Читать книгу "Легенды петербургских садов и парков"

Парковая зона «Острова»

Как известно, Петербург расположен на островах дельты Невы. Это одна из самых расхожих и любимых тем истинных петербуржцев. До сих пор горожане с удовольствием рассказывают легенду о том, что Петербург расположен на 101 острове, добавляя, что это чуть меньше, чем в венеции, но все же.

В начале XIX века Петербург и в самом деле располагался на 101 острове, хотя уже тогда это количество значительно отличалось от того, сколько их было в XVIII столетии. Тогда островов насчитывалось 147. Сокращению числа островов способствовали многие причины – как природные, так и цивилизационные, то есть связанные с человеческой деятельностью. Одни острова, открытые морю и ветру, просто со временем размывались, другие исчезали при прокладке каналов, третьи сливались воедино при засыпке водотоков. К середине XIX века в дельте Невы осталось всего 42 острова.

Причем только 29 из них имеют официальные названия. Далеко не все петербургские острова воспринимаются как таковые. Некоторые мы просто не замечаем. К ним можно отнести такие, как Казанский, Спасский, Покровский. Для некоторых островов за 300 лет существования города придуманы эвфемизмы, кажущиеся и более удобными, и менее сложными в употреблении. Адмиралтейский остров мы называем Центром, Петроградский – Петроградской стороной, Заячий – Петропавловской крепостью. Это логично. Многие острова одновременно являются и административными частями, их географический статус растворился и в повседневной жизни петербуржцев кажется вовсе необязательным. И только три острова заслужили в Петербурге особый статус. Их уважительно называют общим собирательным именем «острова». Все три острова – Каменный, Елагин и Крестовский находятся в северной части дельты Невы. Петербуржцами они всегда воспринимались не как самостоятельные географические объекты, а как общая территория, имеющая право на собирательный топоним. Сохранение этого уникального статуса со временем превратилось в традицию. В XVIII веке их называли «Невскими островами». В XIX веке, когда острова превратились в любимое место отдыха петербургской знати, все три острова стали называть «Северной венецией». В XX столетии, после того как в 1934 году парку, разбитому на Елагином острове, присвоили имя С.М. Кирова, все они сразу же в обиходной речи получили общее название: «Кировские острова».

Первоначально все три острова находились в частной собственности лиц царской фамилии. Однако постепенно на островах возникло массовое дачное строительство, оно в конце концов и определило их более демократический характер. Со временем снимались и иные ограничения. Острова стали общедоступны. В начале XX века острова как общая территория садов и парков попадают в городской фольклор:

 
Куплю моторную машину,
Поставлю я возле двора.
Возьму девчонку я-й Марусю,
Поеду с ней на острова.
По островам летел стрелою
Мотор вечернею порой.
Шофер, склонямши головою,
Руля держал правой рукой.
Однажды я стоял при стене,
Ко мне придрал городовой.
Он стал ругаться, придираться,
Ща стал мне гадом называть.
Но я-й не выдержал обиды —
Якчилиратора нажал.
А я-й не выдержал обиды —
Якчилиратора нажал.
На быстрой скорости машине
Городового задавил.
Вот барин, барин, добрый барин,
Всего я годик прослужил,
И на твоем автомобиле
Гостей я в справности возил.
Прощайте вы ж, мои ребята,
И ты, веселый Петроград.
Шофером я больше не буду —
В Сибири должен я страдать.
Ну передайте моей жене:
Пускай не ждет она ж меня.
Детей моих вы научите
Молиться Богу за меня.
 

Каменный остров ближе всех расположен к Петербургу. Он, собственно, и есть Петербург, или, точнее, продолжение Петербурга, с общим, как для того, так и другого Каменноостровским проспектом.

На шведских и финских картах допетербургской истории Невского края этот остров известен под названием Кивисаари, что в переводе с финского и означает «Каменный». Согласно старинному преданию, название острова связано с неким огромным валуном, поднимавшимся когда-то из невских вод напротив его южного побережья. Впрочем, камней, оставленных древними ледниками, в этих краях так много, что в стародавние времена всю территорию, прилегающую к Большой Невке, включая современные Старую и Новую Деревни, называли Каменкой. Тем не менее с 1737 года остров официально назвали Каменным.

Одновременно с официальным названием среди петербуржцев XVIII века бытовало и обиходное прозвище острова – «Каменный нос». Вероятно, по форме восточного мыса, он врезается в воды Большой Невки и чем-то напоминает обонятельный орган человека. С конца XVIII века Каменный остров становится модным местом летнего отдыха высшей петербургской знати. Все чаще и чаще при упоминании о нем можно было услышать восторженное: «Жемчужина Петербурга».

Первой постройкой на острове, известной с 1714 года, стал загородный дворец канцлера Г.И. Головкина. В гостях у графа часто бывал Петр I. Однажды, как утверждает старая петербургская легенда, во время прогулки по графской усадьбе Петр собственноручно посадил дуб, легендарная история которого до сих пор привлекает внимание посетителей острова. В дни празднования основания Петербурга к этому немому свидетелю первых лет города приносят цветы. Старый дуб обнесен металлической оградой, и даже дорога, доходя до дерева, осторожно раздваивается и обходит его с двух сторон. Со временем от дуба практически ничего не осталось. В юбилейные дни 300-летия Петербурга на месте сгнившего пня старинного Петровского дуба высажен молодой дубок, выращенный из желудя дуба из Екатерининского парка Царского Села, будто бы сохранившегося с петровских времен.

В 1776–1781 годах по указанию Екатерины II для наследника престола Павла Петровича на Каменном острове построен Каменноостровский дворец. Дворец возводился по проекту архитектора Ю.М. Фельтена. Однако жил там не Павел, а уже его сын, император Александр I. Живя в Каменноостровском дворце, Александр любил прогуливаться в дворцовой оранжерее. Сохранилась легенда о том, как император однажды был поражен красотой лимонного дерева, на котором начал созревать экзотический плод. Александр тут же поручил установить у дерева караульный пост, чтобы, когда лимон окончательно созреет, ему тут же доложили об этом. Бедные солдаты, борясь с неодолимым сном, днем и ночью вглядывались в лимон, боясь прозевать ответственейший момент. Но однажды молоденький караульный солдат все-таки задремал и очнулся услышав, как что-то упало на землю. Это был созревший лимон. Очумев одновременно и от страха, и от радости, караульный схватил лимон и бросился в покои императора с криком: «Созрел! Созрел!» – «Что, голубчик, с тобой? Пожар что ли?» – остановил его царь, успевший уже забыть о своем распоряжении. «Лимон созрел, ваше величество!» Император все вспомнил, рассказывает легенда, поблагодарил солдата и присвоил ему чин «лимонного лейтенанта».

Если верить петербургскому городскому фольклору, летом 1812 года у подъезда Каменноостровского дворца произошло событие, в известном смысле решившее судьбу Петербурга. Мало кому сегодня известно, что Наполеон, перейдя границу Российской империи, намеревался в первую очередь двинуться не на Москву, а на столицу русского государства Петербург. Об этом знали в Петербурге и к этому готовились. В рамках этой подготовки составили план спасения государственных и художественных ценностей. Согласно этому плану, памятник Петру I должны были демонтировать, погрузить на плоскодонные баржи и вывезти вглубь страны, в вологодскую губернию. На это выделили средства и подготовили баржи. В это самое время, рассказывает легенда, некоего не то капитана, не то майора Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон. Во сне он видит себя на Сенатской площади, рядом с памятником Петру великому. Вдруг голова Петра поворачивается, затем всадник съезжает со скалы и по петербургским улицам направляется к Каменному острову, где жил в то время император Александр I. Бронзовый всадник въезжает во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему выходит озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою россию, – говорит ему Петр великий, – но пока я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад и снова раздается звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую.

Батурин добивается свидания с личным другом императора, князем Голицыным, и через него передает Александру I содержание таинственного сна. Пораженный его рассказом, Александр отменяет свое решение о перевозке монумента. Статуя Петра остается на месте и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

В советское время в Каменноостровском дворце располагался закрытый военный санаторий, и всю восточную часть Каменного острова в связи с этим в народе окрестили «Малой землей».

В ансамбль Каменноостровского дворца входит отдельно стоящая церковь Иоанна Предтечи, построенная в 17761781 годах по проекту архитектора Ю.М. Фельтена. Церковь предназначалась для семьи наследника престола Павла Петровича. В проектировании будто бы принимал участие и сам будущий император. Возможно, именно ему принадлежала идея проложить к церкви подземный ход, о котором рассказывают некоторые петербургские легенды. Якобы по этому таинственному ходу Павел Петрович незаметно для всех проходил в церковь и пел там в хоре. Внешний вид храма напоминает средневековые готические сооружения со стрельчатыми окнами и фасадами, выложенными, как это свойственно подлинной английской готике, из неоштукатуренного красного кирпича. В народе церковь называют «Красной». По преданию, рассказанному М.И. Пыляевым, в церкви хранился нательный крест на тоненькой золотой цепочке, принадлежавший Павлу I.

В 1938 году церковь закрыли. Планировался даже снос храма, по традиционной для Ленинграда того времени причине «перепланировки улицы и выпрямления трамвайных путей». Однако затем сносить церковь передумали, и передали ее для использования под спортивный зал. Верующим она была возвращена только в 1990 году.

К началу XX века Каменный остров превратился в уникальный музей загородных особняков, где, как в выставочной экспозиции, тесно соседствовали и прекрасно уживались классицизм и возрождение, готика и русский стиль, средневековые замки и ультрасовременные декларации модерна. Архитекторы при проектировании собственных дач, когда сами собой исключались извечные противоречия между заказчиком и исполнителем, были свободны в выборе и откровенно демонстрировали собственные симпатии и антипатии. Поиск шел в самых разных направлениях. Так, например, в 1860-1870-х годах на набережной Малой Невки архитектор В. И. Собольщиков построил дачу Бутурлину. Дом строился в виде деревенской избы с резными наличниками и крыльцом. Дача не сохранилась, но до сих пор в литературе о Каменном острове о ней говорят, как об эксперименте в поисках стиля.

Один из сохранившихся ярких образцов такого творческого подхода к строительству можно видеть в работах выдающегося представителя архитектуры стиля модерн романа Федоровича Мельцера, в первую очередь – в доме на Полевой аллее, построенным им в 1904 году и прозванным в народе «Домом-сказкой». Деревянный сруб дома, украшенный острыми двускатными объемами, нависающими друг над другом, крыльцо, так же перекрытое двускатной крышей с резным языческим солнышком в центре и угловая «светелка», глядящая в темные воды пруда, действительно создавали неповторимое ощущение волшебной сказки. Неслучайно кроме основного фольклорного имени у особняка Мельцера есть и второе прозвище: «Баба-яга».

В 1904 году Р.Ф. Мельцер построил на Большой аллее Каменного острова загородный особняк Э.Г. Фолленвейдера. Особняк представляет собой живописную романтическую композицию с высокой черепичной крышей, увенчанной четырехгранной башней. Сказочная башня с узкими средневековыми окнами дала повод присвоить особняку собственное имя: «Теремок». Но наряду с ним дом Фолленвейдера называют еще и «Сахарной головой», за ослепительно белый цвет оштукатуренных стен, какими они были первоначально.

В 1908 году архитектор Ф.Ф. Постельс начал строительство на Каменном острове собственного дома, стены которого облицевал гонтом – живописными тонкими дощечками, напоминающими сверкающую рыбью чешую. Среди окрестных жителей дом Постельса получил прозвище «Золотая рыбка».

В 1912–1916 годах на острове по проекту архитектора И.А. Фомина строится загородный дом сенатора А.А. Половцова, ставший практически последним памятником неоклассицизма в Петербурге. Симметричное, «П»-образное в плане здание напоминает старинные богатые петербургские усадьбы конца XVIII века.

Дача А.А. Половцова на Каменном острове. Фото 1990-х годов

Из интерьеров особенно интересен круглый вестибюль, декорированный ионическими мраморными пилястрами. В вестибюле находится скульптурная композиция: уродливый сатир бросает сладострастный взгляд на красавицу-нимфу, а та стыдливо отводит глаза. Современные хозяева особняка рассказывают сентиментальную легенду. У владельца дома была дочь, которая готовилась к свадьбе. Но случилось непредвиденное. Накануне свадьбы она полюбила другого юношу. Узнав об этом, отец пригрозил: «А если я велю изобразить тебя голой бесстыдницей, а его чертиком с рожками и поставлю это изображение здесь?» И она, бедная, сгорая от стыда, надела свое свадебное платье, бросилась с третьего этажа в колодец и утонула. Колодец находился в вестибюле. Его потом засыпали, а на его месте установили эту статую.

В 1918 году все особняки на Каменном острове национализировали и большинство из них передали в распоряжение так называемой Детской колонии имени А.в. Луначарского. Колония просуществовала недолго, но свой след в городском фольклоре оставила. В народе остров стали называть «Детским». В 1920 году Каменный остров официально переименовывается в остров Трудящихся. Тогда же началась передача старинных особняков под дома отдыха и санатории для рабочих.

Однако очень скоро живописная природа острова и роскошные благоустроенные особняки на нем стали предметом исключительно пристального внимания хозяев Смольного. Уже в середине 1930-х годов на Каменном острове возник целый комплекс казенных номенклатурных дач для высших партийных и государственных чиновников. Так, дача под условным индексом «Г», или в просторечии «Гаврила», принадлежала первому секретарю Ленинградского обкома вКП(б) А.А. Жданову. Постепенно на острове сформировался наглухо закрытый высокими бетонными заборами дачный городок с коттеджами для московских и иностранных гостей, банкетными залами для встреч и приемов, с привилегированными заведениями для отдыха и лечения.

Под строительство этой «загородной» партийной резиденции, расположенной в черте города, использовали более тридцати старинных дач и особняков. Те из них, которые не соответствовали столь высокому назначению, просто сносили. Остальные перестроили и приспособили к новым условиям. Многие из этих построек составляли в прошлом значительную историческую и художественную ценность. Теперь им присвоили казенные инвентарные номера: К – 0, К – 2, К – 3 и так далее. На условном новоязе хозяев и гостей их называли: «Нулевка», «Двойка», «Тройка», «Пятерка», «Десятка», «Двадцатка». Банкетные увеселительные резиденции руководителей МвД СССР на Большой аллее, 7, назывались «Большой» и «Малой Бабой-ягой». А весь Каменный остров слыл «Лежбищем партийных паханов», «Паханским» или «Большим партийным бардаком».

В разговорной речи ленинградцев появились соответствующие характерные прозвища Каменного острова: «Таинственный остров», «Остров глухих заборов». Правопреемницей партийно-номенклатурной лексики смольнинских инструкторов стала фразеология так называемых «новых русских» 1990-х годов. Комплекс бандитских офисов, возникших, как это и следовало ожидать, вблизи номенклатурных дач на Каменном острове, на условном жаргоне их хозяев называется «Архипелаг».

Историческое название острову вернули только в 1989 году. Он вновь стал Каменным.

К западу от Каменного острова расположен один из самых известных островов Петербурга – Елагин остров. Первоначально, в 1703 году, он назывался Мишиным, или Михайлиным. На старинных шведских и финских картах так и обозначено: Мистула-саари, что в буквальном переводе и означает «Медвежий остров». Возможно, так его называли финские охотники, по аналогии с названиями других островов дельты Невы: Заячий, Лосиный (ныне васильевский), Кошачий (ныне Канонерский), вороний (ныне Аптекарский) и так далее. Однако есть легенда, которая утверждает, что этимология названия острова имеет русское происхождение.

Вот как она звучит в пересказе Столпянского: «в одну из светлых майских ночей 1703 года маленький отряд преображенцев делал рекогносцировку на островах дельты Невы. Осторожно шли русские солдаты по небольшому крайнему ко взморью островку, пробираясь с трудом в болотистом лесу. Вдруг послышался какой-то треск. Солдаты остановились, взяли ружья на приклад и стали всматриваться в едва зеленеющие кусты, стараясь разглядеть, где же притаились шведы. И вдруг из-за большого повалившегося дерева, из кучи бурелома с ревом поднялась фигура большого серого медведя. «„Фу, ты, пропасть, – вырвалось у одного из русских, – думали шведа увидеть, а на мишку напоролись, значит, остров этот не шведский, а Мишкин“».

В начале XVIII века Петр I пожаловал остров канцлеру П.П. Шафирову. В середине этого века остров принадлежал А.П. Мельгунову. И тот, и другой отмечены в истории петербургской топонимики. Остров некоторое время назывался сначала Шафировым, а затем – Мельгуновым. Короткое время бытовало и название: Лисий нос, по сходству оконечности острова с мордой рыжего обитателя островных зарослей.

Свое современное название остров официально получил в 1790 году по имени одного из владельцев – обер-гофмейстера императорского двора ивана Перфильевича Елагина. Сначала его называли Елагинским, но через два года – Елагиным. О том времени сохранилась память в фольклоре. Два старинных дуба у Елагина дворца до сих пор в народе называют по-старому: «Елагинские».

Если верить городскому фольклору, с Елагиным островом связана одна из самых загадочных страниц отечественной истории – история русского масонства. Согласно питерским преданиям, первая масонская ложа была основана царем в Кронштадте, после его возвращения из заграничного путешествия 1717 года, хотя, надо признаться, первые документальные свидетельства о масонских ложах в россии относятся к 1731 году. Но в фольклоре считается, что именно Петр вывез тогда из Европы масонский статут. Может быть, поэтому у русских масонов в XVIII веке Петр I пользовался особенным уважением. На своих собраниях они даже распевали «Песнь Петру великому», сочиненную Державиным.

Между тем отношение власти к масонству в россии было неоднозначным. Его то разрешали, то запрещали. Не жаловали масонов и в простонародной среде. Молва утверждала, что на их собраниях творится что-то нечистое, тем более что масоны в России ассоциировались исключительно с французами, а Франция в глазах обывателей слыла источником всех смертных грехов человечества. Даже доморощенных, собственных масонов иначе как франкмасонами, то есть французскими масонами не называли. А производное от франкмасона – «фармазон» очень скоро превратилось в откровенное ругательство. Правда, это связано еще и с тем, что доступ в масонские ложи строго ограничивался и оговаривался многочисленными условиями, среди которых не на последнем месте были древность рода, высокое общественное положение и богатство.

Среди петербургских масонов встречаются имена видных общественных и государственных деятелей, крупных военных чиновников и даже членов царской фамилии. Известно, что император Александр I чуть ли не в течение десяти лет состоял членом одной из масонских лож. По преданию, император Павел I еще в бытность свою наследником престола был «келейно принят в масоны» сенатором И.П. Елагиным. Елагин считался одним из виднейших деятелей русского масонства. О нем говорили самые невероятные вещи. Даже после своей смерти Елагин оставался в центре внимания городского фольклора. Так, легенды утверждают, что при вскрытии его склепа в Александро-Невской лавре могила сенатора оказалась пустой.

С Иваном Перфильевичем Елагиным связано имя еще одного всемирно известного масона – Джузеппе Калиостро. Эта личность заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов. Калиостро – далеко не единственное имя прославленного авантюриста XVIII века. В Европе сын бедных родителей Джузеппе Бальзамо известен под именами Тискио, Мелина, Бельмонте, Пеллегрини и некоторым другим. И хотя официальная церковь характеризовала его как мошенника, шарлатана и развратника, его популярность в Европе вознеслась невероятно высоко. Его бюсты украшали многие аристократические салоны, а его изображения в то время можно было увидеть на дамских веерах, табакерках, носовых платках, кофейных чашках и даже на перстнях. Однако, несмотря на такой явный общественный интерес, французский король изгнал его из Франции, Калиостро уехал в Лондон, откуда предсказал штурм Бастилии и гибель французской королевской семьи на гильотине.

Граф Д. Калиостро

Жизнь «великого мага», как называли его современники, овеяна самыми невероятными легендами. По одним из них, он жил еще во время всемирного потопа и спасся от гибели исключительно благодаря библейскому Ною, который взял его на свой ковчег. По другим, Калиостро был лично знаком с ветхозаветным Моисеем и античным Александром Македонским, беседовал с Иисусом Христом и даже присутствовал на Голгофе при его казни. Но сам он скромно утверждал, что родился от великого магистра Мальтийского ордена и трапезундской княгини.

В Россию Калиостро приехал в 1780 году, будто бы по совету другого знаменитого французского авантюриста графа Сен-Жермена. Здесь он скромно представился «гишпанским полковником», врачом, графом Фениксом. В высшем петербургском свете Калиостро появился в черном одеянии, расшитом золотыми иероглифами и в уборе древнеегипетского жреца.

Известно, что в то время, как Екатерина II была к нему исключительно холодна, ему покровительствовал ее фаворит всесильный князь Григорий Потемкин. Калиостро удалось снискать уважение и многих других петербургских сановников. Если верить легендам, Калиостро стал своим человеком у графа Строганова, во дворце которого занимался поисками философского камня. Затем долго жил в доме И.П. Елагина на Елагином острове. Там будто бы по его совету глубоко под павильоном Пристань устроили секретный зал, куда из Елагинского дворца вел подземный ход. Зал якобы предназначался для тайных масонских собраний. Говорят, прогуливаясь однажды вблизи этого павильона, Калиостро предсказал гибель Российской империи, «увидев однажды в Неве ее обреченный лик».

Общественная карьера Калиостро в России закончилась неожиданно. Однажды он взялся вылечить безнадежно больного ребенка, а когда тот, не выдержав методов лечения шарлатана, умер, долго скрывал его смерть от родителей, продолжая «опыты» по оживлению уже умершего мальчика. Екатерина II воспользовалась этим чудовищным случаем и приказала немедленно выслать Калиостро за пределы страны. Правда, согласно некоторым легендам, это произошло по другому поводу. Будто бы Екатерине стало известно о любовной связи супруги Калиостро «хорошенькой Лоренцо» с князем Григорием Потемкиным. Так или иначе, Калиостро вместе с женой погрузили в кибитку и тайно вывезли в Митаву. А в Петербурге распространились слухи, будто бы Калиостро проехал одновременно через все «пятнадцать» столичных застав, всюду оставив свою личную роспись.

Но и на этом приключения Калиостро в России не закончились. Многие мистики утверждают, что на рубеже XIX и XX веков Калиостро вновь появился в Петербурге под именем мага Сегира. Не обошли вниманием этого «мага и волшебника» и современные легенды. Они утверждают, что в зеркалах Елагина дворца и сегодня время от времени появляется тень графа Калиостро с масонскими символами в руках – молотком и треугольником каменщика. Если кому-то удается встретиться с ним глазами, то в зеркале можно увидеть, как Калиостро поднимает руки вверх, к небу, на миг застывает в этой загадочной позе, затем поворачивается и медленно исчезает.

Восточный фасад Елагинского дворца

Елагинский дворец – одно из самых прекрасных парковых сооружений архитектора Карла Росси строился по распоряжению императора Александра I в 1818–1822 годах для императрицы-матери Марии Федоровны. Это был первый опыт ансамблевого строительства в Петербурге, предпринятый тогда еще молодым архитектором. По окончании строительства в знак признания заслуг зодчего Академия художеств избирает его «вольным общником», а царь назначает ему дополнительный оклад.

Отмечен талант архитектора и в городском фольклоре. По Петербургу ходили восторженные стихи, приписанные молвой своему любимцу – искрометному поэту Пушкину:

 
Какая кисть, какой резец
Изобразит Елагинский дворец!
 

С окончанием строительства Елагинского дворца, на острове по проекту архитектора Росси и садовника Д. Буша разбивается обширный пейзажный парк с искусственными прудами и каналами, живописными островками, мостами и прогулочными аллеями.

Особенной популярностью у петербуржцев пользовалась западная оконечность Елагина острова, так называемая стрелка. История этой популярности восходит к середине XVIII века и связана с именем известной петербургской красавицы графини Юлии Павловны Самойловой.

В большом свете Петербурга Самойлову звали царицей салонов. Ей поклонялись и называли «Петербургская религия». Молодая красавица, обладательница незаурядного ума и значительного состояния была хозяйкой родовой загородной усадьбы под Петербургом, вблизи Царского Села, – Графской Славянки. Здесь до сих пор бытует легенда о романтическом подземном ходе, который вел из усадебного дома в местную церковь.

Главный фасад Елагинского дворца

С 1826 по 1839 год она жила в Италии. В ее роскошном загородном доме под Миланом собирались известные музыканты, художники, литераторы. Среди них: Ференц Лист, Джоакино Россини, Орест Кипренский, Александр Тургенев. Самойлова была многолетней музой художника Карла Брюллова. Достаточно сказать, что только на одном своем знаменитом полотне «Последний день Помпеи» он трижды запечатлел облик Юлии Павловны. Ее отличали любовь к искусству, демократический образ мышления и независимость в отношениях с сильными мира сего – качества, сложившиеся вдали от «всевидящего ока и всеслышащих ушей» и одинаково ценимые во все времена как в Италии, так и в России.

Графиня Ю.П. Самойлова

В мрачную последекабристскую пору николаевской реакции петербуржцы особенно дорожили примерами гордого достоинства и независимости. Свидетельства о них бережно сохранялись. Передаваемые из уст в уста, они становились прекрасными легендами, украшавшими историю города. Одна из таких легенд, героиней которой стала Юлия Павловна Самойлова, рассказывает о зарождении в Петербурге традиции вечерних гуляний на Стрелке Елагина острова.

На приемы, которые Самойлова во время своих приездов в Россию устраивала в Графской Славянке, съезжался буквально весь Петербург. В такие дни заметно пустело Царское Село, что, естественно, раздражало Николая I. Император решился пойти на хитрость. Он предложил Самойловой продать ему Графскую Славянку. Предложение царя выглядело приказанием, и Самойловой пришлось согласиться. Но при этом она дала понять Николаю, что до нее дошел смысл иезуитской хитрости царского предложения. Как передает легенда, она просила передать императору, «что ездили не в Славянку, а к графине Самойловой, и, где бы она ни была, будут продолжать ездить к ней».

Въезд в парк на Елагином острове. Открытка начала XX века

На следующий день, к вечеру, в сопровождении узкого круга поклонников Юлия Павловна поехала на стрелку безлюдного в то время Елагина острова. «вот сюда будут приезжать к графине Самойловой», – будто бы сказала она. И действительно, с тех пор на проводы заходящего солнца, на пустынную в прошлом западную оконечность Елагина острова стало съезжаться все больше и больше петербуржцев, пока эта стрелка не превратилась в одно из самых любимых мест вечерних гуляний столичной знати.

В XIX веке стрелку Елагина острова питерские умники прозвали «Пуант» – то ли по схожести оконечности стрелки с носочком балетной туфельки, то ли в воспоминание о нетерпеливом желании стать на цыпочки, вытянуться и замереть в ожидании момента полного захода солнца за горизонт Финского залива.

Так, во второй половине XIX века Елагин остров стал местом многолюдных великосветских гуляний петербургской знати.

Между тем дорога на остров шла мимо тянувшихся вдоль всего побережья Невской губы беднейших рабочих слободок пивоваренных и бумагопрядильных фабрик, мимо корпусов ситцевых и деревообделочных предприятий, мастерских судостроительных и металлообрабатывающих заводов. В этом смысле весь путь на Елагин остров являл собой резкий контраст между аристократической роскошью царственного Петербурга и беспросветной нищетой его окраин. Это породило известную формулу бедности, вошедшую пословицей в золотой фонд петербургской фразеологии: «Вошь да крыса до Елагина мыса».

Стрелка Елагина острова. Открытка начала ХХ века

В 1932 году на Елагином острове открыли один из первых советских центров воскресного отдыха и развлечений трудящихся – Центральный парк культуры и отдыха, или на языке аббревиатур – ЦПКиО. Парк украсили новой советской символикой. На высокие постаменты установили бронзовые и гипсовые изображения спортивных девушек с веслами и ракетками, мужественных юношей в армейской форме, пионеров с галстуками на шее. К работе по изготовлению скульптур привлекли лучшие творческие силы Ленинграда. Так, скульптору Елене Янсон-Манизер заказали скульптуру балерины. Едва бронзовая танцовщица появилась на одной из парковых аллей, как в городе родилась легенда о том, что при работе над статуей скульптору позировала ее подруга, выпускница Ленинградского хореографического училища Галина Уланова. В народе парковая скульптура получила прозвище «Танцовщица».

К 1980 году скульптура балерины пришла в катастрофическое состояние. Достаточно сказать, что к тому времени у нее не было руки и ноги. Танцовщицу демонтировали и убрали в один из подвалов Елагина дворца. Но едва наступили новые времена, как о скульптуре вспомнили. В 2004 году во дворе Академии русского балета им. А.Я. Вагановой, как теперь называется старинное Хореографическое училище, установили памятник выдающейся балерине Галине Сергеевне Улановой, которую театральные критики давно уже окрестили «великой немой». Времена были тяжелые, финансов на изготовление новых монументов недоставало, и инициаторы увековечения памяти великой балерины вспомнили о той самой парковой скульптуре. Ее решили отреставрировать и использовать в качестве памятника. Так обобщенный скульптурный образ танцующей девушки, переполненной радостью от счастливой жизни, столь любимый советскими ваятелями 1930-х годов, превратился в памятник конкретному человеку.