Читать книгу "Кот, Осел и… Маша"

– Если бы я знала… я не знаю. Он ничего не рассказывает, делает вид, что все в порядке. Но ничего не в порядке, Майя Михайловна. Ничего не в порядке…

Так. Значит, ей не кажется. Впрочем, Майя была в своем впечатлении уверена. Получить подтверждение было и болезненно, и одновременно как-то спокойно. Таня хорошо чувствует своего мужчину. Это важно. Но еще важнее понять – что происходит с Юней.

– Если он не говорит тебе, – Майя со вздохом потерла лоб, – мне тем более ничего не скажет. Но что-то произошло, это точно. – Таня все так же молчала, стоя спиной. – Ему нужен отдых. Такой сумасшедший график. Может быть, попробовать переговорить с Антоном? И устроить Илье каникулы?

– Нет, – ответ прозвучал резко. – У него каждый день каникулы с тех пор, как мы вернулись. Ни одного концерта, ни… ни одной репетиции. Модест молчит. Илья думает, что я не замечаю, потому что работаю. А я все вижу, все…

Плечи в темно-зеленом джемпере вздрогнули. Плакала Таня тихо, давясь слезами. Как-то обреченно. Сердце Майи сжалось. Да что же это… Да неужели все так…

Помогая себе руками и не удержавшись от почти старческого кряхтения, Майя встала, подошла и тихонько погладила невестку по вздрагивающему плечу. Как же все-таки неудобно, что с таким животом невозможно обниматься. Только Илья как-то умудряется.

У Тани, впрочем, тоже получилось. Она обернулась и ткнулась мокрым лицом Майе в щеку. Две женские руки переплелись.

– Как вы себя чувствуете? – напоследок шмыгнув носом, спросила Таня.

– Ай! – отмахнулась от вопроса Майя. – Что мне будет? Я не думала, что у Илюши все так… далеко зашло…

Майя гладила Таню по плечу. И думала. Но толкового ничего не придумывалось.

– Поговорите с ним, может, у вас получится, – вздохнула Таня, оттирая слезы со щек. – Вы музыкант, вы лучше в этом разбираетесь.

Ах, девочка, если бы только в этом было дело. Проблема лежит зачастую совсем не в плоскости музыки. И главное – понять, где именно.

– Я попробую. Но это так… непросто… учитывая все. Я переговорю с Виктором Рудольфовичем.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Таня.

Пока еще не за что благодарить, девочка. Давай, утирай слезы, сейчас наши мужчины вернутся. Майя рассеянно поцеловала Таню в висок, думая над тем, как и о чем говорить с профессором Самойленко.

* * *

Илья пригласил сына в кабинет. На видном месте на столе лежал приготовленный отчет за полугодие. Взрослые мужчины, а сын уже взрослый, должны поговорить о серьезных делах. Насколько это удастся.

В том, что тревоги Май не беспочвенны, Илья уже не сомневался. Ему хватило ужина за общим столом. Осталось только понять, насколько это серьезно.

Отчет со стола сын взял почти сразу. Устроился в кресле, стал активно листать, так, словно это была какая-то на редкость увлекательная партитура, и параллельно спросил хорошо контролируемым спокойным голосом:

– Как мама? Что говорят врачи?

– Врачи говорят, – Илья Юльевич внимательно наблюдал за сыном, – что все в порядке и надо просто ждать окончания срока. И не волноваться.

– У тебя получается? – хмыкнул сын, продолжая листать отчет.

– Мне можно. Нельзя маме, – легкая пауза и завершение: – Отчет можешь взять с собой.

– Спасибо. Очень интересно. Я дома внимательно все изучу. И выскажу свое экспертное мнение, – сын поднял голову от бумаг и улыбнулся.

Кажется, искренне.

– Я на это как раз и надеялся. Очень не хватает именно экспертного мнения, – едва уловимая ирония в голосе и еще более внимательный взгляд.

Так почему ты не сыграл «Кампанеллу», сын?

– Я тебя не подведу, – пообещал Юня и захлопнул отчет. – Очень хочется спросить и о твоем здоровье тоже. Но я не стану рисковать.

– Правильно, сынок. Об этом ты можешь всласть наговориться с мамой за моей спиной. Не буду лишать вас удовольствия.

Отчет, здоровье мамы, его здоровье… и ни слова о только что прошедших гастролях. Ни слова о музыкальных планах. А ведь музыка – главное в твоей жизни, правда?

Илья смотрел, как Юня неосознанно вертит обручальное кольцо на пальце.

Сын сильно повзрослел за эти месяцы, как человек и как мужчина. И сейчас молчал. Они оба молчали, потому что вслух говорили об одном, а думали совершенно о другом.

Илья бросил пробный шар:

– У тебя до Нового года плотный график? Гастроли? Концерты? У меня есть пара вопросов о планах компании, которые хотелось бы обсудить.

– Я в твоем распоряжении, папа, – прозвучал незамедлительный ответ.

Он кивнул:

– Тогда на будущей неделе, не сегодня. Сегодня не будем надолго лишать маму твоего общества.

Сказал и улыбнулся. Сын улыбнулся в ответ. Разговор закончился. Все, что нужно было узнать, Илья узнал.

Музыкальных планов у человека, чей график расписан на год вперед, нет. Зато есть время для обсуждения экономических отчетов. Просто замечательно.

Они вернулись в гостиную и завершили вечер чаепитием. Теплым, семейным и почти непринужденным. Потом долго прощались в коридоре. Таня с Май обнимались как-то особенно проникновенно. Кажется, они тоже поговорили по существу.

А позже, вечером, когда Илья с Майей остались одни и готовились ко сну, жена заявила без предисловий:

– У Юни все плохо.

Она сидела по-турецки на кровати, подложив под спину несколько подушек. Просторная рубашка из тонкого хлопка напоминала парашют, но Илья об этом, конечно, не сказал, только подумал. Очень милый парашют, между прочим. Лицо Май слегка блестело после крема на ночь.

Внешне спокойная. Как много ты всему научилась за прошедшие годы…

А у Юни все плохо.

– Я знаю, – ответил Илья.

Май повернула голову, он поймал ее взгляд и сел рядом, погладил по щеке, услышал легкое сопение в ответ, а потом вопрос:

– Что мы будем делать?

– Пока не знаю. – Кожа под пальцами была нежная, Илья коснулся шеи. – Надо подумать. Может, для начала поговорить с профессором? Но так, чтобы Юня об этом не узнал. Пока мы не услышим что-то от квалифицированных людей, мы не сможем понять, куда двигаться. А еще… – Он помолчал, потому что вспомнил далекое-далекое прошлое и юную девушку, которая вдруг резко перестала играть на скрипке. – Знаешь, очень важно, чтобы человек озвучил проблему сам. Тогда появляется хоть какая-то отправная точка для решения.

Он закончил свою долгую речь и поцеловал эту когда-то юную девушку в висок.

Май вздохнула, положила голову ему на плечо.

– Про Виктора Рудольфовича я и сама думала. Я позвоню ему. Или… может быть… даже лучше заехать… – она задумчиво и очень смешно почесала нос. – Но я не уверена, что Юня нам скажет что-то сам.

– Я постараюсь, чтобы сказал, – Илья успокаивающе погладил Май по голове и скомандовал: – А сейчас спать.

На ночь была сказка. Ну почти. Он читал ей статью на английском, ту самую, что Май старательно переводила перед приходом гостей. Илья тогда дал ей журнал, чтобы немного успокоить, усадить на месте, перенаправить тревожные мысли. Теперь в этом необходимость отпала, и он, лежа в кровати, чувствуя тяжесть ее головы на своем плече, сразу переводил на русский прочитанные предложения. Получился почти синхронный перевод.

Статья была отличная, Юня, как всегда, отвечал взвешенно и слегка иронично. Майя заулыбалась и, довольная сказкой, уснула.

Все будет хорошо, девочка.

* * *

К Виктору Рудольфовичу Илья ехать не собирался. Он вообще не хотел выходить из дома. Но Самойленко позвонил и в ультимативной форме потребовал, что Илья к нему приехал. Спорить со своим педагогом у Ильи привычки не было, пришлось собираться и ехать.

За окном был сырой и по-осеннему пасмурный октябрь, подходящий к концу. Щетки развозили по стеклу дождевые капли. Зябли руки, и Илья прибавил печку. Руки у него в последнее время постоянно зябли.

Петр Ильич впервые за все время, что Илья проходил мимо него, показался вдруг недружелюбным и хмурым. И смотрел будто неодобрительно или даже осуждающе. Дескать, как же ты так, Илья Ильич?

Да если б я знал – как…

Виктор Рудольфович был привычно многословен, экспрессивен, шумен. Сначала взялся расспрашивать про гастроли, но потом на середине рассказа прервал Илью и сказал громко:

– Так, это успеется. Садись за инструмент. Над чем ты сейчас работаешь?

Илья на секунду прикрыл глаза.

– Прелюдии Дебюсси.

– Первая тетрадь?

– Да.

– Ну, начинай.

Илья подрегулировал табурет. Поддернул рукава пуловера. Покрутил кольцо. Размял пальцами ладони. И, когда дальше уже было невозможно оттягивать время, поднял руки.

Руки не взлетели над черно-белым рядом. И не опустились. Они рухнули.

Илья выбрал самую короткую – «Ветер на равнине». Две минуты. Но за эти две минуты он устал так, будто сыграл трехчасовой концерт.

Виктор Рудольфович молчал и задумчиво гладил усы. Илья не мог вспомнить, когда последний раз видел этот жест у педагога. И видел ли вообще. И что он означает.

– Так-так-так, – проговорил профессор Самойленко, глядя куда-то вниз, себе под ноги. Потом перевел взгляд в окно. На Илью он почему-то не смотрел. – А что же, Илюша, ты сочиняешь?

– Пока нет, – торопливо ответил Илья. – Дорабатываю то, что есть.

Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Если Виктор Рудольфович попросит сыграть что-то из своих пьес – то Илья откажется! За Дебюсси можно спрятаться. Если ты один на один со своей музыкой – спрятаться некуда.

– Ну что же… – Виктор Рудольфович наконец перевел взгляд на Илью. – У меня на юбилее ты будешь играть Дебюсси?

Илья чуть не застонал. Как он мог забыть?! Юбилей профессора. И… и вот буквально скоро же! Как он мог забыть? В последнее время он забывал непозволительно много. И что теперь делать? Что?!

– Наверное, – он встал и засунул руки в карманы брюк. Играть сегодня он более не намерен.

– Я всегда питал слабость к французским романтикам, – к Виктору Рудольфовичу вернулась его обычная энергичность. – Значит, будет Дебюсси.

Да какая разница, Дебюсси или кто-то другой. Это только мама почему-то взволновалась из-за «Кампанеллы». А самому Илье было все равно. Выйдя из дверей консерватории, он еще раз взглянул на памятник Петру Ильичу. Великий композитор выглядел еще более мрачным. Виной тому моросящий дождь. Подняв воротник куртки, Илья направился к машине.

Глава 3

Скажи, как ты считаешь, твоя мама хорошая скрипачка?

Илья Юльевич Королёв

Майя смотрела на серую пелену за окном и сочиняла слова, которые скажет Виктору Рудольфовичу. С педагогом сына, который вывел его на большую музыкальную дорогу, у Майи были прекрасные отношения. И чисто человеческие, и как музыкант музыканта они друг друга понимали. Но сейчас ситуация настолько странная. Настолько необычная. Что не знаешь, как и подобраться. И голова, как назло, очень тяжелая.

Телефон разразился трелью, Майя повернула голову и не смогла сдержать удивленного возгласа. Словно в ответ на собственные мысли, ей звонил профессор Самойленко.

– Добрый день, Виктор Рудольфович, – Майя старалась говорить спокойно. А потом вдруг выпалила: – Что случилось?

– Катастрофа, Майя Михайловна, катастрофа.

А вот теперь она не издала ни звука. Лишь кратко прижала пальцы к губам. Виктор Рудольфович произнес вслух то, о чем они говорили вчера с Ильей. Только они не произносили такого слова – катастрофа. А профессор Самойленко произнес. Значит, он знает больше.

– Что именно? – теперь голос звучал спокойно и твердо.

– Не телефонный разговор, Майя Михайловна, – поспешно ответил Самойленко. – Нам бы с вами встретиться и поговорить. И чем скорее, тем лучше. Может быть, мы где-нибудь около консерватории… хотя в вашем положении… Так ведь я только сегодня… Слушайте, можно я к вам домой приеду?

Майя на несколько секунд растерялась. Она всегда разделяла дом и работу, личное и служебное. Ни один из ее коллег не был у Майи дома. Но ведь Виктор Рудольфович – это не столько коллега, сколько… И дело касается Юни. И Илья обещал сегодня приехать с работы пораньше. Муж точно так же заинтересован в том, что может рассказать Самойленко, как и сама Майя. Она решилась.

– Приезжайте. Сейчас скину вам адрес.

* * *

– Здравствуй, папа.

– Привет. Отчет изучил?

– Внимательнейшим образом.

– И что скажешь?

– Там есть что обсудить.

– Отлично. Когда?

– Я могу подъехать сегодня.

– Хорошо. Подъезжай к кофейне, – отец продиктовал адрес. Илья прикинул маршрут.

– Буду там через час.

– Договорились.

Илья отложил телефон. Недолгий разговор. Краткие фразы по существу. Это был разговор не столько отца и сына, сколько двух деловых людей. Илья оперся локтями о стол, а лбом уперся в костяшки переплетенных пальцев. Ну а что. Как-то же содержать семью надо, если исполнительская карьера рушится. А так – войдет в состав правления, примет у отца дела. У него уже возраст – с одной стороны. А с другой – у него скоро родится второй ребенок. Отцу в любом случае дополнительное свободное время, которое он сможет посвящать семье, лишним не будет. Папа, наверное, окажется доволен таким поворотом. Может быть, он даже об этом где-то в глубине души мечтает. Чтобы сын продолжил дело отца. Правда, конечно, не такой ценой. Не такой.

Илья раскрыл ладони и уткнулся в них лицом. Господи, о какой гадкой чуши он думает.

Папа, прости.

Илья встал, по привычке округлил, а потом выпрямил спину, сделал несколько движений плечами. Такая ненужная в ближайшем будущем привычка. Хотя… Ему в любом случае придется много времени проводить если не за инструментом, так за столом с ноутбуком и бумагами. Авось и старые привычки пригодятся.

Отца пришлось ждать около пятнадцати минут. Такая непунктуальность была совершенно несвойственна господину Королёву-старшему. Илья потратил время ожидания на изучение – нет, не меню, там все было стандартно – интерьера. Странное это было место. В самом центре Москвы, на Цветном. И когда сидишь в этом кафе, обернувшись спиной к окну, совершенно непонятно, какое там, за окном, время.

И какой вообще век. Эта кофейня существовала словно вне времени. Кожаные диванчики, столы темного дерева, тишина – уютная, полная неспешных шагов и негромких слов. Надо будет обязательно привести сюда Таню. Занятый своими мыслями, Илья пропустил приход отца.

– Долго ждешь? – Королёв-старший уже устраивался напротив. – В последний момент задержали.

Иной причины опоздания, наверное, быть не могло.

– Не очень. Симпатичное место, – Илья подвинул отцу меню. – Ты часто здесь бываешь?

– Не очень часто, но много лет.

Это место много для тебя значит, папа. Вряд ли это место для деловых переговоров. И вряд ли ты так много лет приходишь сюда один. Отец будто догадался об умозаключениях сына и добавил:

– Могу посоветовать капучино и латте. Я не любитель такого, но твоей маме очень нравится.

Значит, это их с мамой место.

– Что она обычно берет?

– Латте и пирожное.

Выбор вполне в духе мамы.

– Тогда и я возьму латте. Но без пирожного.

– А мне – американо, – последнее было адресовано уже бесшумно подошедшему официанту. И отец и сын Королёвы снова остались вдвоем.

Отец протянул руку к отчету, лежащему на столе между ними, пролистал его, выгибая бровь на многочисленные пометки Ильи на полях и прямо в тексте.

– Я возьму это с собой? Почитать перед сном.

– Главное, не читай это маме вслух.

– Думаешь? Знаешь, у мамы сейчас порой случается бессонница. Мне кажется, что как снотворное отчет неплох.

У мамы бессонница? Это нормально в ее положении или есть повод для беспокойства? Сверхчувствительные королёвские радары говорили, что нет. Поэтому Илья рассмеялся.

– Если только как снотворное.

Им принесли заказ. Латте оказался и в самом деле хорошим.

– Скажи, как ты считаешь, твоя мама хорошая скрипачка?

Илья отставил чашку на блюдце. К манере отца говорить о важном исподволь, чтобы и сообщить информацию, и заставить думать, Илья давно привык. И даже считал ее эффективной. Но сейчас все же удивился. Прозвучал вопрос, которого Илья никак не ожидал. Он настраивался на деловой разговор. Ну, может, еще и на обсуждение семейных вопросов. Но никак не на разговор о музыке.

Снова музыка.

Илья взял паузу для ответа.

– Великолепная. А ты как считаешь?

– Я необъективен. Для меня она – лучшая, – на лице отца появилась не улыбка, но намек на нее. – Я хочу услышать мнение профессионального музыканта. И узнать, что в ее исполнении тебе нравится больше всего и почему.

Как любопытно, папа. За столько лет ты вдруг решил впервые поинтересоваться, что думает о мамином исполнительском мастерстве профессиональный музыкант? Неужели никто из профессионалов нашего дела никогда не говорил тебе о маме и ее мастерстве? Не может быть. Ты устраиваешь экзамен мне? Ты что-то хочешь сказать? Илья совершенно не мог понять, куда ведет этот разговор. А ведь он уже научился читать скрытые месседжи от отца. Илья помешал латте, допрашивая собственную память.

– Даже у профессионального музыканта есть свои субъективные пристрастия. Она профессионал высочайшей пробы. Но я до сих пор помню, как она на своем юбилейном концерте играла Бартока.

Отец кивнул и сделал глоток кофе. Ох, папа, видела бы тебя сейчас мама. Тебя и твой запрещенный американо.

– Знаешь, так было не всегда. Однажды твоя мама перестала играть. Совсем. И несколько месяцев просто не подходила к скрипке.

Продолжение разговора о мамином профессиональном уровне вызвало настоящий шок. Илья посмотрел в глаза отцу. Ответный взгляд был невозмутим.

– Почему? Ты знаешь?

– На тот момент я не знал, потому что она молчала. Твоя мама решила, что, возможно, я не пойму. Она закрылась и переживала все внутри, а я был рядом и ни черта не понимал, в чем дело. Видел только, что ей плохо, а помочь не мог.

Прошлое снова врывалось в его жизнь. Но сейчас Илье казалось, что говорят они не о прошлом. А о настоящем. О самом настоящем и насущном. Жизненно необходимом.

– И как это все разрешилось? – вопрос вырвался быстро и сам собой.

– Однажды она все же решилась и рассказала мне все. Так я узнал, что у твоей мамы цветной слух и что-то в этой сложной системе сбилось, она перестала улавливать важное, без чего не могла играть.

Отец замолчал. Теперь он смотрел не на сына, а куда-то вниз. Наверное, в чашку. Но видел он там явно не остатки кофе. И так же, глядя в чашку, продолжил:

– Но когда мы поговорили, что-то изменилось. Потому что ей стало легче – она рассказала, мне стало легче – я хотя бы начал понимать, в чем дело… – Отец снова замолчал, словно выбирая слова, а потом твердо окончил: – Когда знаешь причину, есть возможность найти решение. – Отец поднял взгляд. – Мы его нашли.

Взгляд отца был по-прежнему невозмутим. И обдавал теплом.

Самые главные слова произносят молча.

Но молчать сейчас Илья не мог. Если есть шанс снять с души груз здесь и сейчас…

– И что это было за решение?

– Это долго рассказывать, скажу лишь, было нелегко. И решение к каждой проблеме индивидуально. Самое главное, она сумела мне довериться. Она перестала быть один на один со своей бедой. Она вернулась к музыке и стала первой скрипкой Большого. Как кофе?

Все главные слова сказаны.

– У мамы прекрасный вкус. Мне понравился.

– Так я забираю отчет?

Обратный переход от музыки к делам был такой резкий, что Илья ответил не сразу.

– Да, конечно.

– Здесь очень вкусные пирожные. Рекомендую тебе взять парочку для Тани.

Вот мы и дошли до бытовых вопросов, папа. Что ж, пирожные – значит, пирожные.

– Ну тогда посоветуй какие. Я ей передам, что это пирожные от тебя.

К Илье повернули меню с указующим отцовским перстом.

* * *

Коробка с пирожными, цвета на грани светло-голубого и нежно-фисташкового, перевязанная тонкой лентой, лежала на пассажирском сиденье. Илья вдруг вспомнил, как когда-то на этом сиденье катался мотоциклетный шлем и букет цветов. Тогда Илья был одинок. И сходил с ума от надежды, что ситуация может измениться – из-за девушки, которой принадлежал этот шлем и которой предназначались эти цветы. На первом этапе надежда оказалась жестоко растоптанной. Зато музыкальная карьера тогда рвалась из-под пальцев – вперед и вверх.

Сейчас та девушка – его жена. Его любимая женщина. Зато профессиональное будущее весьма и весьма туманно. Может, это – цена? Судьба одной рукой отбирает, другой дает. Одной рукой дает, другой отнимает. Адекватна ли цена? По средствам ли заплатить?

Сзади засигналили. На светофоре давно горел зеленый. Машина тронулась с места.

Он бы не хотел изменить ничего.

Отец ему сказал сегодня прямым королёвским текстом: «Поговори с мамой». Прямым, прямее не придумаешь. За столько лет брака со скрипачкой отец так и не научился толком разбираться в музыке. Зато он умел решать проблемы. Илья Королёв – старший – человек действия, человек-поступок. И сегодня он это в очередной раз продемонстрировал.

Илья ехал домой и думал. Значит, мама прошла этим же путем. Значит, мы идем с тобой одной дорогой, мама? Справилась ты – значит, справлюсь и я? Как же хотелось в это верить…

Или, может быть, сначала поговорить с Таней? Нет. К Тане надо приходить уже с вариантом решения проблемы, а его у Ильи нет. Зато у него есть семья. Мать, отец, жена. И еще не рожденная сестра. И еще Ваня. Вот ради них он обязан сделать все возможное, чтобы выбраться.

Значит, мама, я должен прийти к тебе со своей бедой. Как когда-то в детстве.

Жди меня, мама. Я приду.

* * *

Илья Юльевич домой вернулся с пирожными. Не мог же он прийти с пустыми руками после посещения кофейни. Хотя мысли его были заняты совсем не десертами.

Юня… Юня смотрел на него внимательно и слушал тоже внимательно. Илья понимал, насколько хрупко сейчас все внутри сына, хотя тот, как настоящий человек с выдержкой, изо всех сил пытался этого не показывать.

Сильный мальчик. Гордость и боль за сына. Одновременно. Но они справятся. Почему-то Илья был в этом уверен. Если тогда справился с Май, то и сейчас обязательно.

Он ехал домой, прокручивал в памяти только что закончившуюся беседу и решал: рассказывать о встрече жене или нет. Май лишние волнения сейчас ни к чему.

К правильному решению он так и не пришел, а потом и вовсе забыл о своей дилемме. Потому что дома были гости. Профессор Самойленко собственной персоной, в бабочке и с усами, оставивший в прихожей начищенные до блеска туфли сорок пятого размера.

Это был сюрприз. Гости в их доме появлялись нечасто, и практически никогда – спонтанно. Илья услышал голоса и зашел в гостиную. Его глазам предстала чинная картина. Май в светлых брюках и просторном джемпере играла роль хозяйки, профессор что-то рассказывал густым сочным басом, на столике стояли чашки, блюдца, фарфоровый чайник, ваза с конфетами и печеньями. Кажется, купленные пирожные очень кстати.

– Добрый вечер, – поздоровался Илья. – Кажется, я угадал.

Увидев Илью, профессор подскочил с дивана и протянул руку для пожатия:

– Как хорошо, что вы пришли, Илья Юльевич!

Май осталась сидеть, но тоже протянула руку. То ли к нему, то ли к пирожным.

Илья поставил коробку на стол и пожал ее пальцы.

Печенья с вазы потеснили, выложив туда пирожные.

– Могу присоединиться к чаепитию или у вас свои музыкальные секреты? – поинтересовался Илья.

– Ты нам крайне необходим! Сейчас налью тебе чаю.

– Сиди, я все сделаю сам, – ответил он с легкой улыбкой.

Илья наполнил свою чашку и сел рядом, увидел с каким напряжением и ожиданием жена смотрит на гостя. А гость вдруг пытливо посмотрел на него – Илью, потом вздохнул и сказал:

– Не буду ходить вокруг да около. У Ильи переиграны руки.

Май рядом ахнула:

– Не может быть!

– Я совершенно уверен, – твердо сказал Самойленко. – Дело в том, что я сам такое пережил и из-за этого потерял год перед поступлением в консерваторию.

Илья вернул чашку с чаем на столик. Чаепитие отменяется. Май рядом сидела с совершенно стеклянным взглядом, зажав рот рукой и начав тихонько раскачиваться. Илья взял ее за свободную руку и аккуратно сжал пальцы. Подал знак, как всегда.

Все под контролем, не переживай.

– Что значит – переиграны руки? – спросил он у Виктора Рудольфовича.

– Если совсем упрощенно – то это нервное перенапряжение, которое не позволяет пианисту адекватно владеть своими руками для игры на инструменте. Механизм этого явления до конца так и не изучен. Иногда проблема носит чисто физиологический характер, и тогда это можно решить с медицинской помощью – массаж, физиопроцедуры, медикаменты. А иногда основная причина сидит здесь, – профессор постучал пальцем по виску.

– Ясно, – ответил Илья. И ему действительно было ясно, особенно после сегодняшней встречи с сыном. – Возможно, что у Ильи в настоящий момент период физиологического характера переходит в психологический.

Потому что такое положение дел не может не ударить по психике. И сейчас главное – не упустить, успеть. Они постараются.

– А что помогло вам? Ведь что-то помогло же? – тихо спросила Май рядом.

Профессор хмыкнул в свои великолепные усы.

– Боюсь, единого рецепта тут нет. Я, после того как понял, что не поступлю в консерваторию, сел на поезд и уехал в Сибирь строить электростанцию. Думал, угроблю руки совсем. Но ребята в стройотряде, узнав, что я пианист, не пускали меня к тяжелой работе. Вернулся в Москву весной – и оказалось, я снова могу играть. Но вряд ли, – он посмотрел на Илью, – этот рецепт подходит вашему сыну. Лучше все-таки показаться для начала хорошему неврологу.

Илья кивнул, соглашаясь.

– Он покажется.

А Май потянулась за пирожным. Правильно, девочка, стресс необходимо снимать.

Самое главное сказано, теперь уже можно осознавать случившееся, спрашивать про массажистов, упражнения, рассуждать о том, что нужен грамотный план действий. В общем, говорить все эти успокаивающие и правильные вещи под прекрасно заваренный чай. А закончился визит профессора приглашением на его грядущий юбилей. Что тоже было очень приятно.

Провожать гостя Илья вышел один, потому что Май тяжело было подниматься, так что Виктор Рудольфович поцеловал ей руку в гостиной. Май в ответ слабо улыбнулась.

В прихожей мужчины обменялись крепкими рукопожатиями.

Когда Илья вернулся в гостиную, то застал неутешительную картину. Май плакала. Слезы текли ручьями, и унять их было невозможно. Потому что это было горе.

Трагедия в жизни ребенка всегда переживается родителями как собственная. А по сути, она и есть собственная.

Май понимала сейчас Юню как никто.

Илья сел рядом, обнял Майю и пообещал, гладя ее по голове:

– Ну все, все… Мы все решим. Юня будет играть. Как только он признается себе в проблеме и придет к тебе, мы сразу же начнем действовать. У нас все получится.

– Ты не понимаешь… – Май хлюпала у него на плече. – Хотя нет, ты понимаешь…

Она продолжала тихонько плакать, а он продолжал ее утешать:

– Я тебе обещаю, мы справимся, надо только чуть-чуть подождать.

Надо только, чтобы Юня пришел и открылся.

Ты уж не затягивай с этим, сын. Мы не должны опоздать.

И тут Май дали сигнал прекращать лить слезы. Дочь, которая вела себя до этого смирно, вдруг развоевалась и начала бить пяткой в живот. Эту пятку отчетливо увидели и Май, и Илья. Они смотрели на выпуклый живот под тонким трикотажем и пытались понять, что им тут транслируют. Кажется, дочь решила, что про нее в свете сегодняшних новостей просто забыли.

– Мне кажется, она будет ревнивой, – задумчиво проговорил Илья.

Май вздохнула и потянулась к очередному пирожному, а Илья положил свою руку на округлый живот. Ребенок, почувствовав прикосновение, успокоился.

– И будет такая же сладкоежка, как ты.

* * *

Эфир на радио проходил весело и легко. А всему причиной – вчерашний вечер. Вчера Илья вернулся домой почти прежний. Он принес красивую коробку с пирожными, перевязанную лентой, торжественно вручил ее Тане, обнял крепко-крепко и сказал:

– Тебе подарок от поклонника.

– И как же имя поклонника? – игриво поинтересовалась Таня, надеясь услышать в ответ «я».

Но ошиблась.

– Илья Королёв, – ответил муж и добавил после паузы: – Если точнее – Илья Юльевич Королёв.

Вот так сюрприз! И щекам мгновенно стало жарко. Общение со свекром было пусть добрым и искренним, но близким его назвать все же трудно. В очередной раз пришло осознание, что Таню в семью приняли.

Когда Илья разжал руки, Таня села с нарядной коробкой на стул и сказала:

– Спасибо.

– Отец тебе очень благоволит, – Илья подошел сзади, обнял ее за плечи и уткнулся подбородком в макушку. – Мы встречались по делам в кофейне, и отец сказал, что здесь очень вкусные пирожные и я должен привезти их тебе, – а потом прижался к макушке щекой. – Если тебе понравится, мы туда обязательно сходим.

Перспектива кофейни Таню тоже вдохновила, как и голос мужа. В нем впервые за долгое время не было едва уловимой, но отчетливо чувствовавшейся напряженности. И Таня ощутила себя абсолютно счастливой. Значит, что-то незримо поменялось, значит, есть надежда, значит – все будет хорошо.

– Тогда нам надо их обязательно продегустировать, – сказала она.

И была дегустация под ароматный свежезаваренный чай, и вердикт – посетить кофейню, и неторопливое занятие любовью после дегустации. В любви в тот вечер не было ни надрыва, ни скрытой боли, только наслаждение. Одно сплошное наслаждение. Этого оказалось достаточно, чтобы вернуться в состояние трехмесячной давности – состояние веры в собственные силы, надежды на будущее и чувства огромной-огромной любви.

Так что эфир на следующий день полностью отражал настроение Тани. Она шутила со слушателями, подтрунивала над Женечкой и сделала комплимент новым модным ботинкам Клары Коралловой.

А после эфира, послав Женечке воздушный поцелуй, Таня легко сбежала с лестницы и направилась на стоянку, где ждал ее любимый байк. На улице было холодно и ветрено, время для мотоциклов подходило к концу. Еще немного, и поставит Таня своего железного коня на зимовку. Впрочем, это не повод для грусти. Она снова вспомнила вчерашний вечер, а потом другой – в гостях и, приняв решение, набрала номер свекрови.

– Танюша, здравствуй, – ответила ей в трубку Майя Михайловна.

Голос был бодрый, но легкое пыхтение чувствовалось отлично. Все же свекровь – героическая женщина. Интересно, как Тане дастся беременность? Впрочем, об этом мы пока не думаем, мы думаем о другом.

– Добрый день, Майя Михайловна. Удобно говорить?

– Вполне, – глубокий вдох, выдох, и голос уже звучит спокойно. – Как у вас дела? Как настроение?

– У нас… мне кажется, лучше. – Таня повернулась в поисках подходящего предмета, подошла к дереву и на всякий случай постучала по шероховатому стволу. – Майя Михайловна, когда мы были у вас в гостях, я видела журнал. Не могли бы вы его дать почитать? – и торопливо добавила: – Я верну!

Свекровь рассмеялась:

– Забирай. Я его все равно уже весь от корки до корки изучила. Да и скоро… не до него будет.

– Когда можно к вам подъехать?

– Можно вот прямо сейчас. Я гуляю, но через полчаса буду дома.

Как удачно!

– Тогда я выезжаю.

Дорога не заняла много времени. Мотоцикл удобен тем, что он маневренное транспортное средство, поэтому часто избегает традиционных столичных пробок. Шлем и лобовое стекло защищают от ветра, но все же то, что на дворе не май месяц, Таня чувствовала. Последние деньки сезона…