Читать книгу "Кот, Осел и… Маша"

* * *

Полные неподдельной, уже не таимой тревоги глаза жены – это то, что способно привести в чувство. Не пугай любимую женщину, Илья Королёв, чему тебя отец учил? Ну, конечно, этому прямо так не учил. Но решать свои проблемы самостоятельно и не втягивать в них свою женщину – это азы жизненного кредо мужчин Королёвых. Знать бы еще только, что это за проблемы такие…

Ладно, будет день – будет и пища. Или проблемы. Или что-нибудь еще. Что-то – да будет. А сегодня – концерт. Привычное состояние отрешенности от мира, погружение в свой собственный мир, где есть только он и музыка, – это состояние никак не приходило. Вместо этого в голову лезло какое-то суетливое, сиюминутное, бытовое. Внимание постоянно ускользало на какие-то посторонние предметы, и его усилием воли приходилось стягивать обратно. К концерту. К Рахманинову. К Карнеги-холлу.

Только приехав в концертный зал, Илья смог наконец сконцентрировать внимание. И даже, похоже, убедил в этом Таню. Хотя бы немного.

Рахманинов вдруг стал чужим. Незнакомцем. Тем, кто говорит на чужом для Ильи языке. Тем, кто не понимает, что говорит ему Илья. Но самым страшным было не это. А какая-то совершенно дикая, необъяснимая усталость. Опустошенность. Вымотанность. Это чувство было знакомо Илье, это неизбежная плата, входной билет в его искусство.

Но чтобы так сильно – впервые. Когда темные точки перед глазами. Ноги едва держат, и каждый поклон – с приступом головокружения. И рук просто не поднять. Да, вот руки…

За кулисами он жадно пил воду, дышал, как выброшенная на берег рыба. И осознавал тот факт, что выйти на бис просто не сможет. Нечем играть. Внутри пустота. И рук не поднять, их как будто нет. В одном из упражнений для спины, что регулярно делал Илья, при разведении рук и раскрытии грудного отдела рекомендовалось представлять, что руки огромные, длинные, простираются до горизонта. Илье почему-то легко это представлялось. А сейчас представлять ничего не надо было. Рук не было. Вместо них была пустота – пугающая и почему-то горячая.

«Ты уже решил, что будешь играть на бис?»

Танин вопрос казался теперь пророческим. Да, кто-то очень хреновый Нострадамус. «Кампанеллу» сын скрипачки сейчас точно не сыграет. Да ничего не сыграет.

Мимо него, дежурно улыбаясь, прошел конферансье, направляясь на сцену. Программа бисов – а Илья с ужасом осознал, что их запланировано два, – была согласована заранее. Он протянул руку, которой нет, останавливая сотрудника Карнеги-холла.

Не сыграет Илья сейчас «Кампанеллу». Не сыграет. Ничего не сыграет. Как же стыдно.

Разве что…

– Второго биса не будет. И я заменяю «Кампанеллу» на другое произведение.

Конферансье кивнул. Спустя несколько секунд Илья услышал его голос, объявляющий:

– Ференц Лист. «Грезы любви».

В четыре руки. Пожалуйста.

* * *

Раньше такое положение женщины называли – быть в тягости. Воистину, велик и могуч русский язык, потому что точнее – не скажешь. Именно в тягости. Тяжелое все – живот, казавшийся просто огромным, ноги, которыми временами Майя едва переступала. И голова была тяжелая. Думалось в последнее время с трудом, и в основном на бытовые темы.

Скорее бы уже, скорее.

Майя осознавала, что после рождения ребенка начнутся другие сложности, но рассчитывала, что хотя бы телу после родов станет легче. Хотя ни о каких родах речи, конечно, не шло. Учитывая ее возраст, Майе было назначено кесарево сечение. Майе за всю жизнь не сделали ни одной операции, даже зубы не удаляли. Как все пройдет?

Грядущая операция ее серьезно беспокоила. Но, впрочем, волноваться Майя уже порядком устала. Как-нибудь. С Божьей, как говорят, помощью. И высокопрофессиональной медицинской. И мужа своими волнениями пугать нельзя, он и так весь на нерве. Поэтому сегодня они волноваться не будут, они будут смотреть выступление сына – старшего сына! – в Карнеги-холле, несмотря на глубокую ночь. Между Москвой и Нью-Йорком – восемь часов разницы во времени. Но пропустить прямую трансляцию они никак не могли. Майя выудила из тарелки последний, невозможно скользкий ломтик хурмы, отправила его в рот и облизала пальцы.

Единственный человек, который мог бы попенять сорокашестилетней преподавательнице консерватории на такое пренебрежение хорошими манерами, был занят настраиванием телевизора. Прямая трансляция должна вот-вот начаться.

На экране показался концертный зал, сцена, одинокий рояль на ней.

– Готово, – прокомментировал Илья очевидное, вставая. Не без усилия. Двое молодых родителей! Что отец будущий, что мать на ноги встают не без труда. Ладно. Минутка черного юмора завершена. Майя убрала тарелку на стеклянный столик и приглашающим жестом похлопала по дивану. У нее были захватнические планы на мужа – она уже решила, как устроит на нем ногу. А то и обе. Все меняется со временем. С возрастом. Но в его объятиях по-прежнему отступают все тревоги.

Илья сел рядом, протянул Майе очки. Ее очки. Конечно, она про них забыла, а он – нет. Илья никогда ничего не забывает. Устроив очки на носу, ногу на бедре мужа, а голову на его плече, Майя приготовилась наслаждаться Рахманиновым.

К концу концерта она сидела на диване ровно, выпрямив спину, поджав под себя ноги по-турецки и накручивая на пальцы край домашней футболки. Насладиться Рахманиновым не получилось.

Не было Рахманинова.

Нет, исполнение было технически безупречным. Но абсолютно пустым. Майя напряженно всматривалась в вышедшего на бис сына, не замечая, как хмурится лоб.

Зазвучал Лист. Эталонный. Безупречный. Не тот.

– Он планировал играть на бис «Кампанеллу», – Майя сняла с носа очки и принялась грызть дужки.

За эту привычку преподавательнице консерватории периодически доставалось – от мужа. Но не сегодня.

– Он тебе об этом говорил? – Рука Ильи легла ей на поясницу и принялась аккуратно массировать.

– Да, – Майя смотрела в пустой темный экран. – И он очень бледный. Похоже, Юня таки схватил простуду.

Других объяснений увиденному не было. Или они с Таней поссорились? Хотя рановато им ссориться. Впрочем, для этого никогда не бывает подходящего времени. Размолвки случаются у всех. Или все же заболел? Не мог ее сын без веской причины играть так. Никак.

– Это так важно, что он сменил «Кампанеллу»? – после паузы негромко спросил муж.

Да как тебе ответить, родной? Я не знаю.

– Нет, не важно, – вслух ответила Майя. – «Грезы любви» – прекрасный вариант. Помнишь, он играл их вместе с бабушкой Тани на свадьбе?

– Конечно, – Илья слегка улыбнулся и встал на ноги. – Уже поздно… или рано… в общем, пора спать.

– Надо будет завтра на свежую голову написать Тане, – Майя вложила свою руку в протянутую ладонь.

Услышанное сегодня не отпускало. Но совершенно не в том смысле, какого можно было ожидать.

– Напишешь, – Илья помог Майе встать и придержал за спину, когда она охнула, поднявшись. Ноги ужасно затекли.

В постели Майя долго не могла уснуть, несколько раз тяжело поворачивалась с боку на бок. Что же там у Илюши случилось? Размолвка с Таней? Недомогание? Может быть, мальчик просто устал? У него такой плотный график. Впрочем, раньше он справлялся с этой нагрузкой без труда. Но…

Ах, если бы голова не была такой тяжелой! Ох, скорее бы завтра.

Когда она в очередной раз не без труда перевернула себя и свой живот-дирижабль, Илья придвинулся к ней и крепко поцеловал в свое любимое место – в макушку. Это оказало действие как самое хорошее снотворное, и Майя наконец заснула.

Глава 2

Лист на бис был прекрасен.

Май

На концерте все было так и вместе с тем – не так. Таня не являлась высококлассным специалистом в музыке, но на сцене играл ее муж. И слушала Таня сердцем. А сердце стучало: «что-то-случилось-что-то-сломалось».

Но что? Что случилось? Что сломалось?

И почему не «Кампанелла»? «Грезы любви» были прекрасны, без сомнения. Только вот такой педант, как Илья, не станет с ходу менять программу без причины.

После концерта Таня сдерживала шаг, чтобы не бежать за кулисы, заставляла себя идти и улыбаться сотрудникам, которые величали ее «миссис Королёф».

А Илья там, в гримерной, был очень подавлен, глотнул воды, оттер лоб, когда же увидел Таню – шагнул навстречу – обнял.

Что-то случилось. Что-то сломалось.

Таня не стала спрашивать – что именно. Только прижала его к себе, подавляя желание погладить по голове и сказать: «Все хорошо, все закончилось, все позади».

Так говорят ребенку после уколов.

– Как твое горло? – вопрос прозвучал тихо и чуть напряженно.

– Мое прекрасно, – ответила она и поцеловала Илью в щеку. – В отель?

– Да.

– Поехали, – и поцеловала его еще раз, в губы.

В дороге они молчали. Такое одно общее молчание на двоих. И поворотник на светофоре выбивал: «Что-то случилось. Что-то сломалось».

Вернувшись в номер, Илья сразу же ушел в ванную. Таня не мешала. Она медленно переоделась, натянув на себя легкий халатик, сняла украшения, села на край кровати – слушала звук льющейся воды за стенкой. Потом вода литься перестала, а Илья все не появлялся.

Стрелки на часах отсчитывали минуты. Пять, десять, пятнадцать… Таня сидела в тишине. Брала телефон, рассеянно листала ленту соцсети, откладывала телефон, смотрела в окно, щелкала выключателем от прикроватного светильника.

А потом поднялась и пошла в ванную.

Открыла дверь, просунула голову в проем и, увидев Илью по горло в наполненной ванне с пеной, спросила:

– Ты решил стать рыбой?

– Хорошо, хоть не русалкой. Знобит что-то, никак не мог согреться. Уже выхожу.

Таня вошла внутрь, приблизилась к ванне, потрогала воду – и правда горячая. Может, он заболел?

– Не задерживайте очередь, Илья Ильич. Я следующая, – и поцеловала в нос.

Она говорила и вела себя осторожно, боясь сделать ошибку. Потому что что-то случилось и что-то сломалось. И доламывать Таня не хотела.

А Илья потянул ее на себя со словами:

– Ну раз ты следующая…

И оба оказались в ванне, расплескав на пол воду.

У него был стресс. Таня чувствовала состояние мужа каждой своей клеточкой. Он цеплялся за нее, жадно целуя, пытаясь раздеть в тесной ванне, прижимал к себе.

Таня понимала, что так дело не пойдет.

– Не здесь, – шептала она между поцелуями. И не так. – Пойдем в комнату.

Он искал утешения. Страстный, порывистый, жадный. И она отдавала ему себя, откликаясь в этой темной комнате, свет в которую проникал через открытую дверь ванной.

Все будет хорошо. Все для тебя…

Его пальцы путались в ее волосах, ее губы жадно отвечали на его поцелуи, ноги переплелись на его пояснице и – бери!

Всю.

– Я люблю тебя, – прошептал он, когда они пришли в себя и уже могли говорить.

– И я тебя люблю.

После этого они не сказали друг другу ни слова. Просто лежали в обнимку, и Илья целовал ее плечо, шею, ключицу, а потом заснул. Таня же продолжала лежать, слушала дыхание, смотрела на темный потолок, думала о том, что надо бы подняться и выключить свет в ванной. И не поднялась – не хотела разнимать обнимавшие ее руки.

Что случилось, Илья? Ты мне расскажешь?

Он, конечно, не рассказал. Утром Илья был немного задумчивый, но обычный. Такой, как всегда. Таня всматривалась в него, но не могла найти никаких тревожных признаков. Завтракали они оба с аппетитом – яичница, булочки, кофе, разговаривали о том, что надо не опоздать в аэропорт и что уже хочется домой.

Может, она себе придумала что-то страшное? Нафантазировала? А это просто неудачное выступление. Со всеми бывает. Даже с самыми-самыми.

Выдыхай, Татьяна, привыкай.

Ты же хотела быть женой этого гения? Теперь учись.

После завтрака они быстро собрали вещи и спустились вниз. Такси уже ждало.

На выходе лучезарный метрдотель поблагодарил за выбор именно этого отеля, пожелал хорошего пути и сказал, что уже прочитал в Сети статью о вчерашнем грандиозном концерте маэстро. Сам он меломан, но попасть не смог, зато племянница сидела в зале и была потрясена исполнительским искусством.

Танина легкая улыбка оказалась вдруг приклеенной. Она вспомнила вчерашний вечер, и тревога вернулась. А Илья рядом был спокоен, вежливо выслушивая дифирамбы.

Метрдотель попросил для племянницы автограф. Илья слегка кашлянул, едва заметно вздохнул и, спросив имя племянницы, расписался на протянутом листе бумаги.

Таня рядом не дышала. Страхи возвращались. Но потом Илья повернулся к ней, улыбнулся, привычно переплел пальцы, и сердце стало биться в обычном ритме.

Учись, Таня, бороться с фантазиями.

Они ехали в такси, Таня прощалась с Нью-Йорком. Многие говорили, что не влюбиться в этот город невозможно. У него своя аура, своя атмосфера. Наверное, в другой приезд Таня непременно влюбилась бы, но сейчас она была рада уехать.

Она обещала написать маме про концерт. Вчера было не до этого. Пока такси стояло в пробке, Таня вынула телефон и увидела сообщение от свекрови.

Майя Михайловна: Вы здоровы?

Таня задумалась. Странный вопрос.

Таня: Да.

Майя Михайловна: Настроение как?

Та-а-ак…

Таня: Все нормально. Скоро вылетаем. Соскучились по Москве. Как ваши дела?

Майя Михайловна: Мы тоже соскучились. У нас все в порядке. Ждем вас в гости по возвращении.

Таня: Скоро будем!

Потом она отправила пару фотографий маме, написала, что едут в аэропорт, и спрятала телефон в сумку.

Илья рядом посмотрел на Таню, слегка улыбнулся. Таня улыбнулась ему в ответ.

Пора домой. Дома все будет хорошо.

* * *

Последним ушел на работу папа. Предварительно стукнув к ней в дверь.

– Вставай, засоня! Яйца на завтрак я отварил.

Яна лишь натянула на голову одеяло. Ей сегодня в институт только к двенадцати! Полежала под одеялом, а когда хлопнула входная дверь – сдернула вниз. Все равно уже не уснет.

И Яна опустила ноги с постели. Утро покатилось привычным чередом – гимнастика, душ, завтрак. Гимнастика – не блажь и не мода. А потому что кукольный артист работает телом – этому их учили одному из первых. Именно так, не только руками – всем телом. Такой вот парадокс. Яна приняла эту науку всерьез.

А потом она с чувством завтракала, щурясь на неяркое осеннее солнце. И бутерброд был вкусным, и кофе – очень. А потом Яна взглянула на телефон, лежащий на углу стола, – и вздохнула.

Ваня ей не писал. Он даже номер телефона ее не взял. Проводил зачем-то, а потом исчез.

А хотел бы – нашел. Сейчас человека, у которого есть аккаунты в соцсетях, найти – раз плюнуть. Да ты только намекни – этот пресловутый искусственный интеллект его сам тебе подсунет. Если этот человек есть в интернете. Яна – была. Почти во всех популярных соцсетях и мессенджерах, без этого сейчас никак. Представить, что Ваня игнорировал этот аспект жизни, – тоже сложно. Да, в конце концов, она ему сказала, что в большом кукольном театре работает, их в Москве не сто и даже не двадцать! И ее фамилия уже указана на афише, опубликованной на сайте, – чем Яна невероятно гордилась. Как раз напротив слова «Осел» значилась ее фамилия.

У Вани достаточно информации, чтобы найти ее. Он мог бы спросить ее номер телефона. Еще раз. А ты дала бы его? Яна теперь и не знала. Иногда ей казалась, что да. А иногда – что нет. Оказывается, та обида так и не отболела. Да, перестала быть такой жгучей. Но влюбиться в парня, который читает тебе стихи, посвященные другой женщине, – это только она так смогла.

Яна резко встала, отодвинув табурет. Глупости. Все это глупости. И ничего она не влюбилась. Ну разве что совсем чуть-чуть… И это пройдет. Непременно пройдет.

Когда-то же должно, в конце концов, пройти!

Дома вдруг стало как-то неуютно, и Яна решила пораньше поехать в институт. Там всегда есть чем заняться. В библиотеку хотела зайти, там много интересных книг, в которых можно найти то, что не прочтешь в интернете – каким бы безграничным и многообразным он ни был.

Яна покосилась на телефон. Нет, и сама искать Ванины аккаунты она тоже не будет. Даже у кукольных актеров, которые всю жизнь за ширмой, есть гордость. И Яна нахлобучила на макушку шапку. Ту самую, которой когда-то делилась с Ваней.

* * *

Московская жизнь приняла Ваню в свои объятия. Он опоздал к началу учебного года, а это значит – надо сдавать хвосты по контрольным и самостоятельным, чтобы не отчислили. Надо узнать новости, пообщаться с друзьями, побывать на паре-тройке тусовок. В общем, дел невпроворот. Только радости маловато. И тусовки показались вдруг пустым времяпровождением, и девочки неинтересными.

Когда ты стал так придирчиво относиться к девочкам, Ваня? Стройные ноги, хорошая фигура, искра в глазах – всего этого достаточно для отличного отдыха. Но…

И почему-то не выходил из головы день встречи с Яной в поезде. И ее нежелание оставить свои координаты.

Теряешь свою квалификацию, мачо.

Сначала Майя Михайловна, потом Яна…

Ребята из группы обрадовались его возвращению, начали спрашивать о возобновлении репетиций, а Ваня… Ваня стал серьезно думать о подработке. А что? Опыт риелторства имеется, показывать помещения в выходные и вечерами вполне реально. В общем, Ваня разослал свои резюме по агентствам недвижимости.

Так прошла первая неделя в Москве. А потом мама обрадовала новостью – Таня вернулась. Сестра написала ей сообщение: «Приземлились в Москве».

«Теперь все изменится, – подумал Ваня. – Теперь станет легче».

И в тот же день после занятий позвонил умнику.

– Тебе привет от профессора, – прокричал он в трубку после приветствия. – Вообще, приятно, когда не ты один в долгах.

На том конце раздался громкий заразительный смех. Как же его – друга – не хватало!

– Компания – это всегда приятно, – ответил умник, отсмеявшись. – Но я рассчитываю, что ты меня выручишь, если что.

– Какие проблемы! – Иня вдруг понял, что широко улыбается. – Уже выручил. Захватил для тебя учебник под честное слово, что не посею. Удивляюсь, как с меня расписку не взяли.

– Что с человеком делает анабасис – ему даже учебник дают теперь под честное слово! А торт с розочками тебе под честное слово не выдали?

Что означает слово «анабасис», Ваня не знал, но это привычно, надо будет при случае спросить.

– Торт только за деньги. В общем, когда увидимся, гений?

– Приезжай вечером, отличник.

– Жди!

На этой радостной ноте разговор закончился, и жизнь заиграла красками. Следующий звонок был сделан сестре с радостной вестью о предстоящем визите.

– Так что с тебя ужин!

– Не получится, – парировала Таня. – Я с корабля на бал. У меня сегодня вечерний эфир, так что придется вам как-нибудь самим позаботиться о пропитании.

Да, с ужином получилась подстава, зато на горизонте замаячил мальчишник. И это не так уж и плохо, поэтому, направляясь в гости, Ваня прихватил с собой не только редкий учебник от профессора Самойленко, но и достаточное количество пива. Помнится, в прошлый раз умнику понравилось.

– Это тебе! – вручил Ваня учебник хозяину квартиры, переступив порог. – Это тоже… нам! – протянул пиво.

– Это тебе! – Илья нахлобучил ему на голову бейсболку.

С Малером! Таким же, как на монете. Теперь Ваня о Малере знал почти все. Осталось только книгу про него купить в серии ЖЗЛ.

Умник был в домашнем, никаких рубашек-костюмов, и вид имел улыбчиво-оживленный. Тоже, наверное, соскучился. Но, как серьезные ребята, они признаться в этом друг другу не могли, поэтому Ваня деловито поинтересовался:

– Поесть есть? Я голодный.

Илья в ответ картинно закатил глаза:

– И почему я не удивлен?

Оба последовали в направлении кухни. Иня по дороге задержался в ванной вымыть руки. Когда он присоединился к другу, из холодильника были выужены колбаса, сыр, овощи и макароны. Эх… не пьют в этом доме пива. Не держат здесь таранку и сушеных крабов.

Зато нашелся соленый арахис. И даже два пивных стакана. Прогресс налицо!

В общем, устроились, разлили пиво по стаканам и даже «за встречу на родной земле» выпили. Заели макаронами с колбасой. Никакой культуры распития пива. Но вкусно.

– Ну, рассказывай, – скомандовал умник, поставив локти на стол.

А что рассказывать? Про неудачи не хотелось. А Яна, абсолютно точно, была неудачей. Хотя рассказать о ней так и подмывало. Но мужская гордость не позволяла раскрыть душу. Не хотелось рассказывать про то, как ему на самом деле хреново и одиноко. Эх… И как же Ваня практически счастлив сидеть сейчас здесь, знать, что есть место, куда всегда можно прийти, даже если не вовремя.

– А что рассказывать? – Ваня уминал макароны. – Летом работал, сейчас вот приехал доучиваться. А вообще, рад, что вы вернулись. Рассказывай, как семейная жизнь.

– Семейная жизнь прекрасно. Категорически рекомендую. А кем ты работал летом?

– Риелтором.

– О! – кажется, удалось умника удивить, он даже глаза округлил. – Практика не прошла даром? Ты молодец!

– Да уж-ж-ж…

Вспоминать про практику не хотелось. Ему вообще хотелось забыть про тот отрезок жизни. Но не забывалось. Как она там? Все хорошо? Может, спросить? Нет, не будет. Ни к чему.

Иня залпом допил остатки пива в стакане и налил еще.

– Ну, а как твои гастроли?

– Гастроли как гастроли, – Илья пожал плечами. – Ничего необычного. Кроме того, что Таня впервые была в Нью-Йорке.

– Представляю, – протянул Ваня.

Он бы тоже хотел побывать в Нью-Йорке. Там, наверное, офигенно. Но спросил Ваня не про Нью-Йорк.

– Когда ближайший концерт в Москве? У тебя новая поклонница. Бабуля стала настоящей фанаткой.

– Если в зале будет Идея Ивановна, – улыбнулся Илья, – надо программу готовить особенно тщательно.

А потом вдруг перестал улыбаться и отхватил пива не хуже Вани – залпом и до дна. Это что-то новенькое. И что-то явно не очень радостное. Трудности, брат? Понимаю. У меня у самого…

Ваня разлил остатки по бокалам.

– Знаешь, жизнь такая штука, то вроде все круто, то потом все разваливается и ждешь, когда снова станет нормально, а потом… вроде все нормально, но… А, ладно. За нас! За концерт, за бабулю и… за риелторские конторы!

Таню он не дождался. Ушел в восемь. Отец написал, что у мамы поднялась температура, и просил купить по дороге лекарства.

* * *

Что-то все-таки случилось, что-то все-таки сломалось.

Таня поднималась в лифте на этаж и гадала: дома Илья или нет?

Раньше он дома бывал редко – все расписано по минутам, и, если только необходимо позаниматься в одиночестве, без надзора профессора, Илья был дома и общался с Модестом Ильичом.

После возвращения в Москву Илья бывал дома все чаще и чаще, а вот с Модестом Ильичом общался все реже и реже. Как такое может быть?

Пока лифт поднимался, сердце стучало тревожно. Эта тревожность ощущалась Таней теперь постоянно.

Хотя внешне все у них было хорошо. И любовь была такой же сильной, взаимной и искренней. Только вот жить стало… тяжелее. И дышать.

Илья был дома. Сидел перед Модестом и что-то высматривал в нотных листах. Точно так же, как и вчера. Таня ничего не понимала. Она сняла куртку, заставила себя улыбнуться и войти в гостиную.

– Привет, – поцеловала в щеку.

Илья прижался к ней и ответил:

– Я тебя ждал, не обедал.

Повинуясь порыву, Таня взъерошила волосы мужа и прошептала:

– Как маленький, – а потом добавила: – Сейчас разогрею.

Он действительно напомнил ей в этот момент ребенка – беспомощного, потерявшегося, ждущего маму. Это было что-то новое. Илья всегда казался Тане старше своего возраста. Он был сильным и цельным. Мужчиной. И вдруг…

Таня разогревала суп, резала и заправляла в тостер хлеб, мыла овощи для салата, а в голове стучало молоточками все то же: «Что-то случилось».

Но что?

Муж молчал. Делал вид, что не случилось ничего.

Послушно ел обед, расспрашивал о сегодняшнем эфире. «Для того, чтобы я не расспрашивала про его прошедший день», – подумала Таня, принимая правила игры.

Надо заполнять паузы.

– Сегодня в студию звонили исключительно воспитанные и вежливые люди, мы обсуждали бумажные и электронные книги, «за» и «против». Прогнозы для бумажных оказались неутешительные. Большинство звонивших считают, что через десять лет бумажных книг не останется.

– Театр тоже в свое время хоронили.

Потом Таня заваривала чай, а после чаепития они занимались любовью.

Любовью-терапией, неторопливой и расслабляющей.

Наверное, они бы пролежали вдвоем в постели до самого позднего вечера, но надо было вставать и собираться. Родители Ильи их ждали в гости на ужин.

Поэтому пришлось встать и начать собираться. Собирались чуть рассеянно, думая каждый о своем и об одном и том же. Надо не забыть подарки и сувениры, которые они привезли с гастролей. Таня сложила все на журнальном столике в гостиной – на видном месте.

Но так как про сувениры не думалось вовсе, то их все-таки забыли и вспомнили уже в машине, пока прогревали мотор.

– Я сейчас, – Таня открыла дверцу и вышла на улицу.

Илья смотрел вперед через лобовое стекло.

Когда через пять минут Таня вернулась, держа в руках красочный бумажный пакет с подарками, Илья сидел так же.

* * *

Майя не находила себе места. Будь это полгода назад – она не находила бы себе места в прямом смысле этого слова. И самолично бы накрыла на стол, лишь бы чем-то занять руки. Но сейчас даже это простое действие давалось с трудом. Майе сейчас все давалось с трудом. И даже делать вид, что все в порядке, – ради Ильи – было уже невозможно. Скорее бы прошли эти последние недели, оставшиеся до даты предполагаемого планового кесарева сечения. И Юня так не вовремя… что?

Она сегодня увидит своего сына и поймет – что. Должна понять.

Майя поправила идеально лежащие вилку с ножом. За спиной раздался демонстративный вздох. Муж уже два раза предлагал ей сесть и прекратить ходить, как сомнамбула, вокруг накрытого к ужину стола. Но все эти предложения Майя проигнорировала.

Она подняла взгляд на часы на стене.

– Скоро приедут.

Майя вздохнула. Илья заботлив. Трогательно заботлив и терпелив. А у нее нервы. Или это гормоны? Или все вместе.

Майя снова взялась за вилку. И заставила себя отложить ее. Обернулась к мужу, но ничего не сказала. А он кивнул чему-то, встал и вышел из комнаты.

Вернулся Илья быстро. В руках у него был какой-то толстый глянцевый журнал. Муж развернул его обложкой. С нее на Майю смотрел тот, кого она так ждала. Ее сын.

Майя охнула. В руках ее мужа был самый авторитетный в мире классической музыки журнал. Майя даже не знала, что этот журнал писал о Юне. В последнее время она многое упускала из виду. Вот и это…

Она протянула руку. Илья многозначительно посмотрел на диван. На нем Майе и пришлось устроиться вместе со своим животом, упакованным под одеждой в бандаж. Она еще раз протянула руку – уже гораздо более требовательным жестом. И журнал ей вручили.

Майя сначала любовалась на глянцевую страницу. Юня великолепно смотрелся на обложке авторитетного музыкального издания. И бабочка ему идет исключительно. Интересно, что там, внутри? Статья? Интервью? Майя принялась озираться по сторонам.

И через пару секунд ей протянули ее очки. Илья всегда знает, где ее очки. В отличие от нее. Она благодарно улыбнулась мужу и принялась шелестеть гладкими глянцевыми страницами. Ага, вот.

Ох. На английском же. Этим языком Майя владела постольку-поскольку, средне. Больше в силу производственной необходимости – гастроли, работа с иностранными коллегами. Ничего. Авось как-нибудь справится. И она принялась читать вслух, попутно по мере сил переводя. Тоже вслух. На одном слове она споткнулась, подняла глаза от журнала и наткнулась на внимательный взгляд.

Илья следил за тем, как она читает. И улыбался. Глазами. И Майя точно знала, что эту статью он прочел. С английским у мужа дело обстояло на порядок лучше, чем у Майи. Губы Ильи разомкнулись, чтобы выдать ответ, но в это время подал голос дверной звонок.

Пришли!

– Я открою, – Илья поднялся на ноги. – Не вставай.

Майя даже не стала спорить. Еще несколько минут смотрела на обложку, прислушиваясь к голосам в прихожей – два мужских, один ниже, другой выше, и звонкий Танин. А потом все же встала.

Молодые вошли первыми. Илья – в арьергарде.

Майя очень соскучилась по сыну. Но никаких порывистых жестов она себе не позволила. Во-первых, ее сын – женатый мужчина, для порывистых жестов у него есть вот эта глазастая девочка. А во-вторых – живот. Поэтому дело обошлось лишь церемонными поцелуями в щеки – с сыном, с невесткой.

– Как твое самочувствие? – первым делом спросил Юня. Майя закатила глаза, а потом продемонстрировала сыну и всем желающим журнал.

– Вот мое самочувствие. Оно прекрасное!

Юня рассмеялся, и это краткое веселье сына согрело Майе сердце. А потом они пошли за стол.

За ужином разговаривали в основном Майя и Юня. Про Нью-Йорк, погоду, зал Карнеги-холл, периодически вовлекая в разговор и Таню. Илья молчал. Наслаждался партией трещотки, надо полагать. Лишь ближе к концу ужина Майя решилась коснуться той темы, которая ее волновала.

– Как тебе в этот раз акустика Карнеги-холла? Помнится, в прошлый раз тебе что-то не нравилось?

Крохотный вздох она не услышала – скорее почувствовала. Как и то, как подобрался для ответа сын. Ответил ровно, спокойно:

– Поскольку они зал не перестроили, то и акустика та же. Впрочем, в этот раз у меня нет претензий.

Майя бросила взгляд на Таню, а она смотрела на Юню. Огромными встревоженными глазами.

– Ты устроил маме большой сюрприз. Она ожидала «Кампанеллу», а ты сыграл Листа, – вторгся в эти переглядывания голос мужа.

Теперь уже Юня бросил краткий взгляд на отца – и уставился в тарелку так, словно там было что-то написано. Например, подсказка.

– Мне показалось, так будет лучше.

Это был ответ, которого не было. Бессмысленный. Ничего не значащий. Но говорящий о многом.

– Мы перед концертом гуляли, – торопливо произнесла Таня. – Осенний Нью-Йорк. Мне кажется, легло в настроение.

Она словно оправдывалась. И защищала Юню. От кого вот только?

– Вам понравился Нью-Йорк, Таня? – Илья явно спасал разговор.

– Да, интересно было. Но если честно, я очень рада, что вернулась.

Да, лучше, наверное, про Нью-Йорк. Про что угодно. Только не про музыку. Но все же…

– Лист на бис был прекрасен, – безапелляционно.

После чая Илья позвал Юню в кабинет – что-то обсудить про дела фирмы. Май проводила своих мужчин задумчивым взглядом и обернулась к Тане. Ровно в тот момент, чтобы заметить, как девушка проводит ладонью по обложке журнала. По щеке Юни.

Ты тоже чувствуешь что-то нехорошее, Таня?

– Я только сегодня увидела эту статью, – Майя, стараясь не пыхтеть, аккуратно опустилась на диван рядом с Таней. Журнал теперь лежал между ними. – А ты видела уже ее?

– Нет. Я не знала. И Илья не видел.

– Да? Удивительно.

И в самом деле удивительно. Антон наверняка в курсе, почему же он не сообщил Юне? Или сообщил, а сын не придал значения? Не сказал Тане? Да как такое может быть? Что же такое происходит?!

Майя повернулась к Тане, дождалась, когда та посмотрит ей в лицо, и спросила:

– Что с Ильей, Таня?

Таня долго молчала. Они просто сидели и смотрели друг другу в глаза – две женщины, которые любят одного мужчину. А потом Таня резко встала и прошла к не убранному еще после чаепития столу. Ответила она глухим голосом и повернувшись к Майе спиной.