Текст книги "Хозяйка пряничной лавки"

Глава 4

4.1

Я проснулась от петушиного вопля, да такого, будто эта зараза взгромоздилась мне в изголовье кровати и горланит прямо под ухом. Первому отозвался второй, чуть поодаль, потом еще один – снова близко.

Все случившееся вчера вспомнилось сразу. Новая жизнь, большой дом, ненужный муж и чуть более нужный, но все равно невыносимый постоялец. Городская управа и требование расчистить снег перед домом.

Я хихикнула. Вот тебе и цивилизация – петухи по утрам орут. Прислушалась. Дом был тихим, ни шагов, ни стука дверей, ни голосов. Спят еще. И мне можно…

Я уже завернулась в одеяло, когда вспомнила про щелок в чане с кипятком. Нужно вставать.

Вчера жарко натопленная, сегодня к утру комната выстыла. Так что умываться и одеваться пришлось бодро. Ничего, говорят, ледяная вода улучшает цвет лица, и вообще в таком холодильнике я куда лучше сохранюсь.

Надо придумать какую-нибудь грелку. Или порасспрашивать тетушку, потому что в этом мире уже наверняка что-нибудь придумали – где-то на краю памяти копошилась информация о жаровнях.

И все же, влезая в валенки, я чувствовала себя совершенно здоровой и даже выспавшейся как следует. Немного ныли мышцы – вчера под вечер я устроила себе неплохую гимнастику – но это только лишний раз напоминало: я жива. Я могу дышать, говорить, двигаться. Я жива, все остальное неважно. А еще я была голодна – и это было лучшим из ощущений, доступных мне за последнее время.

Жаль только, еду нельзя просто достать из холодильника.

Я выгребла золу и остывшие угли из печи, раздула то, что еще можно было раздуть, и растопила ее. Наколола топором лучины, пораспихала их во все светцы и начала не наскоком, как вчера, а методично и по порядку обследовать все ящики, лари и сундуки.

Ни мяса, ни рыбы – надо будет спросить у тетки, возможно, они на леднике. Множество круп, да не по полкило-килограмму, а в мешках чуть ли не с ведро размером. Правда, среди этого множества не обнаружилось ни риса, ни манки – зато обнаружился овес, да не геркулес, а нормальное овсяное зерно, в котором есть что пожевать и после которого долго будешь сытым. Я пристроила горшок с будущей кашей на конфорку печи – пусть греется, пока прогорают дрова – и продолжила осмотр. Корзина яиц. Мука – по здоровому, килограммов на тридцать, мешку ржаной и гречневой. Довольно прилично толокна и небольшой мешок белой, пшеничной муки. Соль – хорошо, ее не придется экономить. Здоровенные крынки с моченьями и соленьями. Судя по всему, где-то в подполе или погребе стоят бочки с этим же добром, а значит, найдется чем разнообразить стол. Сливочное масло в соленой воде. Большая глиняная бутыль конопляного и маленькая, будто флакон духов, подсолнечного. Нерафинированного, с тем густым ароматом, который скрасит и салат, и квашеную капусту. Были на кухне и сушеные грибы, и сушеные же ягоды, овощи – уже явно полежавшие, но еще не дряблые, как перед весной. Картошка – после репы в щах я ожидала, что в этом мире еще нет картошки, но вот она, родимая, живем! И даже кусок соленого сала нашелся.

А в нише под подоконником с просветом на улицу – местном аналоге холодильника – обнаружилась вчерашняя теткина стряпня. Поверх вчерашних щей застыл слой жира в палец. Пирог с мокрым дном.

От таких харчей постоялец точно сбежит.

Ничего.

Я огляделась, засучивая рукава. Сейчас домою котел, натаскаю воды в уже чистые бочки. Подкину дров в печь постояльцу – хорошо, что топка выходила в коридор, чтобы не беспокоить господ в комнатах. И можно будет готовить. Что-то простое и сытное для нас с теткой. И для постояльца. Что-то такое, что нам по карману – кормить его икрой и крабами мы не потянем – но и достаточно приличное, чтобы он не сбежал.

Надо спросить у тетки, сколько он платит. Цену дров и еды. И посчитать, стоит ли овчинка выделки. Но это потом. Пока завтрак.

Внутри начал разгораться профессиональный азарт. Моя территория. Моя кухня. И никто не помешает мне развернуться.

Постоялец, легок на помине, явился, когда я чистила картошку для пресных пирожков, которые собиралась подать днем к щам. Если я не найду мяса, щи будут постные и пирожки окажутся в самый раз, а если найду – сварю здоровый котел бульона на несколько дней, чтобы хватило и на рассольник, и на борщ, и на гороховый суп.

Овсянка уже томилась в печи, а по кухне плыл тонкий фруктовый аромат: я залила кипятком сухофрукты, чтобы сдобрить ими овсянку. Получившийся взвар вполне сойдет за чай для меня.

Постоялец разглядывал мою кухню с таким видом, будто обнаружил вместо нее общественный туалет. Я даже огляделась – не осталось ли где грязи. Нет, все в порядке. Перед тем, как начать готовить, я протерла и столы, и пол и смахнула пыль с рядов ступок и кастрюль. Тазы, конечно, надо будет почистить, и ведро с картофельными очистками кухню не украшает – но, в конце концов, идет рабочий процесс. Дочищу и все уберу.

Справедливости ради, сам постоялец в шелковом халате поверх белоснежной рубашки и шелкового же с вышивкой жилета выглядел здесь так же чужеродно, как я в своем вчерашнем ватном халате – на званом ужине у английской королевы.

– Я вчера говорил госпоже Григорьевой, однако она, видимо, забыла. Впредь я ожидаю, что к этому времени самовар будет стоять у двери моей комнаты. Нагретый самовар, – уточнил он таким тоном, будто я была не способна сама до этого додуматься. – И я жду завтрак.

4.2

«К этому времени» – это ко скольки, интересно? Я не помнила часов ни в моей, ни в теткиной комнате.

А госпожа Григорьева – теперь я знаю фамилию тетки – спит, умотавшись, потому что вчера таскала по лестнице воду, чтобы некоторые с задранным носом получили свою горячую воду перед сном.

– Будьте добры, сообщите мне, к какому именно часу вы хотите иметь горячий завтрак, – попросила я. – Я запомню.

Он извлек из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.

– Сейчас половина седьмого. Запомните, будьте любезны.

Почему-то мне остро захотелось выплеснуть воду из-под картошки на его шелковый халат. Но вместо этого пришлось лишь сдержанно сообщить:

– Самовар готов. Погодите минуту.

Я подхватила пару полотенец, чтобы не обжечься, но постоялец выдернул их у меня из рук. Двинул плечом, оттеснив, и, подхватив самовар, понес его так, будто эта исходящая жаром дура вообще ничего не весила.

И вот вроде помог – в медный самовар влезало ведро воды, и тащить его, да еще и горячий, мне было бы тяжело. Но сделал он это так, что я снова почувствовала себя униженной. Не как женщине помог, а как у нерасторопного слуги отобрал нужное, чтобы не путался под ногами.

Я фыркнула, мотнула головой, отгоняя наваждение. Просто я привыкла все делать сама, а он, видимо, привык ни с кем не считаться. Я ему не нравлюсь, он мне тоже, но, поскольку детей нам вместе не делать…

При этой мысли я опомнилась. Трижды плюнула через плечо и постучала по деревянной ложке.

Завтрак. Нужен завтрак, и быстро, похоже, низкий от голода уровень сахара плохо влияет на мозги, что мне достались. Что я там планировала…

– Ох, запахи-то какие! – воскликнула тетка, заходя на кухню. И тут же сменила тон на уже привычный визгливо-недовольный. – Ты чего наделала, бестолковая! Что это на бочке навертела? Зачем простыню испортила!

– Оставь в покое простыню, – попросила я, шинкуя лук.

Нож стучал по доске, и этот ритмичный негромкий звук успокаивал. Меня, но не тетку.

– А переставила все зачем? Все должно быть на своих местах! Я тут полжизни…

Я положила нож, повернулась к ней и посмотрела ей прямо в глаза. Сказала не зло, но очень твердо:

– Тетушка Анисья. На кухне должен быть один хозяин. И с сегодняшнего дня это буду я.

Она открыла рот, чтобы возмутиться, но я подняла руку, останавливая ее.

– Огонь очень чувствует настроение и усиливает его, передавая еде. Когда человек готовит, он должен быть спокоен и думать о хорошем. Тогда и еда получается вкусной и на пользу идет. А если повара дергать, ругать и под руку говорить, пища выйдет горькой, злой. От нее только живот болеть будет. Хочешь, чтобы постоялец наш отравился злой кашей?

– Отродясь ничего подобного не слышала, – не сдалась тетка. – Да на этой кухне повар с кухаркой вечно собачились, бывало, и волосья друг другу выдирали. И ничего, батюшка твой ел да нахваливал!

– Так, может, потому у него и рука была тяжелая, что еду, приготовленную с тяжелыми мыслями, ел? – улыбнулась я.

Тетка поджала губы.

– Что ты мелешь, язык без костей!

– Возьми вон каши из печи да позавтракай, – сменила я тему, бросая на разогретую с маслом сковородку лук.

Главное – не передержать его, чтобы карамелизовался, но не успел подгореть. Жаль, помидоров нет. И сыра. К слову…

– А потом скажи мне, где взять денег. Надо на рынок сходить. Молока купить, сметаны, сыра.

– Раскомандовалась! – снова взвилась тетка. – Денег я тебе не дам, отродясь ты не умела с ними обращаться, вечно транжирила. Ишь чего надумала: сыр покупать! И отойди от печи, все испортишь! Готовить ты тоже отродясь не умела, все слуги за тебя делали.

Я вылила на сковородку яйца и засунула ее на под печи. Снова обернулась к тетке.

– Та Даша, которая отродясь ничего не умела, утопилась в проруби, – сказала я, и каждое слово словно падало на пол булыжником. – Ее больше нет.

Тетка разинула рот. Осенила себя священным знамением.

– Что ты несешь!

– Что слышала, тетушка. Той балованной купеческой дочки больше нет. Есть я – та, кого муж выставил из дома за грехи отца. И я умею и готовить, и считать деньги.

– Да откуда бы… – начала она и смолкла под моим взглядом.

– Ты вчера готова была подложить меня под постояльца за вязанку дров. Я не злопамятная, но память у меня хорошая. Ты боишься нищеты и голода. Значит, не мешай мне сделать так, чтобы постоялец был всем доволен, а у нас всегда были дрова и еда на столе. Или справляйся одна. Как знаешь. Я – выкручусь.

Выкручусь, чего бы это мне ни стоило.

В наступившем тяжелом молчании я вынула из печи шкворчащую яичницу. Белок посолить, желток поперчить. Гренки – легкие, поджаристые, хоть и ржаные, уже готовы. Чай он заварит сам.

– Дашенька, да что ж на тебя нашло, – залебезила тетка.

Я не стала отвечать – все, что хотела, я уже сказала. Составила завтрак на поднос и понесла постояльцу. Тот принял его с сухим «спасибо», не молча, и то хорошо. Когда я вернулась в кухню, тетка жевала вчерашний холодный пирог.

– Говорю, транжира ты. Еда осталась, а ты новую готовишь. И денег я тебе не дам. Ты кулёма, кошель срежет кто, а денег у нас и так нет. Схожу сама с тобой на рынок.

Наверное, надо было дожать, но, с другой стороны, я действительно ничего тут не знала. Даже не знала, где рынок, не говоря уж о ценах. Может, и хорошо, что поначалу со мной будет сопровождающая. А там поглядим.

4.3

Зимняя одежда у меня оказалась шикарной. Полушубок из чернобурки мехом внутрь, крытый красным бархатом. Вдоль манжет, застежки и по низу – вышивка золотым шитьем. Алый с набивными цветами платок. На фоне этого великолепия моя и без того бледная кожа стала выглядеть белой как снег, и лицо совсем потерялось, хотя, может, это и к лучшему.

Тетка зашла, когда я в очередной раз перерывала сундук.

– Чего возишься?

– Варежки ищу.

Варежек нигде не было. Куда же они могли запропаститься?

– Нету варежек. Батюшка тебе как барыне муфточку справил, на лисе. Ты велела ее продать, чтобы было на что жить первое время. Я и продала.

Значит, надо найти какую-нибудь шерсть и связать себе варежки. Зимой без них никак.

Тетка оглядела меня с ног до головы.

– И полушубок этот хорошо бы продать. Да купить тулупчик простой, вон хоть на зайце. Тоже греет, а на вырученные деньги жить можно.

– Давай до кучи и валенки продадим, по улицам можно и в лаптях ходить, главное, онучи потолще намотать, – фыркнула я.

Украдкой погладила бархат. Продам, конечно, если припрет, но пока поношу. Никогда у меня не было такой красивой вещи. Хотя тяжела, конечно, красота. Мех был выделан по старинке – кожа толстая, гнется плохо. Зато тепло.

Тетка посмотрела на меня с внезапным интересом.

– А что, можно и продать. Лапти-то пятачок пучок на базаре продают, а за валенки почти новые да кожей подшитые можно и полтора отруба выторговать. На неделю еды купить, и еще останется.

Она серьезно. Господи боже, она серьезно! Неужели дела так плохи?

– Тетушка, я пошутила! – воскликнула я.

Если что, я, конечно, не побрезгую ходить в лаптях, но холодно же!

В ее глазах погас алчный огонек.

– А, пошутила… А я-то подумала, за ум взялась. Пойдем, горюшко мое луковое, пока базар не разошелся.

Мы вышли во двор. Совсем небольшой, утоптанный до плотности асфальта. Обогнули дом и, пройдя через ворота, оказались на улице. Пожалуй, права была городская управа. Широкие тротуары, у соседних домов расчищенные, напротив нашего дома покрывали сугробы с кое-как протоптанной между ними тропинкой. Да и деревянные ставни, закрывавшие огромные окна первого этажа, выглядели неопрятно. Кто-то уже нарисовал на них углем какие-то закорючки. Похоже, любители граффити есть во всех мирах.

Что ж, если не найдется денег заплатить дворнику, придется взять лопату самой и расчистить. И ставни оттереть.

Несмотря на ранний час и темноту, едва разгоняемую фонарями – масляными, судя по запаху, – на улице хватало народа. В основном торопился куда-то простой люд: мужики в тулупах и армяках, женщины в платках и телогрейках. Мимо протрусила баба, тащившая за спиной завернутый в одеяло самовар, а на поясе у нее болтался чайник, из носика которого вился легкий парок. Пахнуло медом и специями. Двое мальчишек, впрягшись в веревки, с пыхтением волокли по дороге большие санки с окованной железом бочкой. Водовозы, догадалась я. Проехала еще одна бочка, на этот раз в конной упряжке, и я закрыла нос рукавом: золотари уже начали свою работу.

Этот мир жил своей, незнакомой мне, но очень деятельной жизнью. Все куда-то спешили, у всех были дела. Однако знати – в шубах и теплых шапках, на повозках или санях – не было видно. Похоже, изволили почивать.

Интересно, куда подскочил ни свет ни заря наш постоялец? Я оглянулась на свой дом, но с этого ракурса уже не было видно, горит ли в окнах свет. Хотя мне-то какое дело. У него своя жизнь, у меня своя, они пересекаются лишь краем, и слава богу. Лишь бы платил вовремя.

Размышления мои прервал нарастающий стук копыт и звон колокольчика. Народ на улице как по команде шарахнулся от дороги к домам. Мужики стаскивали шапки, женщины кланялись.

Я с любопытством уставилась на пару в санях, которую здесь, видимо, узнавали все… кроме меня. Меховая шапка на мужчине, поднятый каракулевый воротник. На женщине пуховый платок поверх каракулевой шапочки и шубка, кажется, крытая бархатом, как у меня, только молочного цвета. Кто-то богатый.

Тетка дернула меня за рукав.

– Кланяйся, дуреха! Баре едут!

Не успела я сообразить, как ее тяжелая ладонь легла мне на затылок, заставляя согнуться в унизительной, подобострастной позе.

Сани пронеслись мимо нас, обдав снежной пылью.

Тетка выпрямилась, но ее рука так и осталась лежать на моем затылке, не давая поднять голову.

– Кирилл Аркадьевич, милостивец, дай бог здоровьичка, – воскликнул кто-то рядом.

– Милостивец, – прошипела тетка. – Чтоб ему в аду на том свете гореть! Чтоб баба его пустоцветом оказалась! Чтоб всей родне обоих до седьмого колена ни дна, ни покрышки, ни покоя вечного!

Я скинула ее ладонь. Озадаченно посмотрела вслед саням.

– Да что они сделали-то?

– Этой ведьме батюшка твой, вишь, немил оказался. Потаскуха драная, а туда же, нос воротить!

Я припомнила совсем юное лицо – едва ли старше меня нынешней. Что ж, невелик грех, если ей не понравился купец, у которого дочь ее ровесница. Особенно если рядом крутится такой красавец.

– Мало того, змеища подколодная полюбовнику своему нашептала, и тот батюшку твоего оговорил да в тюрьму и посадил.

– Оговорил? – переспросила я. – И что, никаких доказательств?

– Закон что дышло, а когда самому исправнику кто-то дорогу перешел… – Тетка горько махнула рукой. – А может, не она нашептала, а ему самому тысяча десятин земли приглянулась. Муж и жена – леший да кикимора. – Она дернула меня за рукав. – Чего застыла. Пойдем.

Глава 5

5.1

– Погоди, – опомнилась я. – А чего это я должна им кланяться?

Не то чтобы мне было трудно или жалко лишний раз потренировать спину, согнувшись. И не в гордости было дело. Я судорожно пыталась вытащить из головы знания по истории. Как на грех, вместо полезной информации всплывали совершенно ненужные даты.