался.
– Документы есть?
– Нет. Стырили в Берлине на улице. Но там виза все равно просроченная была.
Бомжи переглянулись и понимающе закивали:
– Дрянь твое дело, парень! Но не смертельно.
– Хочешь, пойдем с нами ужинать в бесплатную столовую. Время уже тик-так. Тут не совсем далеко, на рю Риволи.
– Пошли! – согласился я. – Но Риволи – это же самый центр! Неужели там есть столовка для бездомных?
– А то! Париж – город контрастов.
Минут через пятнадцать разношерстный табор довольно организованно поднялся, и мы двинулись в сторону шикарной улицы Риволи с ее ресторанами и бутиками. На противоположном берегу Сены зажглись огоньки, разноцветными фонариками засияли курсирующие по реке кораблики. Я понятия не имел, куда и с кем я на самом деле иду. На стреме в импровизированном лагере осталось несколько мужиков.
Это было одно из самых странных впечатлений в моей жизни: в толпе русскоязычных парижских нищих я медленно двигался по набережной, которая постепенно наполнялась беззаботными парижанами и гостями столицы. На нашу компанию все глазели, от нас шарахались. Мы тем временем, переговариваясь и покуривая, преспокойно шли вдоль сада Тюильри, дворцов, некогда бывшими резиденциями французских королей.
– Удивительное место, молодой человек, обратите внимание! – пристроился ко мне Петр Андреевич, обнаружив для себя новые, благодарные к тому же, уши. – В этом месте очень интересная архитектура, у домов замечательные аркады. А вот там, чуть дальше, в доме № 210 жил наш великий соотечественник, писатель Иван Тургенев. Позже по его рекомендации тут же поселился Лев Толстой.
– А это что за место? – указал я на шикарное кафе, вокруг которого парковались крутые лимузины.
– О, это одно из самых знаменитых кафе Парижа! – немного печально вздохнул Петр Андреевич. – «Анжелина». Кофе прижился во Франции еще в XVII веке. Сам Вольтер был кофейным маньяком: выпивал по семьдесят чашек кофе в день и это не помешало ему стать долгожителем. А это кафе основано австрийским кондитером в начале 20-х годов прошлого века, с тех пор почти все детали интерьера сохранились… Тут всегда варили замечательный кофе, а французы – заядлые кофеманы. Кто тут только не бывал! Коко Шанель, король Георг V, Марсель Пруст… Великие люди!
– Петр Андреевич, да вы просто энциклопедия ходячая! – восхитился я его познаниями. – Откуда вы все это знаете?
– До того как прибиться к Гоше и компании, я пробовал в одиночку выживать. Днем сидел в бесплатных публичных библиотеках, пробовал с детьми русским языком заниматься, только не получилось у меня ничего. Много бродил по Парижу. В мусорках часто журналы и книги хорошие находил, читал, старался не опуститься…
– Вам бы экскурсоводом тут работать! Не пробовали с агентствами разговаривать?
– Да кому я нужен! – грустно вздохнул тот. – Ни документов, ни вида на жительство. Кругом полно молодых и благополучных. Когда жена меня из дому выгнала, прописку потерял. Приехал во Францию нелегальным рабочим, овощи-фрукты, как говорили, собирать – жить-то как-то надо было. Фирма, которая визу мне оформляла, обещала еду и крышу над головой, у меня документы еще в аэропорту забрали. А потом – все пропали, телефоны не работают. Помыкался я, помыкался, да к соотечественникам на набережной и прибился. В итоге стал парижским бомжом. Вы видели фильмы Иоселиани? В них вся моя французская тоска, светлая и бессмысленная.
– Не видел. Но обязательно посмотрю! – пообещал я.
– Вообще-то киношников и журналистов в этой среде на дух не переносят… – вздохнул Петр Андреевич. – Местные бомжи – закрытое сообщество, оно старается не впускать в себя чужих, хотя некоторые, как Иоселиани, все равно становятся своими. И появляются потом такие замечательные, пронзительные фильмы…
Оказались мы в итоге минут через тридцать – сорок в каком-то социальном центре с большой столовой для бездомных. Там нам предложили принять душ, съесть по сосиске с картошкой, выпить горячего чая. Я наблюдал, как мои новые знакомые жадно поглощают незамысловатую еду и расслабляются, общаются между собой, довольные жизнью и ужином.
– Я не говорю по-французски! Я говорю по-русски! – с имперской гордостью в голосе сообщил официантке один из бомжей-синяков в ответ на ее робкую просьбу убрать за собой использованную тарелку.
Русских в социальном заведении оказалось довольно много, для них даже был выделен специальный уголок, где можно было присесть и пообщаться.
– Какие новости? Где вчера столовались? – деловито интересовались одни русскоязычные бомжи у других.
– Мы на площади Гамбета, туда «дармовка» приезжает, кормят неплохо. Но тут все равно получше будет. А вы?
– А мы с корешами на площади Шатле. Там тоже нормальную жратву дают. Можно пакеты с собой брать. Хотя очереди длинные. Мы изловчились, целую сумку продуктов натырили, всю ночь ели потом.
– Повезло!
Вместе с Гошей и компанией мы вновь шли мимо шикарных баров и бутиков, сытые и согревшиеся. Часа через полтора вернулись обратно на набережную Сены. Бомжи предложили выпить с ними еще бургундского. По кругу пошла большая, литровая, бутыль с остро пахнущей спиртом кислятиной.
Откуда-то появилась расстроенная гитара. Один из азюлянтов – грустноглазый татарин, съевший, по моим наблюдениям, как минимум, три порции еды в бесплатной столовой, – взял аккорд в непонятном мне ладу и заголосил печально и жалостливо:
Низкий дом мой давно ссутулился,
Старый пес мой давно издох.
На парижских изогнутых улицах
Умереть, знать, судил мне Бог…
– Классная песня, задушевная! – смахнул Гоша скупую мужскую слезу. – Настоящая народная! Люблю такие.
Все остальные тоже задумались и пригорюнились.
– Вообще-то, это Есенин, – робко подал голос Петр Андреевич, – стихотворение из цикла «Москва кабацкая»… Там надо петь не «парижские улицы», а «московские».
– Молчи уж, знаток хренов! Вечно все испортишь, – пресек его Гоша. – Какая разница – парижские, московские? Главное – настроение, душа, чувства. Так написать только народ мог, который страдал, баржи по Волге тащил, в царских застенках сидел, из страны бежал вместе с белой армией…
– Эх, блин! – вздохнул еще кто-то. – Тут один красавец, говорят, в рояле жил. Нашел на помойке настоящий рояль. Не знал, что с ним делать. Выломал середину, превратил в постель. Мне бы сейчас рояль, я бы сбацал «Лунную сонату» для друзей, для души… Я музыкальную школу когда-то закончил.
Евробомжи ностальгировали, грустили, но продолжали при этом исправно пить. Через полчаса пошел дождь, к тому времени все мы уже были изрядно поддатыми. Под мостом было сыро и ветрено, натянутый тент не спасал от холода. Зябнущие скитальцы кутались в вонючее тряпье. Я уже пожалел, что не взял с собой нормальной толстовки. Уставший от впечатлений, я вместе с остальными замотался в некое подобие одеял и прилег на картонку, привычно уснув сном младенца.
* * *
Разбудили меня какие-то дюжие мужики в комбинезонах, которые поднимали меня, заставляли идти куда-то и в конце концов затолкнули в машину. Я слышал издалека женские визги, детский плач, но в себя окончательно прийти не мог.
Первое, что увидел, окончательно очнувшись, – потасовка между моими новыми знакомыми и странными мужиками. Некоторые бездомные бросились наутек, но их сразу стали преследовать. Что происходит?
– А черт! Опять какой-то идиот позвонил в «115»! – услышал я Гошин недовольный голос. Через мгновение он уже пропал из поля моего зрения, уведенный в ночь двумя крепкими незнакомцами.
Оказалось, я, как и мои новые знакомые, стал жертвой социальной службы. В эту ночь в Париже немного похолодало, к тому же шел дождь, и специальные автобусы ездили по Парижу, собирая оставшихся на улицах нищих. Сердобольные проезжающие и проходящие мимо граждане, замечая бездомных, звонили в «115», и за бродягами приезжали специально обученные люди.
В автобусе со мной оказалось несколько пьяных страшных мужиков. Вонь стояла такая, что я едва сознание не потерял на первых порах. Никого из знакомых по предыдущему вечеру рядом не было – видимо, их определили в какой-то другой автобус. Сон с меня мгновенно слетел. Стало любопытно, что происходит.
Более-менее связно выражаться мог только один из моих попутчиков, бомж по имени Клод. Он с отсутствующим видом сидел и смотрел, не моргая, прямо перед собой, что-то напевая на французском.
– Привет! – сказал я ему.
– Привет! – нехотя отозвался он, не глядя в мою сторону.
– Не знаешь, куда едем?
– Как обычно.
– А как – обычно? Я недавно в Париже, не знаю еще…
– В ночлежку везут! Чё, не видишь, дождь пошел, похолодало, – хмуро отозвался бомж. – Теперь не вывернуться. Придется ночевать там. А я собаку на набережной оставил, своего единственного друга. С ним в ночлежку не берут, сволочи. Как он там без меня будет? Ты знаешь, что такое единственный друг? Черт бы побрал эти социальные службы! Вечно они не вовремя лезут. Как будто просили их сегодня суетиться! Сплошная дискриминация, никакой свободы личности. Сейчас благодать – свежо, хорошо! А как зима наступит – не дозвонишься до них! Хоть замерзай на тротуаре.
– А женщин тоже собирают? Или только мужиков?
– По отдельности, конечно! – Бомж посмотрел на меня как на больного. – За бабами обычно из церковных приютов приезжают. Много чести!
Он еще немного поворчал, потом прикрыл глаза и задремал. Я был на стреме: мало ли что могло еще случиться! По пути к нам присоединились еще несколько бомжей, двое из которых оказались турками. Все они производили чудовищное впечатление и ни на йоту не отличались от тех бездомных и нищих, которых я встречал на бескрайних просторах нашей родины. Я еду с ними в ночлежку в Париже! Неожиданное, но занимательное приключение в духе Гюго – Гиляровского.
Привезли нас сначала в один социальный отель, там выгрузили из автобуса нескольких человек. Я прислушался к короткому диалогу.
– Переполнена! Сегодня много африканцев привезли, – услышал я, как обмениваются между собой сотрудники социальной службы. – Езжайте дальше.
Часа в три ночи наконец нашел свой приют и я. На входе по мне быстрым взглядом профессионала скользнул охранник, он же меня и ощупал:
– Оружие, ножи? Ценные вещи?
– Нет, ничего.
Парень посмотрел на меня с недоверием. Я видел, как передо мной он забирал у других привезенных несчастных какие-то предметы, вносил их в специальную опись.
– Отправляйтесь в душ!
– Да не хочу я. Холодно.
– Это обязательное правило. Вас проводят, выдадут мыло и полотенце.
Я был передан дальше другому дюжему парню, который проводил меня и еще нескольких бомжей до душевой кабины.
Мыться я в этом ночном заведении, честно говоря, побрезговал, ограничившись споласкиванием рук и лица. Кстати, я был не одинок в своем решении избежать принудительной помывки. Около душа со свирепыми лицами и полотенцами наперевес топтались несколько бомжей совсем уж отвязного вида, которым точно не помешало бы смыть с себя пугающий слой грязи. Но они не собирались лезть под воду, высокомерно поглядывая на тех, кто все же решил помыться.
– Не дождутся! – промычал один из них сквозь зубы, шумно почесываясь.
После «процедуры» меня и еще троих бомжей провели по полутемному коридору, раскидали по разным комнатам (чуть не сказал – камерам). Ассоциации с тюремными заведениями у меня усилились, когда на дверях комнаты со стороны коридора щелкнул замок. Вот те на!
Я сел на койку и огляделся по сторонам. Кругом храпели, сопели, пыхтели люди, всего человек пятнадцать, все мужчины. Кто-то стонал во сне. Запах в комнате был еще более крутым, чем в машине социальной помощи: к общей вони добавлялся еще и мерзкий больничный дух. Один мужик стоял на коленях у своей койки и мерно бился об пол головой. Ну и компания!
Я прилег поверх тонкого одеяла, даже не надеясь уснуть. У меня в принципе был опыт пребывания в российских ночлежках, бывал я в местах и похуже. Мне подумалось, что в парижской ночлежке все не так, как, к примеру, в Москве. На ми ни-вэнах в российскую ночлежку не доставляют, попробуй попади туда переночевать без документов – даже в самые лютые морозы… Для того чтобы переночевать в московской социальной гостинице или доме ночного пребывания, как это часто теперь называют, надо быть, как минимум, москвичом. Вмещают такие заведения обычно до тридцати человек. С виду совершенно режимные объекты – проходная, высокий забор…
Люди в России обычно не приходят в такие места ночевать, а живут какое-то, иногда довольно длительное время, по нескольку недель. Им оказывают посильную помощь, лечат, пытаются восстановить документы, по возможности трудоустроить. Некоторые бомжи не выдерживают, сами уходят. А у иных такой возможности изначально нет. Но если ты, например, бомж из ближнего зарубежья, то шансы попасть в московскую ночлежку у тебя нулевые, в лучшем случае в этот вечер тобой займется милиция. Правда, очередей туда я не видел, зато сколько бомжей без документов замерзает зимой на улицах!
В узеньком окошке сверху уже забрезжил рассвет, когда я забылся наконец рваным, беспокойным сном. Снились кошмары: грязные оборванные сирые, похожие на покойников, тянули ко мне руки, тащили куда-то за пятки. Я задыхался от запаха дезинфекции, раздирающего глотку и легкие.
Очнулся я за несколько секунд до официальной побудки от неприятного ощущения: у меня закоченели ноги. Я инстинктивно попытался засунуть их под одеяло и вздрогнул: ноги почему-то были босыми. Где мои носки? Я пружиной уселся на кровати и огляделся. Вокруг была мирная, почти идиллическая картинка: бомжи дрыхли, несколько человек уже встали и готовились к выходу, в мою сторону никто не смотрел. Я на всякий случай заглянул под койку. И под соседние тоже. След простыл не только моих носков, но и любимых кроссовок. Катастрофа!
В этот момент шумные шаги в коридоре, хлопающие двери и громкие объявления ознаменовали подъем. Снова на дверях щелкнул замок: на сей раз нас организованно выпускали на свободу. Бомжи проворно закопошились, стали подниматься, потянулись к дверям.
– Эй! – позвал я седого старика, бинтующего на ногах грязные портянки, которые он извлек из-под подобия подушки. – Ты не знаешь, куда делись мои носки и кроссовки?
Старик расхохотался противным гулким смехом и посмотрел на меня как на полного идиота.
– Сторожить лучше надо было – вот и не украли бы! – произнес он противным визгливым голосом.
– Украли? – обомлел я.
– Не дрейфь, дадут другие.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?