Читать книгу "Кот, Осел и… Маша"

Илья вытащил руку из кармана пальто и протянул Тане ключ.

– Поздравляю с днем пианиста.

К широко распахнутым глазам присоединились приоткрытые идеальным овалом женские губы.

– Это ты… не себе?

Из нас двоих, милая, белье желтого цвета носишь ты.

Илья вложил ключ в Танину ладонь и сжал ее пальцы своими.

– Она твоя.

Таня молчала. Молчала так долго, что Илья решил, что он снова перебрал с креативом. Напугать вряд ли напугал, а вот… Ну, не обидел же?

– Совсем моя? – наконец отреагировала Таня. Голос ее был сиплый. А вопрос… вопрос был детский. Она словно не верила. Танюша, ты не веришь, что муж может подарить тебе машину? Надо сказать спасибо твоему свекру – надоумил. Он сжал крепче ее пальцы.

– Абсолютно.

Таня наконец сама сжала ключи, словно принимая. И медленно пошла вокруг машины. Так, словно «мерседес» был каким-то диковинным зверем. Что-то было в этом обходе от первой встречи Тани с Модестом Ильичом – старшим. Совершив круг почета, Таня снова подошла к Илье. Глаза ее по-прежнему оставались распахнутыми и изумленными.

– Наверное, это день пианиста и его жены.

А вот голос почти снова ее, Танин. Владение голосом – это азы ее профессии.

– Пианист очень надеется, что жена прокатит его в честь праздника, – Илья потянул на себя ручку водительской двери. – Прошу.

– Я?! – Только что широко распахнутые, Танины глаза теперь оказались зажмуренными. Она так простояла несколько секунд – закрыв глаза, у открытой двери «мерседеса». А потом глаза открыла и решительно кивнула: – Поехали!

Илья едва сдержал улыбку, чтобы не нарушить торжественность момента. Вот это его девочка!

Его девочка ехала осторожно, старательно и внимательно – как прилежная ученица на экзамене по вождению. Но Илья видел, как начинают гореть восторгом ее глаза. И Илье все сложнее было не улыбаться. Он все-таки очень надеялся, что подарок Тане понравится.

– А куда мы едем? – спросила Таня минут через двадцать. Судя по голосу, за рулем она освоилась. А судя по маршруту движения, неосознанно выбрала курс домой. Но у Ильи были другие планы.

– Мы едем праздновать день пианиста.

Он достал телефон, продиктовал навигатору адрес и закрепил мобильный на подставке.

– Через двести метров на светофоре поверните направо, – произнес приятный женский голос.

Таня бросила на экран заинтересованный взгляд, а потом сосредоточилась на управлении машиной, четко выполняя команды навигатора. И через полчаса желтый «мерседес» аккуратно припарковался возле кофейни.

Таня заглушила двигатель и шумно выдохнула.

– Я это сделала.

– Ты молодец. У тебя прекрасно получилось.

Таня обернулась к нему. Кажется, она ждала еще каких-то слов. Но явно не тех, что он собирался ей сказать.

Илья протянул руку и накрыл своей ладонью Танины пальцы на руле. Они слегка дрожали.

– Скажи, ты будешь меня любить, если я перестану быть пианистом?

– Конечно.

Паузы между вопросом и ответом не было. Совсем. Одно перетекло в другое. Уверенно. И так же уверенно Таня добавила:

– Но… ты не сможешь быть не пианистом.

Она его слишком хорошо знает. Она его слишком хорошо понимает. Как он мог сомневаться, как?!

Совершенно вдруг успокоившись, Илья ровно произнес:

– Это не только от меня зависит. У меня появились определенные проблемы… вот с этим, – он поднял с руля руку. – И решаю здесь не я.

* * *

Таня смотрела на поднятую руку.

Все потрясения сегодняшнего дня – желтый «мерседес» в подарок и последующий тест-драйв по московским улицам – ушли. Будто это было вчера. И уже не так важно.

А вот этот вопрос: «Ты будешь меня любить, если я перестану быть пианистом?»… вопрос остался.

Как ты мог подумать, что я люблю тебя только за это?

Да, я влюбилась в исполняемую тобой музыку, но ведь этого мало для жизни вдвоем, правда?

Ради того, чтобы услышать музыку, можно сходить на концерт, можно поставить запись, купить альбом.

И это не имеет ничего общего с любовью. С той любовью, которая людей связывает и направляет, заставляет идти вместе рука об руку, день за днем.

Таня смотрела на поднятую руку.

Она понимала, что он сказал очень важные слова и дались эти слова Илье непросто.

Не только вопрос. А еще и утверждение. Проблема с руками.

«И решаю здесь не я».

Задохнуться можно от такого признания. Не сдержаться, воскликнуть: «И как же ты теперь жить будешь? Бедный мой, бедный…»

Но нет.

Таня смотрела на поднятую руку. А потом взяла ее в свои ладони и спросила:

– Серьезные проблемы?

По возможности спокойно. Кажется, почти удалось. Голос, правда, слегка дрогнул.

– Наверное. Это скажет врач, – так же спокойно ответил Илья.

И у него голос не дрогнул. Хотя внутри, наверное… Да что там наверное! Точно. Точно все обрывалось.

Бедный мой, бедный…

Она прислонила его ладонь к своей щеке:

– Мы справимся.

Он погладил ее щеку пальцами:

– Если у пианиста есть жена – он обязан справиться.

Таня улыбнулась. В голосе Ильи прозвучала уверенность. И он вел себя совсем не так, как в Америке, и не так, как после возвращения домой с гастролей.

И если голос звучит так твердо… значит, они действительно справятся. Потому что вера творит чудеса.

– Отмечаем? – спросила Таня.

– Отмечаем.

Они вышли из машины и направились в кофейню. Таня не была в ней ни разу, и заведение показалось ей необычным. Может, потому, что день такой – день откровений, а может – здесь и правда была особенная атмосфера. И запах кофе умопомрачительный. Он словно обволакивал гостей, заставлял их присесть за столик и заказать чашечку.

– Здесь так… атмосферно. Мне кажется, сюда можно заходить только для того, чтобы насладиться ароматом кофе.

– А как же пирожные? – спросил с улыбкой Илья. – Они тут вкусные. Если верить моей маме. И тебе понравились.

Таня вспомнила последние принесенные мужем пирожные. Вот, значит, где делают такие десерты!

– Так они отсюда? Тогда придется возвращаться еще и из-за пирожных. Берем?

– Обязательно.

Но дело одними пирожными не ограничилось. Когда подошел официант, они заказали салаты и даже бокал шампанского для Тани. Все-таки новая машина! И день пианиста! Столько событий и поводов.

В итоге получился настоящий праздничный ужин в кофейне. И он был легкий, веселый, светлый.

Потому что все важное сказано – спрошено и отвечено.

Она будет его любить всегда.

Они вместе справятся с проблемой.

У него еще будут концерты, обязательно. Надо просто сохранить руки.

На это потребуется время.

Значит, надо научиться ждать.

Они научатся.

Все это не обговаривалось вслух. Все это подразумевалось, как само собой разумеющееся. Когда люди вместе, они не должны сомневаться друг в друге.

Проблема не исчезла, но вернулась легкость общения.

И пузырьки в шампанском ударяли в голову.

Но тост был все же кофейный.

Две белоснежные чашки коснулись боками друг друга, и Таня серьезно сказала, что несправедливо в день пианиста поднимать капучино только за пианиста и его жену.

– За достопочтенного Модеста Ильича! – торжественно провозгласила она.

– За обоих Модестов Ильичей, – поправил Илья, и Таня согласилась.

Они еще долго сидели в той кофейне, напротив друг друга, касаясь руками, переплетая пальцы. И это было так естественно – вести разговор и чувствовать друг друга.

А до дома машину вел Илья. Во-первых, Таня выпила шампанское, а во-вторых, она еще не так уверенно водила машину, на улице же было темно.

Дома праздник продолжился.

И не только привезенными с собой пирожными.

Пианиста и его жену ждал долгий упоительный праздничный секс.

* * *

Юбилей Виктора Рудольфовича вызывал у Ильи смешанные чувства. Он это событие одновременно и предвкушал, и боялся. Предвкушал – потому что профессор Самойленко занимает в его жизни такое место, которое недооценить трудно. А боялся, потому что на правах одного из любимых учеников он должен – не по протоколу даже, а по сути – выступить на концерте. А выступить Илья не мог. Но Виктор Рудольфович заявил накануне, что не включил Илью в программу. А вот его сочинения – да. Кольнувшее чувство, что его со всех сторон поддерживают, как немощного, стало уже почти привычным. И даже не обидным.

А Танины сборы на юбилей и вовсе забавляли. Букет она выбирала так, словно от этого зависело что-то очень важное. В итоге в ее руках оказались темно-бордовые розы на длинных толстых стеблях, числом по количеству лет именинника, которые Таня держала так торжественно, что Илья с усилием удерживался от улыбки.

Малый зал консерватории был переполнен. Виктор Рудольфович стоял на входе, сиял улыбкой и парадной бабочкой и принимал поздравления. Илья с Таней приостановили шаг, чтобы дождаться, когда до них дойдет очередь. Но Виктор Рудольфович сам заметил их и, широко распахнув руки, шагнул вперед. И с видимым удовольствием обнял и расцеловал их обоих. Илья ощутил, что напряжение потихоньку оставляет его. Здесь все было так привычно. И Малый зал консерватории, и экспрессивный Виктор Рудольфович. Это его дом. Это всегда будет его дом. Что бы ни случилось. А дом – это такое место, где тебя всегда поддержат.

– С юбилеем, дорогой наставник.

– Как всегда лаконичен! – расхохотался Виктор Рудольфович. А потом еще раз прижал их к себе – обеими руками. – Как же я рад видеть вас, дорогие мои!

Илья видел, как заблестели от чувств глаза Тани. Она явно собиралась тоже поздравить профессора Самойленко – только не столь лаконично, как Илья. Но им не дали.

Илья почувствовал толчок в спину и едва устоял на ногах и не толкнул стоящую рядом Таню.

– Профессор! С юбилеем! Долгих вам лет!

Рядом с профессором теперь стоял смутно знакомый человек. А сам профессор слегка ошарашенно смотрел на огромный вычурный букет в своих руках.

– Спасибо… э-э-э… коллега.

– Вы меня не помните? Андре Пожидаев! Ваш преданный ученик, вы давали мне мастер-классы, после которых я написал столько саундтреков.

Пожидаев. Точно. В памяти всплыл тот мартовский день, когда он после практики на стройке забирал Таню с интервью. А визитку маэстро Илья обронил, ай-ай-ай. Он обернулся и по Таниной улыбке понял, что и она вспомнила мсье Андре.

– А, да-да, Андрюша, конечно, помню, – пробормотал Виктор Рудольфович. А потом внезапно воодушевился: – Кстати, вам сегодня на концерте будет особенно интересно. Я буду исполнять музыку одного потрясающего молодого композитора. Просто потрясающего.

Мэтр саундтреков даже отступил назад, чуть не затоптав Илью с Таней, – они синхронно сделали тоже шаг назад. Прижал руку к груди абсолютно театральным жестом. Слова про потрясающего композитора он явно принял на свой счет.

– Профессор, мог ли я надеяться? Неужели?..

Илья понял, что еще хотя бы одна реплика в таком же духе от маэстро – и сам Илья издаст какой-нибудь совершенно неподобающий торжественности обстановки звук. Таня рядом шумно задышала через нос – похоже, у нее были аналогичные проблемы.

– Конечно! – Энтузиазм профессора только прибывал. Он вручил букет обратно Пожидаеву и потянул его за руку. – Сейчас я вас познакомлю.

Надо срочно сделать пару вдохов-выдохов и максимально серьезное лицо. Потому что через пару секунд они оказались лицом к лицу с Андре Пожидаевым.

– Илья Королёв, мой ученик. Про его исполнительский дар вы наверняка знаете, но он пишет совершенно удивительную музыку. Илюша, это Антон… то есть Андрей Пожидаев. Он тоже… в своем роде… – Виктор Рудольфович наморщил лоб, явно подыскивая подходящее слово: – Делает звук для фильмов!

Лицо все же удалось взять под контроль. Голос тоже. А вот Таня рядом по-прежнему дышала через нос.

– Рад видеть вас снова, коллега.

Илья наблюдал, как с лица Пожидаева сползает напускной восторг. Он несколько секунд смотрел на Илью, явно пытаясь вспомнить, где и когда они встречались. Потом спохватился и пожал протянутую руку. Но сказать так ничего и не смог. А рядом вдруг раздался невозмутимый голос профессионального радиодиджея.

– Здравствуйте, Андре.

* * *

Вспомнит – не вспомнит?

Было неожиданно увидеть на этом вечере гения саундтреков. И дело вовсе не в том, что музыка для кино – несерьезное занятие. Еще какое серьезное! Для кино писали Прокофьев и Шостакович. Просто Андре Пожидаев… не очень вписывался в круг приглашенных. А если учесть, что и профессор его не сразу припомнил, значит, приглашение Андре не вручали. Но он здесь как-то оказался.

Талантливый человек талантлив во всем. В том числе и в возможности попасть на любое мероприятие. Костюм его был такой же праздничный, как и букет. А заколка на галстуке с известным логотипом. Куда же без этого?

– Вы знакомы? – Виктор Рудольфович встрепенулся и внимательно переводил взгляд с Тани на Пожидаева и обратно.

– Да, я брала у Андре интервью, – мило улыбнулась она. – Получилось… любопытно.

Он ее вспомнил.

– Татьяна Тобольцева, если не ошибаюсь, – и голос такой… добрый-добрый.

Как же, Таня ведь тоже на этом вечере, да еще и рядом с юбиляром.

– Королёва, – поправила Таня Андре, – уже Королёва.

Вспомнил? Все вспомнил, по глазам видно. Заодно и Илью вспомнил. Да-да, того самого, кому когда-то покровительственно вручил визитку и музыку которого сегодня будет исполнять сам профессор.

– Виктор Рудольфович, кстати про интервью, – Таня повернулась к юбиляру, – мы с Майей Михайловной решили, что вам надо дать интервью. Мы можем сделать по-настоящему интересную передачу о жизни, музыке и учениках.

Профессор улыбнулся и развел руки:

– Ну кто я такой, чтобы спорить с вами и Майей Михайловной!

– Со мной еще можно, но с Майей Михайловной… – согласилась Таня.

И они все дружно рассмеялись, даже Андре, хотя его смех прозвучал фальшиво, потому что он не знал, кто такая Майя Михайловна, но, конечно, признаться в этом не мог.

И тут кто-то за спиной воскликнул:

– Андре Пожидаев, смотрите!

Наконец и гению саундтреков перепало внимание. Маэстро встрепенулся, подтянулся, вручил букет юбиляру во второй раз и со словами:

– Еще раз поздравляю! Не буду вам надоедать… – устремился на зов.

Через несколько секунд послышалось характерное:

– И со мной сфотографируйтесь, если можно…

– И со мной!

– А автограф можно?

Таня наклонила голову к Илье и прошептала:

– Павлин распустил хвост.

Пока они понимающе улыбались друг другу, около профессора оказался новый гость, который громогласно поприветствовал:

– Витя!

– Марк! – не менее громогласно ответил профессор.

Таня подняла голову и замерла. Потом моргнула. Ничего не изменилось. Два абсолютно одинаковых усатых человека стояли перед ней. Близнецы?!

И Витя, то есть Виктор Рудольфович, от чистого сердца вручил нарядный букет Андре своему отражению:

– Это тебе! С днем рождения!

Таня завороженно смотрела на уже двух юбиляров.

Тот, кого звали Марк и, наверное, тоже Рудольфович, внимательно и скептически посмотрел на букет, а потом поинтересовался:

– У кого ты его украл?

Впрочем, вопрос остался без ответа, потому что, подняв голову от букета, он увидел Илью, явно узнал его, обрадовался, удивился – и все это за пару секунд.

– А вы тут какими судьбами, юноша? – прозвучал вопрос.

– Я вас сейчас познакомлю! – Виктор Рудольфович схватил Илью за рукав. – Марк, это мой лучший ученик Илья Королёв.

– Да нет же, это мой лучший ученик Илья Королёв, – парировал Марк.

– Ой… – тихо вздохнула Таня и взялась за второй рукав Ильи – чтобы не упасть.

Одни потрясения. Не успели оправиться от Андре, а тут уже новое. Она взглянула на мужа. Тот стоял весь из себя серьезный, но было заметно, что держится из последних сил, чтобы не рассмеяться. Весело ему!

Конечно, все быстро разъяснилось, и вскоре уже четверо смеялись над невероятным совпадением – оба Рудольфовича являются преподавателями одного Ильи. Конечно, Таня с Ильей поздравили и второго юбиляра, а потом пришла пора пройти в зал.

Настало время праздничного концерта. И концерт был великолепен! На сцену один за другим поднимались ученики профессора, исполняя Рахманинова и Шопена, Прокофьева и Брамса.

А потом слово взял юбиляр.

– Самый дорогой подарок, который можно сделать преподавателю, – это выступления его учеников. Но сегодня я покажу вам особенный подарок. Это музыка, которую сочинил один из моих учеников, Илья Королёв. Такой подарок я получаю впервые.

После этого маэстро сел за рояль. Зал затих. Зал предвкушал, а затем внимал. Зал был покорен. И у Тани от невероятности момента, от радости, от гордости и от любви защипало в глазах. Пусть сегодня Илья не на сцене, зато его музыка звучит. И как звучит!

Конечно, после зрительских оваций Илья преподнес букет своему учителю, а когда вернулся на место, сказал Тане:

– Когда мою музыку исполняет Виктор Рудольфович, я начинаю верить, что в крайнем случае смогу все-таки стать композитором. Бетховен же писал музыку глухим.

– А что будет, когда твою музыку начнет исполнять Иня? – спросила она.

– Тогда я точно прикинусь Бетховеном.

* * *

В день юбилея профессора Самойленко Майю снедала какая-то непонятная тревога. Хотя дело, кажется, наконец тронулось с той мертвой точки неизвестности. Они поговорили с Юней, поговорили хорошо. И наметился какой-то путь. Но все же поводов для волнения оставалось предостаточно. Особенно сегодня. В день юбилея наставника сына. Сложись все иначе – Юня бы сегодня был на сцене. Сложись все иначе – и Майя сидела бы в зале и слушала сына.

Весы. И у всего есть цена.

Майя утром звонила Виктору Рудольфовичу – поздравляла с юбилеем, извинялась, что не сможет прийти. Он в ответ сказал, что все понимает, что будет сегодня сам исполнять музыку Юни. Майя едва не всплакнула от чувств. Как Юне все-таки повезло с наставником! И все сегодня пройдет хорошо. Юня не будет играть. Но его музыка будет звучать со сцены. А значит – мы выберемся к свету.

В качестве компенсации за отсутствие на концерте в честь юбилея профессора Самойленко Майя включила себе концерт Мендельсона для фортепиано и скрипки ре минор. Ей вообще очень нравились произведения для этих двух инструментов. Когда-то они играли один из таких концертов с сыном. Юня был тогда еще ребенком. Когда-нибудь они снова сыграют такой концерт – Майя пообещала себе это твердо, под переливы скрипки и хрустальный звон рояля. Время от времени, когда звучали пиано и пианиссимо, в этот дуэт вторгался третий голос. Это из-за неплотно прикрытой двери кабинета слышался разговор Ильи по телефону. Деловой разговор – несмотря на субботу. Когда это господина Королёва останавливало?

Отзвучали последние ноты. Майя, помогая себе руками и стараясь не кряхтеть, встала. Как же тяжесть эта уже измотала. Скорее бы. Когда уже?

Спустя пару минут, стоя в туалете и глядя на свои мокрые ноги, она получила ответ на этот вопрос.

Когда?

Сейчас. Сегодня.

В голове взлетел рой мыслей. Необходимо быстренько зайти в ванную, привести себя в порядок. Сумка собрана. Надо позвонить врачу. Надо…

В первую очередь надо сказать Илье.

А Илья все еще говорил по телефону. Майя аккуратно прошла в спальню, ступая влажными ногами по полу. Только упасть сейчас не хватало. Так, сумка вот она, стоит у стены. Телефон… телефон в гостиной. Нет, сначала переодеться.

В процессе переодевания в спальню заглянул Илья.

– Мне нужно будет отъехать ненадолго… – начал он и замолчал, разглядывая Майю в шортах и майке из плотного поддерживающего трикотажа. – А ты далеко собралась?

Майя посмотрела на штаны для беременных, которые держала в руках. Неужели она когда-нибудь снова будет носить что-то, не напоминающее парашют? И тяжело осела на кровать. Илья смотрел на нее, ожидая ответа. А у Майи внезапно пересохло во рту, и она молча похлопала по кровати рядом с собой. Милый, для продолжения разговора желательно, чтобы ты сидел. Чтобы мы сидели оба.

Муж решил проявить терпение и послушание – и сел рядом. Его взгляд уперся в ее обтянутый белой майкой живот. Смотри, смотри, скоро это счастье исчезнет. Ох…

– Мы с тобой едем в клинику. За дочерью. Помоги мне надеть брюки.

– Погоди, нам же на следующей неделе на осмотр, и уже тогда назначат дату операции.

Он явно ничего не понял. Или это она не умеет говорить. К черту эти подготовительные намеки. Они ждут этого события оба, в конце концов!

– Твоя дочь решила по-своему. Вся в отца.

Осознание пришло не сразу, а когда пришло – переменило все его лицо. А потом оно снова стало собранным, взгляд – сосредоточенным.

– Ты хочешь сказать, что… началось?

– Да.

Илья резко поднялся на ноги.

– Сиди здесь.

Ну вот, наконец-то человек в своей стихии. Может действовать и отдавать распоряжения. Майя поняла, что с губ рвется нервный смешок. Она прикусила губу и смотрела, как Илья переодевается. Так быстро, будто делает это на время. Как потом помогает ей надеть брюки, подает ей трикотажную кофту – ее Майя надевает сама, потому что она с замком впереди. Как хлопает себя по карманам, проверяя телефон, ключи. Как подхватывает сумку, стоящую у стены.

В прихожей Илья сам надевает ей на ноги ботинки, подает руку, чтобы помочь встать. Все его действия демонстрируют уверенность, четкость, собранность. Лишь в глазах… в глазах таится иное.

– Готова?

– Да. Надо позвонить доктору.

– Хорошо.

Связка ключей звякнула неожиданно музыкально. А в лифте они ехали молча. И обнявшись.

В машине, пока прогревался двигатель, Илья позвонил в клинику. Майя сидела сзади и слушала, как спокойно и уверенно звучит его голос.

– Инна Максимовна, добрый день. Мы едем в клинику. У Майи начались роды. – И после паузы, во время которой ему отвечали: – Хорошо.

Машина тронулась с места. У Майи пиликнул телефон.

– Ты как? – Илья кратко взглянул на нее в зеркало заднего вида.

– Юня прислал фотографию с юбилея. Виктор Рудольфович выглядит довольным.

– Хочешь послать ему нашу в ответ?

– Разве что позже. Втроем.

Такие спокойные слова. О чем они? Они о сыне. Это важно. Но куда важнее то, что происходит сейчас. Майя много раз ездила с Ильей. Много-много раз. И сейчас она видела, как он сдерживается, чтобы не нажать сильнее на газ. Она вдруг вспомнила, как летела когда-то к нему в больницу. Тише, милый мой, тише. Тише едешь – дальше будешь.

Автомобиль уперся в хвост очереди на светофоре. Майя увидела, как сжались мужские пальцы на руле, и положила свои мужу на плечи.

– Все в порядке. Мне не двадцать, все уже не так быстро.

Илья обернулся. По-прежнему безупречный профиль – монеты можно чеканить. Еще бы взгляд не был таким… долгим. Сине-зеленым. Зеленый – цвет надежды. Синий – цвет мудрости. А мелкие всполохи паники я сделаю вид, что не заметила.

Ряд тронулся. Взгляд Ильи снова вернулся к дороге. А Майя почувствовала, как по телу прошла легкая судорога. Еще не схватка, предвестник ее. Потерпи, маленькая. Уже скоро.

В клинике их ждали. И Майю тут же увлек организационно-бюрократический водоворот во главе с медицинской сестрой – вопросы, заполнение бумаг. Врач наверняка уже в операционной. Илья был все время где-то рядом.

Но вот наконец все формальности улажены и Майю пригласили пройти дальше. Непосредственно к тому, что ее ожидало. Майя почувствовала, что волнение все-таки настигло ее. Скорее почувствовала, чем увидела, как Илья шагнул вслед за ней.

– А вы подождите здесь. У нас есть хорошее кафе, диванчики… – раздался голос сотрудницы клиники.

– Май!

Она обернулась. Его взгляд держал ее. Его взгляд говорил: «Все будет в порядке». Его взгляд кричал: «Я пойду с тобой!»

Она медленно кивнула. Да, я знаю, ты будешь со мной.

* * *

Вокруг происходила нормальная рабочая суета. Переговариваются медики, попискивают приборы, позвякивают инструменты. Анестезиолог с приятным грудным голосом интересуется у Майи самочувствием. «Хорошее», – врет она.

– Это хорошо, что хорошее, – бодро отзывается доктор.

Вот теперь ей стало страшно. Когда уже поздно бояться. Когда от нее ничего не зависит. Когда она лежит на операционном столе и уже не чувствует своего тела ниже груди. Наркоз эпидуральный, противопоказаний нет, для малышки так будет лучше. Майя, конечно, была согласна с решением врачей. Это же и в самом деле лучше – понимать, видеть, слышать происходящее. И ребенка она сразу увидит – ей пообещали, что тут же, как можно будет, приложат к груди.

А теперь это решение казалось не таким уж и верным. От тебя ничего не зависит. Ты только лежишь и слушаешь, как переговариваются медики, как звякают инструменты, как попискивают приборы. И все. И ничего.

– Начинаем.

– Ты со мной?

– Я с тобой.

Со стороны Майи ничего не поменялось. Так же попискивали приборы. Лишь разговоры стали тише. Майя пыталась вслушиваться в слова медиков, чтобы понять, как все происходит, – но поняла вдруг, что уши словно забиты ватой. И почему-то вдруг подкатила внезапная тошнота. И затряслись неконтролируемой дрожью плечи.

– Зафиксируйте мне пациентку, – раздался резкий голос хирурга.

Да Майя и сама бы зафиксировалась, но дрожь не поддается контролю. Что-то шепчет своим красивым грудным голосом анестезиолог, говорит повернуть голову, подышать медленно и через нос. Их совместными усилиями дрожь удается унять, тошнота тоже отступает.

Майя старательно дышит через нос и смотрит в белую стену напротив. И старается ни о чем не думать. Дышать. Смотреть. В какой-то момент она начинает считать, но не успевает и до десяти.

Идеальным жизнеутверждающим ля первой октавы тишину операционной взрывает крик пришедшего в мир нового человека.

Майя почувствовала, как с ней снова происходит неконтролируемое – на этот раз потекли слезы. И снова ей на помощь пришла анестезиолог, вытерла слезы, воркуя при этом, какая девочка красавица, вся в мать.

– Мать сейчас отнюдь не красавица… – пробормотала Майя.

– Да вот сами смотрите.

И на грудь ей положили невесомый и теплый сверток. Которого еще несколько минут назад не было. А теперь он есть. Она есть. Кричит, дышит. Ее дочь.

Майя видела почему-то только кусочек маленького лба и крошечную кнопку носа – остальное расплывалось. Подошедший врач-неонатолог немного помогла им – и малышка припала к материнской груди. И в этот момент все разрозненные части соединились в одно целое полотно.

Мать и дитя. Бывшие девять месяцев неделимым целым. Теперь они физически отделились – и стали еще большим целым. Майя подняла свободную от капельницы руку и осторожно положила на крошечное тельце на своей груди.

Добро пожаловать в новый дом, доченька.

* * *

Телефон зазвонил, когда он курил во дворе больницы. Сигарету за сигаретой. Звонок показался вестником. Хорошего? Плохого? Почему-то Илья Юльевич был уверен, что это врач, но оказалось – потенциальный партнер, с которым они договорились встретиться полчаса назад, и он ждал в назначенном месте, то есть в одном из ресторанов, а Илья вообще забыл о том, что обещал подъехать. Пришлось извиняться, откладывать встречу… Честно говоря, он через пять минут после разговора вообще не помнил, что говорил.

В ноябре долго стоять на улице холодно, зато освежает. Голову освежает. Как там все проходит? Илье сказали ждать, вот он ждет. Курит, дышит, следит за временем. Оно ползет.

Через четверть часа Илья вернулся в здание, выпил в буфете горячего чаю и поднялся в, как он его назвал, «зал ожидания». Там были большие окна, плазменный телевизор и диванчики. Илья смотрел на мелькавшие на экране кадры – показывали новости – и не мог на них сосредоточиться.

Что там в операционной? Как все проходит? Врач сказал, что операция недолгая, а между тем… Сколько он здесь стоит? Час? Но ведь это недолго.

Инна Максимовна вышла в тот момент, когда Илья заставил себя сфокусироваться на происходящем на экране. Брали интервью у какого-то режиссера, тот пространно рассуждал о судьбах России с позиции русской интеллигенции.

Дородная Инна Максимовна вошла энергичным шагом, и Илья моментально забыл и про режиссера, и про судьбы России. Он ждал, что скажет врач.

– Девочка – три сто, пятьдесят сантиметров, девять баллов. Поздравляю! Обе девушки чувствуют себя хорошо, – отрапортовала Инна Максимовна бодрым голосом.

– Точно все хорошо? – спросил Илья, внимательно вглядываясь в ее лицо, ища доказательство сказанным словам.

– Абсолютно, – кивнула она уверенно.

И вот тогда напряжение стало отпускать, напряжение, напоминавшее огромную бетонную плиту, которую он почти физически ощущал на своих плечах. Если честно, Илья не запомнил ни вес, ни рост. Главное, обе живы, обе в порядке. Все остальное сейчас неважно. И ноги вдруг перестали держать. Захотелось присесть, но вместо этого он на секунду прикрыл глаза. Все хорошо. Выдыхай.

– Я… могу их видеть?

Инна Максимовна посмотрела на Илью поверх очков.

– Прошу за мной.

Она вывела его в коридор, потом заглянула по дороге в кабинет:

– Халат дайте.

Через минуту Илья облачился в халат, и путь продолжился. Коридор, лестница, переход, снова коридор.

Сердце с каждым шагом билось сильней. Сейчас, уже совсем скоро, он увидит…

Он увидел.

Повинуясь распоряжению доктора, медсестра поднесла к стеклу крошечного, только что рожденного человечка в розовом чепчике. Дочь. Его дочь. Руки сами непроизвольно тянулись к стеклу, хотелось ее взять, ощутить вес этого нового существа, без которого жизнь, его жизнь, теперь невозможна. Он засунул руки в карманы халата. Стоял и смотрел.