Читать книгу "День саранчи. Подруга скорбящих"

12

Остаток дня Гомер провел в сломанном шезлонге. Ящерица сидела на кактусе, но он мало интересовался ее охотой. Мысли его были заняты руками. Они дрожали и дергались, словно им снились кошмары. Чтобы остановить их, он их сцепил. Пальцы переплелись, как бедра в миниатюре. Он растащил их и сел на руки.

Шли дни, и оттого, что он не мог забыть Фей, ему стало страшно. Интуитивно он чувствовал, что целомудрие – его единственная защита, что, как панцирь черепахе, оно служит ему и броней, и хребтом. Он не мог сбросить его даже в мыслях. Если он сделает это, он погиб.

Он не заблуждался. Есть люди, которые вожделеют частями. У них горит лишь сердце или ум, и то не целиком. Еще удачливее те, кто подобен волоску электрической лампы. Они раскалены добела, но не сгорают. А с Гомером – это было бы все равно, что обронить искру на сеновале. Он спасся в истории с Ромолой Мартин, но второй раз спастись ему бы не удалось. Прежде всего, тогда у него была работа в гостинице – изо дня в день и на целый день занятие, которое защищало его тем, что утомляло; теперь же у него не было ничего.

Эти мысли испугали его, и он кинулся в дом, надеясь оставить их, как оставляют перчатки. Он вбежал в спальню и бросился на кровать. Он был так наивен, что думал, будто во сне мыслей нет.

Но беспокойство отняло у него даже эту иллюзию – уснуть он не мог. Он закрыл глаза и попробовал нагнать на себя сонливость. Переход ко сну, прежде не требовавший усилий, превратился в какой-то длинный сверкающий туннель. Сон был в дальнем конце – размытое пятнышко тени посреди ослепительного блеска. Он не мог бежать – только полз к черной крапинке. Он уже почти отчаялся, но выручила привычка. Она сокрушила сверкающий туннель и швырнула его во тьму.

Проснулся он без труда. Он попробовал снова заснуть, но на этот раз даже не мог найти туннель. Пробуждение было полное. Он попытался думать о том, как он устал, но усталости не было. Со времен Ромолы Мартин он ни разу не чувствовал себя таким живым.

За окном все еще распевали птицы, но с перерывами, то и дело умолкая, словно им грустно было примириться с уходом еще одного дня. Ему почудилось шуршание шелка, но это лишь ветер шумел в листве. Как пусто было в доме! Он попытался заполнить пустоту пением:

 
Скажи, ты видишь в проблесках зари…
 

Других песен он не знал. Он подумал, что надо купить патефон или радио. Но понимал, что не купит ни того, ни другого. Это очень опечалило его. Печаль была приятная, сладкая и мирная.

Но этого ему было мало. В нетерпении он стал ворошить свою печаль, чтобы она стала острее, то есть еще приятнее. Он получал по почте проспекты бюро путешествий и теперь стал думать о поездках, которых никогда не совершит. Мексика была всего в нескольких сотнях километров. Ежедневно отплывали суда на Гавайи.

Незаметно – он даже помрачнеть не успел – печаль превратилась в муку. Он снова стал страдальцем. Он заплакал.

Слезы помогают тем, у кого еще есть надежда. Выплакавшись, они чувствуют облегчение. Но лишенным надежды, как Гомер, – тем, чье страдание исконно и неизбывно, – проку от слез нет. У них ничего не меняется. Они обычно знают это, но удержаться от слез не могут.

Гомеру повезло. Он уплакался до того, что уснул.

Но утром он проснулся опять с мыслью о Фей. Он принял ванну, позавтракал и сел в свой шезлонг. Во второй половине дня он решил пройтись. Дорога у него была только одна и вела мимо комнат Сан-Бернардино.

Где-то во время своего долгого сна он капитулировал. Подойдя к дому, он вгляделся в освещенный желтым светом коридор, прочел на почтовом ящике карточку Гринера, повернулся и пошел домой. На другой вечер он повторил поход, захватив букет и бутылку.

13

Состояние Гарри Гринера не улучшалось. Он лежал в постели, скрестив на груди руки, и глядел в потолок.

Тод навещал его почти каждый вечер. Обычно там бывали и другие гости. Иногда – Эйб Кьюсик, иногда – сестры Ли, Анна и Аннабель, выступавшие со своим номером в начале века, а чаще всего – четверо Джинго, семья гастролирующих эскимосов из Пойнт-Берроу, Аляска.

Если Гарри спал или были другие посетители, Фей обычно приглашала Тода в свою комнату, поговорить. Несмотря на все ее рассуждения, его интерес к ней возрастал и она волновала его по-прежнему. В любой другой девушке подобная манерность показалась бы ему невыносимой. Но ужимки Фей были до такой степени ненатуральны, что приобретали в его глазах очарование.

Находиться с ней было все равно, что находиться за кулисами во время курьезного любительского спектакля. В зале эти глупые реплики и несуразные положения заставили бы его ерзать от досады, но оттого, что он видел потных рабочих сцены, проволоку, на которой держалась картонная беседка, облепленная бумажными цветами, он принимал все и болел за успех спектакля.

Он нашел ей и другое оправдание. Нередко отдавая себе отчет в своем позерстве, она ломалась лишь потому, казалось Тоду, что не умела вести себя проще или искреннее. Она была актрисой, учившейся на плохих образцах в плохой школе.

Тем не менее Фей была не лишена критической жилки и иногда умела распознать нелепое. Он часто видел, как она смеется над собой. Больше того – ему случалось видеть, как она смеется над своими мечтами.

Однажды вечером разговор зашел о том, чем она занимает себя, когда не снимается в массовках. Она сказала ему, что часто проводит целые дни, сочиняя истории. Она сказала это со смехом. Он стал ее расспрашивать, и она охотно разъяснила свой метод.

Поймав по радио музыку, она ложилась на кровать и закрывала глаза. Она располагала большим набором историй. Приведя себя в надлежащее настроение, она принималась перебирать их в уме, как карты, сбрасывая одну за другой, пока не находила нужной. Бывали дни, когда она просматривала всю колоду и ни на чем не могла остановиться. В таких случаях она отправлялась на Вайн-стрит пить содовую с мороженым или, если не было денег, снова тасовала колоду, заставляя себя что-то выбрать.

Признав, что метод у нее слишком механический и не может дать идеальных результатов и что лучше предаваться мечтам непроизвольно, она сказала, что любая мечта лучше никакой мечты, а голодному и опенки – мясо. Она выразилась не совсем так, но смысл ее слов он понял. Ему показалось знаменательным, что, говоря это, она улыбалась не смущенно, а критически. Этим, однако, ее критические способности исчерпывались. Она смеялась только над механикой.

Первый раз ему довелось услышать одну из ее фантазий поздно ночью, у нее в спальне. За полчаса до этого она постучала к нему в дверь и позвала на помощь – ей показалось, что Гарри умирает. Ее разбудило шумное дыхание отца; решив, что это предсмертный хрип, она очень напугалась. Тод надел купальный халат и спустился с ней по лестнице.

Когда они вошли в комнату, Гарри, видимо, уже откашлялся и дышал спокойно.

Она пригласила Тода к себе, покурить. Она села на кровать, и он сел рядом. На Фей была пижама, а поверх белый мохнатый халат, который ей очень шел.

Он хотел вымолить у нее поцелуй, но боялся – не того, что она откажет, а того, что постарается сделать его бессмысленным. Желая подольститься к ней, он сказал что-то о ее внешности. Сделал он это весьма неуклюже. На открытую лесть он был неспособен, а пустившись в околичности, увяз. Она не слушала, и он замолк, чувствуя себя идиотом.

– У меня прекрасная идея, – вдруг сказала она. – Как заработать кучу денег.

Он снова попытался ей польстить. На этот раз изобразив на лице глубокий интерес.

– Вы образованный человек, – сказала она. – Вот… А у меня есть прекрасные идеи для фильмов. Вам только надо их расписать, а потом мы продадим их студиям.

Он согласился, и она изложила свой замысел. Он был очень туманным, покуда дело не дошло до его предполагаемых результатов, и тут она стала вдаваться в детали. Когда они продадут первый сценарий, она расскажет ему второй. У них будут вагоны, вагоны денег. Играть она, конечно, не бросит, даже если очень преуспеет как писатель, потому что она рождена быть актрисой.

В ходе рассказа он понял, что она изготовляет новую мечту в дополнение к своей и так уже толстой колоде. Наконец, когда все деньги были истрачены, он, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло и намека на иронию, попросил Фей изложить идею, которую ему предстояло «расписать».

На стене, в ногах кровати, висела большая фотография – видимо, реклама фильма «Тарзан» из фойе какого-нибудь кинотеатра. На ней красивый молодой человек с великолепной мускулатурой, одетый в узкую набедренную повязку, с жаром обнимал тонкую девушку в изорванной амазонке. Пара стояла на проталине в джунглях, а вокруг извивались огромные ползучие растения, обсыпанные мясистыми орхидеями. Когда она изложила свой сюжет, Тод понял, что он был навеян этой фотографией.

Девушка совершает круиз по южным морям на отцовской яхте. Она помолвлена с русским графом; он высокий, худой и старый, но обладает прекрасными манерами. Он тоже находится на яхте и все время умоляет ее назначить день свадьбы. Но она избалованна – и не назначает. Может быть, она обручилась с ним назло другому мужчине. Она увлекается молодым матросом, который, конечно, ей не пара, но очень красив. Она флиртует с ним, потому что ей скучно. Матрос не желает быть игрушкой, несмотря на все ее богатство, и говорит, что подчиняется только капитану, а она пусть идет к своему иностранцу. Она жутко злится и грозится уволить его, а он только смеется. Как его уволишь посреди океана? Она влюбляется в него – хотя, может быть, сама этого не понимает, – потому что он первый мужчина, не подчинившийся ее капризу, и потому что он так красив. Налетает сильная буря, и яхта разбивается около острова. Все утонули, но ей удается доплыть до берега. Она строит себе шалаш из сучьев и питается рыбой и фруктами. Дело происходит в тропиках. Однажды утром, когда она, голая, купается в речке, ее хватает большая змея. Она борется, но змея слишком сильная, и дело пахнет керосином. Но матрос, который следил за ней из кустов, бросается на выручку. Он дерется за нее со змеей и побеждает.

Тоду предстояло развить это. Он спросил, чем, по ее мнению, должна кончаться картина, но Фей как будто уже потеряла к ней интерес. Он тем не менее настаивал.

– Ну что… он, конечно, женится на ней, и их спасают. То есть сначала их спасают, а потом они женятся. Может быть, окажется, что он богатый молодой человек, который стал матросом просто из любви к приключениям или что-нибудь в этом роде. Это уж вам легко будет разработать.

– Ослепительно, – с серьезным видом сказал Тод, глядя на ее влажные губы и крохотный кончик языка, беспрестанно двигавшийся между ними.

– У меня таких сотни.

Он не ответил, и поведение ее изменилось. Излагая сюжет, она была полна внешнего оживления, ее лицо и руки увлеченно сопровождали рассказ пояснительными гримасками и жестами. Теперь же ее возбуждение сосредоточилось, ушло вглубь; игра стала внутренней. Тод подумал, что она, наверно, перебирает свою колоду и скоро выложит перед ним еще одну карту.

Он часто видел ее такой, но до сих пор не понимал, в чем дело. Эти историйки, эти маленькие грезы – они и придавали ее движениям такую необычайную самобытность и таинственность. Казалось, она вечно бьется в их мягких путах – будто выдирается из болота. Глядя на нее, он почему-то был уверен, что у губ ее – соленый вкус крови и что она должна ощущать упоительную слабость в ногах. И хотелось не вызволить ее из топи, а затолкать поглубже в теплую трясину и там держать.

Он выразил свой позыв тихим мычанием. Если бы у него хватило смелости броситься на нее. Изнасиловать – меньшим тут не обойдешься. Примерно то же он чувствовал, когда сжимал в кулаке яйцо. И не потому, что она была хрупкой или казалась хрупкой. Нет. Безмятежная, себе довлеющая цельность яйца – вот что искушало Тода раздавить ее.

Но он ничего не сделал, и Фей снова заговорила:

– Есть еще одна прекрасная идея – сейчас расскажу. Может, вам даже лучше начать с нее. Это из закулисной жизни, в нынешнем году таких много снимают.

Она рассказала историю про девушку из кордебалета, которая становится знаменитой в тот вечер, когда заболевает премьерша. Это была избитая вариация на тему Золушки, но по методу она отличалась от истории в южных морях. Хотя сами описываемые события имели характер чуда, описание их было реалистическим. Эффект достигался примерно такой же, как у художников Средневековья, которые разрабатывали сюжеты, подобные воскрешению Лазаря или хождению Христа по водам, добиваясь сугубой реалистичности в каждой детали. Фей, по-видимому, как и они, полагала, что фантазию можно сделать правдоподобной, замешав ее на обыденщине.

– Эта идея мне тоже нравится, – сказал он, когда она кончила.

– Обдумайте их и сделайте ту, у которой больше шансов.

Его больше не задерживали; если он сейчас же не начнет действовать, возможность будет упущена. Он наклонился к ней, но она поняла его намерения и встала. Она по-дружески грубо схватила его под руку – теперь они были компаньоны – и проводила к двери.

В коридоре, когда она поблагодарила его за то, что он пришел, и извинилась за беспокойство, он сделал еще одну попытку. Она как будто немного размякла, и он потянулся к ней. Она поцеловала его довольно охотно, но, когда он попробовал распространить ласки, вырвалась.

– Не балуй, – засмеялась она, – мамка нашлепает.

Он пошел к лестнице.

– Спокойной ночи, – крикнула она вслед и снова засмеялась.

Тод ее почти не слышал. Он думал о набросках, сделанных с нее, и о том, как нарисует ее сейчас, вернувшись к себе в комнату.

В «Сожжении Лос-Анджелеса» Фей – обнаженная девушка на переднем плане слева, а за ней гонится группа мужчин и женщин, отделившихся от основной толпы. Одна из женщин нацелилась в нее булыжником. Фей бежит, закрыв глаза, и на губах ее – странная полуулыбка. Хотя лицо ее полно мечтательного покоя, тело, напрягая все силы, летит вперед с предельной быстротой. Этот контраст можно объяснить лишь облегчением, которое приносит безоглядное бегство, – вроде того, как дичь, затаившись на несколько мучительных минут, вдруг вырывается из укрытия в паническом, неподвластном разуму страхе.

14

У Тода были другие соперники, более удачливые, нежели Гомер Симпсон. Одним из главнейших был молодой человек по имени Эрл Шуп.

Эрл был ковбой из маленького городка в Аризоне. Изредка он получал работу в конских эпопеях, а весь досуг проводил перед шорной лавкой на бульваре Сансет. В витрине лавки было выставлено большое мексиканское седло, украшенное серебряной чеканкой, а вокруг него разместилась целая коллекция орудий пытки. Среди всего прочего здесь были вычурные плетеные арапники, шпоры с громадными звездчатыми колесиками, мундштуки такого устрашающего вида, что казалось, они в два счета разворотят лошади челюсть. В глубине тянулась низкая полка, уставленная сапогами – черными, красными и бледно-желтыми. У всех сапог были голенища с бахромой и очень высокие каблуки.

Эрл всегда стоял спиной к витрине, устремив взгляд на крышу одноэтажного дома напротив, где была вывеска «Соложеное молоко – через соломинку не тянется». Регулярно, дважды в час, он вытаскивал из кармана рубахи кисет, пачку курительной бумаги и свертывал цигарку. После этого он задирал колено и, натянув таким манером материю на тыльной стороне бедра, чиркал об нее спичку.

Росту в нем было метр восемьдесят пять, не меньше. Большая стетсоновская шляпа добавляла ему еще сантиметров двенадцать, а каблуки сапог – еще восемь. Его сходство с жердью усугублялось узкими плечами и полным отсутствием боков и зада. Годы, проведенные в седле, не сделали его кривоногим. Наоборот – ноги были так прямы, что его джинсы, вылинявшие от солнца и стирок до бледно-голубого цвета, стояли гладкими трубками, как пустые.

Тод понимал, почему Фей считает его красивым. У него было двухмерное лицо, которое мог бы нарисовать одаренный ребенок при помощи линейки и циркуля. Подбородок у него был совершенно круглый, широко расставленные глаза – тоже круглые. Его тонкий рот лежал под прямым углом к прямому тонкому носу. Красный загар, ровный по тону от корней волос до горла, был словно наведен морилкой и довершал его сходство с чертежом.

Тод как-то сказал Фей, что Эрл – круглый болван. Она, смеясь, согласилась, но заметила, что он криминально красив – это выражение она подцепила в колонке сплетен киногазеты.

Встретив ее однажды вечером на лестнице, Тод предложил ей пойти пообедать.

– Не могу. У меня свидание. Но могу вас взять с собой.

– С Эрлом?

– С Эрлом, – передразнила она, потешаясь над его досадой.

– Нет, благодарю.

Она неправильно истолковала его слова, может быть, нарочно, и сказала:

– Сегодня он угощает.

Эрл постоянно был без денег, и, когда бы Тод ни пошел с ними, платить приходилось ему.

– Да не потому, черт возьми, – вы прекрасно понимаете.

– Разве? – лукаво удивилась она и с полной самоуверенностью добавила: – В пять подходите к Ходжу.

Ходжу принадлежала шорная лавка. Когда Тод пришел туда, он застал Эрла на посту – стоящего, как обычно, и смотрящего, как обычно, на вывеску напротив. Он был в своей четырехведерной шляпе и сапогах с высокими каблуками. На левой руке его висел аккуратно сложенный темно-серый пиджак. На нем была синяя рубаха в крупный, величиной с монету, горошек. Рукава рубахи были не закатаны, а поддернуты до середины предплечий, где и удерживались декоративными розовыми резинками. Руки были того же ровного красного тона, что и лицо.

– Здоров, – ответил он на приветствие Тода.

Тод находил его западный говор забавным. Услышав его в первый раз, он ответил: «Здорово, незнакомец» – и очень удивился тому, что Эрл не почувствовал насмешки. Даже когда Тод начал толковать про «соловых», «лончаков», «людишек, которые пошаливают», Эрл воспринимал его всерьез.

– Здоров, напарник, – сказал Тод.

Рядом с Эрлом находился еще один житель Дальнего Запада в большой шляпе и сапогах; он сидел на корточках и энергично жевал тоненький прутик. За спиной у него стоял облезлый картонный чемодан, перевязанный толстой веревкой с профессионального вида узлами.

Вскоре после Тода подошел еще один человек. Подвергнув подробному осмотру изделия в витрине, он повернулся и стал смотреть на другую сторону улицы, как те двое.

Он был средних лет и смахивал на берейтора из скаковой конюшни. Все его лицо было покрыто сетью мелких морщинок, словно он спал на мотке проволоки. Он очень обносился и, видимо, уже продал свою большую шляпу, но сапоги еще были на нем.

– Здорово, ребята, – сказал он.

– Здорово, Хинк, – сказал хозяин картонного чемодана.

Тод не знал, относится ли приветствие и к нему, но на всякий случай ответил:

– Привет.

Хинк пнул чемодан.

– Далеко собрался, Калвин? – спросил он.

– В Азусу, на родео.

– Кто устраивает?

– А, какой-то, зовет себя Джек-с-Оврага.

– Этот аферист!.. Ты едешь, Эрл?

– Не.

– Кушать-то надо, – сказал Калвин.

Хинк, прежде чем снова заговорить, тщательно обдумал полученные сведения.

– Моно делает нового Баки Стивенса, – сказал он. – Уил Ферис говорит, им нужно больше сорока наездников.

Калвин повернулся и поднял глаза на Эрла.

– Пегий жилет при тебе еще? – хитро спросил он.

– А что?

– На стопаря тебя в нем возьмут без всяких.

Тод понял, что это какая-то шутка, потому что Хинк и Калвин крякнули и звонко шлепнули себя по ляжкам, а Эрл насупился.

Снова наступило долгое молчание, потом заговорил Калвин.

– А что, у папаши твоего еще есть коровы? – спросил он Эрла.

Но Эрл теперь был настороже и не ответил на вопрос.

Калвин подмигнул Тоду – медленно и основательно, исказив половину лица.

– Видишь, Эрл, – сказал Хинк. – Скотина у папаши есть. Подался бы ты до дому.

Раздразнить Эрла не удавалось, поэтому на вопрос ответил Калвин:

– Не подастся он. Его в овечьем вагоне попутали – в резиновых сапогах.

Это тоже была шутка. Калвин и Хинк хлопнули себя по ляжкам и засмеялись, но Тод видел, что они ждут чего-то еще. Эрл неожиданно, даже не откачнувшись, выбросил ногу и крепко лягнул Калвина в крестец. В этом и была соль шутки. Ярость Эрла привела их в восторг. Даже Тод засмеялся. Внезапный переход Эрла от апатии к действию, без обычных промежуточных стадий, был смешон. Серьезность его гнева была еще смешнее.

Немного погодя подъехала на своем помятом «форде» Фей и остановилась у обочины шагах в десяти. Калвин и Хинк помахали ей, а Эрл не шелохнулся. Спешка была несовместима с его достоинством. Он двинулся с места не раньше, чем Фей дала гудок. Тод пошел следом за ним.

– Привет, ковбой, – весело сказала Фей.

– Здорово, солнышко, – протянул он, бережно снимая шляпу и еще бережнее надевая.

Фей улыбнулась Тоду и жестом предложила им занять места. Тод сел сзади. Эрл развернул висевший на руке пиджак, похлопал ладонью, чтобы расправить морщинки, потом надел, одернул воротник и разгладил лацканы. После этого он уселся рядом с Фей.

Она рывком взяла с места. Добравшись до Ла-Бреа, они свернули направо, к Голливудскому бульвару, а по бульвару поехали налево. Тод видел, что она краем глаза наблюдает за Эрлом и что он готовится заговорить.

– Ну, трогай, – поторопила она его. – В чем дело?

– Слышь, солнышко, денег у меня нет на ужин.

Она надулась.

– Я же сказала Тоду, что угощаем мы. Сколько он может нас угощать?

– Все нормально, – вмешался Тод. – В другой раз. У меня много денег.

– Ну нет, – сказала она, не оглянувшись. – Мне это осточертело.

Она свернула к обочине и резко затормозила.

– Вечно одно и то же, – сказала она Эрлу.

Он поправил шляпу, поправил воротник, рукава и ответил:

– В лагере у нас есть пожрать.

– Бобы, что ли?

– Почему?

Она ткнула его в бок:

– Ну, что у вас есть?

– Мы с Мигом цапки поставили.

Фей рассмеялась:

– На крыс, а? Крыс будем есть?

Эрл ничего не ответил.

– Слушай, жердина ты бессловесная, – сказала она, – или говори толком, или выметайся к чертям из машины.

– На перепелов цапки, – сказал он, нисколько не изменив своей официальной, деревянной манере.

Его пояснение она пропустила мимо ушей.

– С тобой разговаривать – все равно что зубы тащить. Никакого терпения не хватит.

Тод знал, что ему от их ссоры прибытка не будет. Все это он уже слышал.

– Я так просто, – сказал Эрл. – Смехом просто. Я тебя не буду крысами кормить.

Фей отпустила ручной тормоз и завела мотор. У Захариас-стрит она повернула в гору. Одолев полукилометровый откос, они очутились на грунтовой дороге и проехали по ней до конца. Там они высадились, причем Эрл поддерживал Фей.

– Поцелуй меня, – сказала она, прощая его улыбкой.

Он церемонно снял шляпу, возложил ее на капот машины, затем своими длинными руками обвил Фей. На Тода, который стоял в стороне, наблюдая за ними, они не обращали внимания. Он видел, как Эрл по-детски зажмурился и собрал губы бантиком. Но в том, что он делал с ней, ничего детского не было. Когда ей надоело, она оттолкнула его.

– А вы? – весело крикнула она Тоду, который предпочел отвернуться.

– Как-нибудь в другой раз, – ответил он, подражая ее небрежному тону.

Фей засмеялась, потому вынула пудреницу и принялась мазать губы. Когда она кончила, они двинулись по тропе, продолжавшей грунтовую дорогу. Вел Эрл, следом шла Фей, Тод был замыкающим.

Весна была в разгаре. Тропинка бежала по дну узкого каньона, и там, где растениям удалось зацепиться за крутой склон, они цвели багровым, голубым и желтым. Тропу окаймляли оранжевые маки. Их лепестки были сморщены, как гофрированная бумага, а на листьях лежал толстый слой похожей на тальк пыли.

Они поднимались, пока не вышли в другой каньон. В этом не росло ничего, но его голая земля и острые камни горели ярче, чем цветы в первом. Тропа была серебряная с розово-серыми прожилинами, а стены – бирюзовые, лилово-розовые, сиреневые и шоколадные. Сам воздух был звонко-розовым.

Они остановились посмотреть, как колибри гоняется за синей сойкой. Сойка пронеслась с криком, ее крохотный враг жикнул за ней рубиновой пулей. Яркие птицы раскололи цветной воздух на тысячи крупиц, сверкающих, как металлические конфетти.

Выйдя из каньона, они увидели внизу небольшую долину, густо заросшую эвкалиптами, среди которых там и сям виднелись тополя и стоял громадный дуб. Скользя и спотыкаясь, они сошли по водомоине в долину.

Тод увидел человека, наблюдавшего за ними с опушки. Фей тоже увидела его и помахала рукой.

– Привет, Миг! – крикнула она.

– Чинита! – откликнулся он.

Последние десять метров по склону она пробежала, и он подхватил ее на руки.

Он был бежевого цвета, с большими армянскими глазами и толстыми черными губами. Голову его покрывала шапка тугих, плотно уложенных кудрей. На нем был косматый свитер, называемый в Лос-Анджелесе и его окрестностях «гориллой»; под свитером было голое тело. Его грязные парусиновые брюки были перепоясаны красным платком; на ногах были разбитые теннисные туфли.

Они пошли к лагерю, расположенному на прогалине посреди рощи. Он состоял из ветхой хибарки, которая была залатана жестяными дорожными знаками, украденными с шоссе, и подпертой камнями железной печки без пода и ножек. Возле хибарки стоял рядок курятников.

Эрл развел под печкой огонь; Фей наблюдала за ним, сидя на ящике. Тод пошел смотреть кур. Там была старая наседка и шесть бойцовых петухов. В постройку курятников вложили много труда – они были сбиты из шпунтованных досок, тщательно подобранных и пригнанных. Полы были устланы свежим белым мхом.

Подошел мексиканец и начал рассказывать про петухов. Он очень гордился ими.

– Это – Хермано, выиграл пять боев. Он – из стритовских «Мясников». Пепе и Эль Негро – новенькие. На будущей неделе они у меня дерутся в Сан-Педро. Это – Вилья, он перестарок, но еще крепкий. Этот вот – Сапата, две победы. А это – Хухутла. Мой чемпион.

Он открыл курятник и поднял птицу, показывая ее Тоду:

– Этот молодчик – просто живодер. А быстрый до чего!

Оперение у петуха было зеленое, бронзовое и медное. Клюв был лимонный, а ноги оранжевые.

– Красавец, – сказал Тод.

– Что и говорить.

Миг кинул петуха в курятник, и они вернулись к печке, где их ждали Фей и Эрл.

– Когда есть будем? – спросила Фей.

Мигель плевком проверил, горяча ли печка. Затем достал большую сковородку и принялся драить ее песком. Эрл дал Фей картошку и нож, чтобы она ее почистила, а сам взял мешок.

– Пойду за птицами, – сказал он.

Тод отправился с ним. По узкой тропинке, проторенной, видимо, овцами, они вышли на крохотную лужайку, поросшую высокой хохлатой травой. Эрл остановился за кустом и предостерегающе поднял руку.

Где-то рядом пел пересмешник. Песня звучала так, как будто в пруд с высоты бросали гальку – камушек за камушком. Потом закричал перепел, чередуя две гортанные мягкие ноты. Ответил другой, и между ними завязалась перекличка. Их крик был не похож на веселый свист виргинской перепелки. Он был полон меланхолии и усталости, но восхитительно нежен. К дуэту присоединился еще один перепел. Он кричал с середины лужайки. Этот сидел в западне, однако в голосе его не было тревоги – только печаль, безличная и безысходная.

Убедившись, что свидетелей его браконьерству нет, Эрл подошел к ловушке. Это была проволочная корзина величиной с лохань, с маленькой дверцей наверху. Он нагнулся и стал возиться с дверцей. Пять перепелов заметались вдоль стенок, колотясь о проволоку. У одного из них, петушка, перья хохолка изящно загибались вперед, почти доставая до клюва.

Эрл выловил птиц по одной и побросал в мешок, перед тем отвернув им головы. Потом он отправился обратно. Мешок он держал слева, под мышкой. Правой рукой он вытаскивал птицу и на ходу ее ощипывал. Перья падали на землю вниз комлем, нагруженным капелькой крови, которая дрожала на кончике.

Когда они вернулись в лагерь, солнце уже зашло. Стало прохладно, и Тод обрадовался огню. Фей потеснилась, освободив ему место на ящике, и они оба нагнулись к теплу.

Миг вынес из дома кувшин текилы. Для Фей он отлил в банку из-под масла, а кувшин отдал Тоду. Водка пахла фруктовой гнилью, но вкус ее Тоду понравился. От него кувшин перешел к Эрлу, потом – к Мигелю. Так они и пили, передавая кувшин по кругу.

Эрл хотел показать Фей, какая упитанная попалась дичь, но она отказалась смотреть. Он выпотрошил птиц. Потом начал резать их на четверти большими ножницами для железа. Фей зажала уши ладонями, чтобы не слышать мягкого хруста костей в мясе. Эрл обтер куски тряпкой и бросил на сковороду, где уже скворчал большой кусок нутряного сала.

При всей своей чувствительности, Фей в еде не отставала от мужчин. Кофе не было, и ужин кончился текилой. Они курили, передавая друг другу кувшин. Фей бросила банку из-под масла и стала пить как остальные – из кувшина, запрокидывая голову.

Тод чувствовал нараставшее в ней возбуждение. Ящик под ними был так мал, что их спины соприкасались, и он ощущал, какая она горячая и беспокойная. Ее лицо и шея цвета слоновой кости порозовели. Она то и дело тянулась к нему за сигаретой.

Лицо Эрла пряталось в тени большой шляпы. А мексиканец был ярко освещен огнем. На коже играли блики, масло в черных кудрях искрилось. Он все время улыбался Фей, и Тоду не нравилась его улыбка. Чем больше он пил, тем больше она ему не нравилась.

Фей все время теснила Тода, и наконец он пересел на землю, откуда ее было лучше видно. Она улыбалась мексиканцу. Она как будто понимала, о чем он думает, и сама думала о том же. Эрл тоже заметил, что происходит между ними. Тод услышал, как он выругался вполголоса, и увидел, как он нагнулся и подобрал в дровах толстую палку.

Миг виновато засмеялся и запел:

 
Las palmeras llorar рог tu ausencia,
Las laguna se seco – ay!
La cerca de alambre se cayo!
 

У него был жалобный тенор, и революционную песню он превращал в сентиментальный, до приторности нежный плач. Когда он начал второй куплет, Фей стала подпевать. Слов она не знала, но могла и вести мелодию, и вторить.

 
Rues mi madre las cuidaba, ay!
Toditito se acabo – ay![4]4
Пальмы оплакивают твое отсутствие.Лагуна высохла!Изгородь нашего дворика тоже упала!Моя мать за всем этим ухаживала!Все пошло прахом! (исп.)

[Закрыть]
 

Их голоса соприкасались в разреженном неподвижном воздухе, образуя грустные созвучия, и впечатление было такое, будто соприкасаются их тела. Песня снова преобразилась. Мелодия осталась прежней, но ритм нарушился, стал рваным. Это была уже румба.

Эрл беспокойно ерзал и играл палкой. Тод видел, как она посмотрела на него, и понял, что она боится; но осторожнее она не стала – наоборот, у нее только прибавилось лихости. Она сделала долгий глоток из кувшина и встала. Она приложила ладони к ягодицам и пошла плясать.

Миг будто совсем забыл об Эрле. Он бил в ладоши, сложив их чашечками, так что получался глухой барабанный звук, и все свои переживания вкладывал в песню. Он выбрал более подходящий мотив.