Текст книги "В поисках христиан и пряностей"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v-poiskah-hristian-i-pryanostey-85804.jpg)
Автор книги: Найджел Клифф
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
На более чем сто лет священная война уступила место борьбе за простое выживание. Тем не менее под фасадом всеобщего разорения глубоко укоренившееся соперничество между исламом и христианством вовсе не зачахло. Если уж на то пошло, оно лишь обострилось от того, что вынужденно стало подспудным.
К тому времени, когда ужасы стерлись из памяти, новые мусульманские правители обратили свои взоры на запад. Безудержные амбиции монголов расширили их горизонты, и они снова начали мечтать о новом мировом порядке, который родился бы из распада старого. Одна династия – Оттоманы – консолидировала свою власть во всей Турции и двинулась на Европу через Балканы, а первой ее целью стал Константинополь.
Османский султан Баязет I, прозванный за военные успехи Джильдерим, что означает «Молния», объявил новый джихад. Чрез три столетия после того, как крестоносцы отправились их изгнать, турки вновь стягивали силы к берегам Босфора.
По мере того как линия фронта между христианством и исламом медленно, но верно сдвигалась на запад к границам Венгрии, Европа наконец начала откликаться. В 1394 году папа в Риме (тогда еще существовал второй папа во Франции) провозгласил новый крестовый поход против быстро наступающих мусульман. Привычной уже главной целью похода было изгнать турок с Балкан, снять осаду Константинополя и пройти по Турции и Сирии, чтобы освободить Иерусалим.
И исход был вполне предсказуемым.
Столетняя война замерла в период очередного спорадического мира, и Филипп Храбрый, могущественный герцог Бургундии и де-факто правитель Франции, увидел в папском призыве к оружию еще один способ похвалиться своим богатством. Вопрос о том, как победить турок, занимал его гораздо меньше, и Филипп решил послать вместо себя своего старшего сына, двадцатидвухлетнего Иоанна Бесстрашного.
В апреле 1396 года несколько тысяч французских крестоносцев направились к Будапешту, останавливаясь по пути ради череды роскошных пиров, и соединились с потрепанными отрядами короля Сигизмунда Венгерского. Также на стороне западного воинства выступил большой отряд рыцарей-госпитальеров, а кроме того, прибыли отряды из Германии, Польши, Испании и разрозненные группки энтузиастов всей Европы. Венецианский флот поднялся вверх по Дунаю, чтобы встретить сухопутные войска, и объединенная армия стала держать военный совет о тактике в столкновениях с турками.
И тут же разгорелись ожесточенные споры. Первой проблемой стало то, что турок нигде не было видно. Разослали разведчиков, но и они вернулись ни с чем. Венгры утверждали, что крестоносцам надо стоять на месте и пусть враг измотает себя долгим переходом, – урок, который стоило бы усвоить из битвы при Хаттине. Жадные до славы французы уже сочли турок трусами и переубедили своих союзников. Армия вторглась в Болгарию и на территорию мусульман, где французы принялись с жаром грабить и вырезать местное население. Наконец 12 сентября крестоносцы подошли к стенам Никополя, города-крепости, построенного на крутой известняковой скале, возвышавшейся над низовьями Дуная. Поскольку осадных машин у них не было, они разбили лагерь, устроили роскошный пир и стали ждать, когда защитники сдадутся. Большинство их были еще пьяны, когда прибыли гонцы с известием, что огромная турецкая армия находится всего в шести часах пути от Никополя.
Битва была столь страшная, что средневековые хронисты позднее утверждали, будто в ней участвовало четыреста тысяч человек.
К тому времени французы препирались промеж собой из-за того, кому достанется честь возглавить наступление. Как водится, верх одержали голоса безрассудных. Пока венгры, рыцари-госпитальеры и остальные их союзники держались позади, французские рыцари галопом понеслись к холму, вниз по склону которого наступали турки. Они атаковали слабый турецкий передовой отряд, однако их кони налетели на заостренные колья, а сами они оказались беззащитны под убийственным шквалом стрел. Половина рыцарей была выбита из седла, но они сражались храбро и сумели обратить в бегство основную часть хорошо обученной турецкой пехоты. И вновь, презрев совет старших, молодые рыцари вскарабкались на холм в своих неуклюжих доспехах, убежденные, что битва уже позади. Когда они взобрались на гребень, забили барабаны, завыли трубы и с криками «Аллах акбар» на них, громыхая, вылетела турецкая конница.
Многие французы бежали назад вниз по склону. Остальные отчаянно сражались, но в конечном итоге даже телохранители Иоанна Бесстрашного, видя, что их вот-вот растопчут, простерлись ниц, моля пощадить их господина. Лишенные всадников лошади метались по равнине, остальные ряды крестоносцев были окружены и порублены. Многие бежали к Дунаю, но толкотня среди спешивших попасть на борт ожидающих кораблей была такова, что несколько кораблей перевернулись, и тем немногим, кто удержался на борту, приходилось обороняться от своих же крестоносцев. Лишь небольшому числу удалось перебраться на другой берег, где большую их часть ограбили, уморили голодом или убили.
Среди тех немногих, кому улыбнулась удача, оказались король Сигизмунд Венгерский и великий магистр ордена госпитальеров, бежавшие на рыбацкой лодке. «Мы проиграли битву, – жаловался позднее Сигизмунд своему спутнику, – из-за гордости и тщеславия французов» [91]91
Цитируется по: Barbara Tuchman. A Distant Mirror: The Calamitous Fourteenth Century (New York: Knopf, 1978), 561.
[Закрыть]. Однако французы заплатили дорогую цену. Самых молодых солдат Баязет оставил в качестве рабов для собственной армии; сотни остальных были раздеты, связаны и лишены головы или конечностей на глазах у султана и французских дворян, которых взяли в плен. Когда в Париж прибыли ужасные известия, колокола там звонили день напролет.
Никополь оказался Пуатье наоборот: эта битва стала катастрофическим провалом в попытке задержать продвижение ислама в глубь Европы. Шокирующее своим размахом поражение знаменовало последний предсмертный хрип средневековых крестовых походов. Только смерч монгольского возрождения при Тимуре Хромом, или Тамерлане, подарил Константинополю и Восточной Европе последнюю передышку. Тимур, объявивший себя прямым потомком Чингисхана, обменялся долгой чередой оскорбительных писем с султаном Баязетом, победителем при Никополе, прежде чем захватить его в битве и оставить гнить в тюрьме, где тот умер в 1403 году.
Теперь никто больше в Европе не предлагал всерьез послать армию на Восток. Пройдет еще сто лет, прежде чем в Азии снова увидят алые кресты, – но тогда они будут нашиты на паруса тех, кто придет морем.
Совершенно неожиданно, но они отплывут с самой западной оконечности известного мира.
Крестовые походы начали рыцари Пиренейского полуострова, но полтора века они были слишком заняты, сражаясь с исламом у себя дома, чтобы ринуться в бой за Святую Землю. Но к середине XIII столетия христианское завоевание аль-Андалуса продвинулось уже достаточно далеко, и слишком многие рыцари были слишком заняты войнами друг с другом за новые территории, чтобы обращать внимание на то, что творится в остальном мире. Однако вскормленный ими крестоносный дух никогда их не покидал, и их не тяготило бремя поражений на Востоке, повергшее в уныние остальную Европу.
Когда в XV веке новые правители Пиренейского полуострова начали мечтать о большем, они смотрели через Гибралтарский пролив на Африку и земли своих бывших хозяев. В данном случае не было никакой внезапной лихорадки завоеваний, какой прежде в них никто не заподозрил бы. Вначале ими руководила та же ненависть к исламу и та же жажда его богатства, что и святыми воинами до них. Но, нащупывая каждый шаг, череда неординарных правителей объявит новый крестовый поход, который приведет их на другую сторону земного шара.
Глава 3
Семейная война
Король Жуан Португальский размышлял, как посвятить в рыцари трех старших своих сыновей на манер, подобающий наследникам амбициозной новой династии.
Португалия была самым западным из пяти так называемых Королевств Испании, возникших на волне испанских крестовых походов. Три из оставшихся четырех – Кастилия-и-Леон, Наварра и Арагон – были христианскими, и только одно, Гранада, – мусульманским. Более ста лет отряды закаленных, фанатичных воинов сражались, чтобы выковать новую страну из старых земель аль-Андалуса, лишь с незначительной поддержкой крестоносцев из Северной Европы [92]92
В 1147 году несколько кораблей с английскими, шотландскими, фламандскими, немецкими и норманнскими рыцарями на борту, направлявшимися во Второй крестовый поход, зашли взять припасов в портовом городе Порту. Порту вырос вокруг старого римского форпоста Порт Кале, отвоеванного у берберов в IX веке; по мере того как расширялось крошечное государство, название Порт Кале преобразовалось в Португалию. Сказками о великолепных богатствах Лиссабона крестоносцев заманили усилить армию, осаждавшую город, и на протяжении четырех знойных месяцев они бомбардировали цитадель. Наконец англичане построили несколько осадных башен и, проломив стены, взялись усердно грабить. Весной 1189 года еще один отряд крестоносцев обрушился на Алграве, где вырезал шесть тысяч мусульман и подверг жестокой осаде Синиш. После окончательного завоевания Алграве в 1249 году Португалия стала первым европейским национальным государством с фиксированными границами.
[Закрыть], задерживавшихся тут на пути в Святую Землю, и люди этой страны люто гордились своей добытой тяжким трудом независимостью. Папа римский достаточно рано признал Португалию и дал ей божественное соизволение отвоевывать земли у мавров, и ее правители считали себя верными союзниками Рима. По утверждению одного королевского хрониста [93]93
Дуарте Галван «Хроника дома Афонсу Энрике». Цитируется по: Sanjay Subrahmanyam. The Career and Legend of Vasco da Gama (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), 162.
[Закрыть], «Господь повелел и пожелал устроить Португалию ради великого таинства служения ему и ради возвышения святой веры».
Божьим велением или нет, но это была первая христианская страна на диком западе Европы. Король Педру I, в разные времена носивший прозвища Справедливый, Мстительный, Жестокий и Влюбленный-до-Конца-Света, после того как приспешники отца застали его в укромном месте для свиданий и обезглавили его любимую метрессу, прекрасную кастильку по имени Инес де Кастро, обезумел настолько, что, едва взойдя на престол в 1357 году, разыскал убийц и смотрел, как им вырывают сердца – одному через спину, другому – из груди. Несколько лет спустя он приказал эксгумировать останки Инес, завернуть в королевские облачения и посадить рядом с собой на трон. Он заставил придворных выстроиться в очередь, и по его ужасному крику «Королева Португалии!» они должны были один за другим поцеловать костлявую руку. Наследник Педру Фернанду Прекрасный был не многим лучше. Нарушив обещание жениться на наследнице престола Кастилии, самого крупного соседа Португалии и ее заклятого недруга, он взял себе женой прекрасную, но замужнюю Леонор Телеш. Свою головокружительную карьеру преступницы Леонор начала с того, что уговорила мужа сестры убить эту самую сестру, упирая на ее неверность, а когда дело было сделано, заявила, что все выдумала. Затем она сама завела тайный роман, и когда незаконнорожденный брат Фернанду Жуан поймал ее на супружеской неверности, то состряпала письмо, которое облыжно обвиняло его в государственной измене и в результате которого его арестовали. Когда муж отказался казнить сводного брата, Леонор подделала указ за подписью короля, и Жуан избежал казни только потому, что его тюремщики заподозрили неладное и отказались исполнить распоряжение.
После смерти Фернанду Прекрасного Леонор сделалась регентшей при своей одиннадцатилетней дочери Беатриш, обрученной с королем Кастилии. Трудно сказать, кого португальцы ненавидели больше – королеву Леонор или кастильцев; а поскольку и та, и другие открыто стояли заодно, португальцы восстали и обратились к единственному человеку королевской крови, еще не запятнанному чужеземными узами. Как незаконнорожденный сын, Жуан имел очень незначительные права на корону, но при могучих телосложении и подбородке выглядел истинным королем. Покинув свое тайное убежище, он вломился во дворец королевы и собственными руками убил ее любовника. При большом стечении народа ему предложили трон, и, спросив совета у святого отшельника, – поскольку был не только патриотичным, но и благочестивым, – он его принял. Кастилия расценила это избрание как объявление войны и вторглась в Португалию; летом того же 1385 года армия Жуана разгромила всемеро превосходящие ее силы противника [94]94
Жуан I победил в битве при Альхубароте. Победа досталась ценой гибели или бегства в Испанию большей части старого дворянства, ставшего на сторону Кастилии. Жуан I конфисковал земли своих противников и создал новых дворян из числа своих сторонников.
[Закрыть] и упрочила выживание Португалии как независимой страны.
Новой династии требовалась королева, и Жуан обратился к Англии. Англичане и португальцы были союзниками [95]95
После осады Лиссабона ряд английских рыцарей остался при Жуане. Один из них, Гилберт Гастингский, стал первым епископом Лиссабона. Английские солдаты сражались на стороне Жуана при Альхубароте, а год спустя после битвы Жуан подписал Виндзорский договор, увековечивавший между португальскими и английскими королями, «их наследниками и между подданными двух королевств нерушимый, вечный, прочный и истинный союз дружбы, помощи и единства». Этот договор – самый старый из сохранившихся между двумя европейскими странами. H.L. Livermote. A New History of Portugal, 2nd ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 1976), 67.
[Закрыть] еще до того, как Португалия обрела статус полноценной страны: многие крестоносцы, пополнившие ее ряды в войнах с маврами, были англичанами, а недавно страны заключили договор о вечной дружбе и взаимной защите. Невестой себе Жуан избрал Филиппу, старшую дочь Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Гонт приходился дядей английскому королю и был самым богатым и непопулярным человеком в своей стране, и его дочь, выросшая в переездах между крепостями Ланкастеров с их полками защитников и слуг, получила непревзойденное политическое образование.
Филиппа прибыла в Португалию с должной помпой, но начало брака было малообещающим [96]96
Захватывающая история Филиппы изложена в: T.W.E.Roche. Philippa: Dona Filipa of Portugal (London: Philimore, 1971).
[Закрыть]. Жуан в брачную ночь не объявился, вместо него для скрепления союза в постель Филиппы улегся придворный, положив между собой и невестой меч безбрачия. Двор был настроен враждебно, в свои двадцать семь новая королева была чересчур уж стара для средневековой невесты. Однако воли Филиппе было не занимать, и вскоре она заставила знать говорить по-французски и привила ей подобающие застольные манеры. Будь то из любви или из уважения, Жуан не предпринимал ничего, не посоветовавшись с ней, и королевская чета, в которой супруги так сильно различались внешне (Жуан чернобородый и кряжистый, Филиппа белокожая, с рыжевато-золотистыми волосами и «маленькими голубыми глазами англичанки» [97]97
Там же, стр. 57.
[Закрыть]), была практически неразлучна. Что до главной ее обязанности – упрочить преемственность трона, – немолодая уже королева родила одного за другим восемь детей, из которых пятеро мальчиков и одна девочка пережили опасные годы младенчества. Она взяла на себя их воспитание, внушив им любовь к поэзии, которую усвоила на коленях у Джефри Чосера (еще она в юности изучала науки, философию и теологию) и кодекс рыцарственности, в соответствии с которым прожила всю свою жизнь. Мать принцев, которые войдут в историю как Славное поколение, была одной из самых замечательных женщин средневекового мира.
После долгих раздумий король Жуан решил отпраздновать вступление своих сыновей в пору рыцарства целым годом празднеств с пирами, танцами, играми и дарами для приглашенных из Европы особ голубых кровей.
Перспектива столь изнеженного вступления во взрослую жизнь пришлась не по вкусу самим принцам [98]98
Основным авторитетным источником сведений о планировании и проведении крестового похода против Сеуты считается португальский хронист Гомеш Энеш де Зурара. Первоначально его повествование служило приложением к «Хронике короля Жуана I» Фернана Лопеша де Кастаньеды, предшественника Зурары в должности придворного хрониста. Недавно вышло португальское издание труда Зурары «Cronica da tomada de Ceuta» (Mem Martins: Publicacoes Europa-AMERICA, 1992). В сокращенном переводе он приведен в сборнике: Conquests and Discoveries of Henry the Navigator, ed. Virginia de Castro e Almeida (London: Allen & Unwin, 1936).
[Закрыть]. Они перешептывались, мол, их гордому роду не подобает играть в игры. Тем летом 1412 года в своем дворце среди прохладных холмов за пределами Лиссабона принцы Дуарте, Педру и Энрике держали совет. Старшему Дуарте было двадцать дет, младшему Энрике едва исполнилось восемнадцать. Они решили пойти к отцу и попросить придумать что-нибудь более подходящее, что-нибудь, что подразумевало бы «великие подвиги, отвагу, смертельные опасности и пролитие вражеской крови» [99]99
Zurara. Conquests and Discoveries, 33.
[Закрыть], когда вошел один министр короля. Принцы ему доверились, и он набросал план.
Его слуга только что вернулся из Сеуты, куда был послан получить выкуп за группу мусульманских пленников, захваченных в открытом море. Португальские сеньоры и даже епископы, как и их собратья по всей Европе, не считали ниже своего достоинства временами заниматься прибыльным пиратством, впрочем, не чурались этого и их враги. Мусульманские корсары веками терроризировали Европу; их дурная слава была так велика, что африканское побережье Средиземноморья еще долго будет известно по имени берберских пиратов как Берберия.
Через семь столетий после того, как исламская армия вскарабкалась на южный Геркулесов столб и алчно уставилась на Европу, название Сеута еще сохраняло свой символический смысл. Возвращение ее христианскому миру стало бы актом изощренной мести. А кроме того, указал министр, она была баснословно богата, и добавил, что однажды уже выдвигал эту идею, но тогда король только посмеялся.
К тому времени Сеута превратилась в крупный торговый порт. Ее знаменитые зернохранилища полнились пшеницей, выращенной вдоль Атлантического побережья Марокко. У ее сухопутных ворот заканчивались караванные пути из Сахары, по которым поступали слоновая кость, черное дерево, рабы и золото. Еврейские, итальянские, испанские купцы регулярно заходили в ее порт для торговли. Вдоль берега выстроились фактории, комплексы зданий, в которых купцы жили, хранили свои товары и заключали сделки. Временами накал религиозных страстей возрастал, и жизнь иностранцев становилась затруднительной, но Сеуту едва ли можно было считать рассадником радикалов. Изгнавшая альмохидов из Марокко династия Маринидов объявила джихад против испанцев и оккупировала несколько прибрежных городов, включая сам Гибралтар. Но начиная с 1358 года, когда султана задушил его собственный визирь, Марокко погрузился в безнадежную анархию.
Для принцев – помимо приятных перспектив добычи и славы – довольно было и того, что Сеута город неверных. Троица отправилась прямиком к отцу, но тот опять расхохотался. Несколько дней спустя они попытали счастья снова, на сей раз вооружившись перечнем оправданий и аргументов. Они указывали, что нападение на Сеуту позволит им заслужить рыцарские шпоры в реальном сражении. А еще позволит рыцарям и сеньорам страны попрактиковаться в рыцарских умениях, которым грозит опасность заржаветь, ведь после изгнания мавров и мира с Кастилией они оказались в пагубном положении, когда у них нет врага, с которым можно было бы воевать. Война, по выражению старшего из братьев, «отличное упражнение в оружии, через отсутствие которого были утрачены многие люди и королевства, но которое послужит также, дабы отвлечь наших подданных от праздности, коей недостает добродетели» [100]100
Письмо Дуарте I, цитируется по: Peter Russell. Prince Henry «the Navigator»: A Life (New Haven, CT: Yale University Press, 2000), 40.
[Закрыть]. Кроме тогo, имея крестьянское население около миллиона человек, Португалия была слишком мала и слишком бедна, чтобы содержать рыцарское сословие в подобающей роскоши, а новый крестовый поход открывал новые перспективы грабежа. И, что равно важно для людей, выросших на богобоязненной рыцарственности, эта война докажет остальному миру, что Португалия так же решительно и громогласно, как и любая другая христианская страна, заявит о своей ненависти к неверным.
Жуан и сам беспокоился, что его закаленные в битвах рыцари обратятся друг против друга, если не найдут иного выхода своей энергии. Но и теперь он предусмотрительно позвал за своими исповедниками, учеными и советниками. Им он сказал, мол, желает знать, будет ли завоевание Сеуты богоугодным деянием. Еще в период расцвета крестовых походов в умы христианских теологов и законоведов закралось сомнение относительно права папы как самопровозглашенного суверена мира простирать свою власть на нехристиан и одобрять завоевательные войны против них. Равно неясно было, могут ли христианские короли по закону вести войну против неверных, не представляющих для них прямой угрозы; лагерь противников войны указывал, что в Писании говорится, дескать, их следует обращать в христианство силой не оружия, а проповеди. Папство, еще только оправляющееся от последствий раскола XIV века, разумеется, придерживалось иной точки зрения. Оно всегда рьяно поддерживало правителей, готовых претворить в жизнь папские прерогативы, и неоднократно жаловало буллы на крестовые походы португальцам, позволявшие им открыть новый фронт против ислама, когда только пожелают [101]101
Буллы издавались папами из числа итальянских кардиналов, которых португальцы наряду с англичанами поддерживали против французских претендентов. Первая булла датируется 1341 годом, она же была возобновлена в 1345, 1355, 1375 и 1377 годах.
[Закрыть].
Поразмыслив еще несколько дней, королевские советники приняли сторону папы, иными словами, утверждения, что христианские правители наделены неограниченным правом – даже обязанностью – нападать на неверных или язычников просто потому, что они неверные или язычники. Когда с юридическими формальностями было покончено, принцы разбили каждый пункт из длинного перечня практических возражений короля (не последнюю роль тут играли непомерные затраты на все приключение), и началось планирование кампании.
Военный совет быстро пришел к выводу, что лучшим шансом на успех станет элемент внезапности. К тому же никто в Португалии ровным счетом ничего не знал об оборонительных укреплениях, якорных стоянках или условиях мореплавания в окрестностях Сеуты. Король Жуан составил план. Вдовствующая королева Сицилии, которой тогда управляли из Арагона, намекала на возможность брака с принцем Дуарте, наследником португальского престола. Было подготовлено посольство, но вместо руки Дуарте послам – приору и капитану, за которыми шла заслуженная слава хитрецов, – наказали предложить руку принца Педру, второго сына, который не наследовал ничего.
Две галеры разукрасили вымпелами, драпировками и балдахинами цветов короля, матросов нарядили в ливреи тех же цветов. Галеры направились в Гибралтарский пролив и бросили якорь в Сеуте. Приор напоказ делал вид, что отдыхает, а на самом деле изучал и запоминал береговую линию Сеуты, а капитан, взяв лодку, под прикрытием ночи обплыл Сеуту с моря. Завершив свою миссию, они отбыли на Сицилию, где королева была – вполне предсказуемо – не в восторге, и вернулись в Лиссабон. Когда их вызвали во дворец, приор попросил два мешка песка, моток ленты, полбушеля бобов и таз. Запершись в зале, он построил огромный песчаный замок и в миниатюре воспроизвел холмы, долины, здания и фортификации Сеуты.
Даже на песке зрелище расхолаживало. Невысокая гора Монте-Ачо была окружена сетью круговых укреплений: стен, переходов и башен, которые поднимались от самой воды к цитадели на вершине. Другие стены окружали внутренний город, расположенный на полуострове, выгнувшемся между горой и материком. В самом узком месте перешейка тянулся ров, отделяя город от предместий на берегу, а со стороны суши подступы к нему охранял замок. Корабли могли вставать на якорь по обеим сторонам полуострова, но часто налетали или неожиданно меняли направление ветра, и от португальцев потребуется менять место причала и тактику почти без предупреждения. Это была устрашающая перспектива для небольшой страны, которая никогда не вела войн на море.
И требовалось преодолеть еще одно препятствие – в лице королевы. Филиппа очень любима в народе, торжественно объяснил Жуан сыновьям, и ничего не может быть сделано без ее согласия. Принцам был прекрасно известен решительный характер матери, и они прибегли к хитрости. Они изложили ей свой план и с невинными лицами попросили заступиться за них и за их план перед королем.
– Сир, – обратилась Филиппа к мужу, – у меня есть просьба не из тех, с какими матери обычно обращаются в отношении своих детей, ибо обычно мать просит отца, чтобы он удержал сыновей от любых опасных поступков, страшась, как бы не случилось с ними беды. Я же, – продолжала она, – прошу вас удержать их от забав и удовольствий и подвергнуть их тяготам и опасностям.
Далее она объяснила, что принцы приходили в тот день ее повидать. Они сказали, что король медлит принять их план и что они просят ее о заступничестве.
– Что до меня, сир, – утверждала Филиппа, – то, учитывая род, из которого они произошли, род великих и великолепных императоров, королей и прочих принцев, чьи имя и слава известны по всему миру, то я ни в коей мере бы не хотела, чтобы они испытывали недостаток в возможностях совершить своими трудами, своей отвагой и своим умением великие подвиги, какие были совершены их предками. А потому я приняла на себя миссию, которую они на меня возложили, и их просьба мне в великую радость [102]102
Zurara. Conquests and Discoveries, 52–53.
[Закрыть].
Жуан сделал вид, что поддался на уговоры, и приготовления начались. В план было посвящено только ближайшее его окружение, и поползли самые разные слухи: о готовящемся нападении на принадлежащую Арагону Ибицу или Сицилию, на мусульманскую Гранаду или даже на кастильскую Севилью. Наконец был созван большой совет, которому как свершившийся факт представили идею вторжения и с которого взяли клятву хранить тайну. Товарищи Жуана по оружию давно уже состарились, но, как писали хронисты, даже девяностолетние старцы ухватились за шанс последней схватки на поле брани. «Вперед, седобородые!» [103]103
Там же, За кулисами событий совет был далек от единогласной поддержки плана, многие молодые дворяне все еще жаждали возобновления войны с Кастилией. Утверждение Зурары, дескать, девяностолетние старцы загорелись желанием принять участие в походе на Сеуту, следует воспринимать как поэтическое заверение в том, что в пользу крестового похода высказались самые мудрые люди страны.
[Закрыть] – будто бы воскликнул один престарелый советник, и все покатились со смеху. Сколь бы забавна ни была перспектива увидеть, как старые вояки будут втискивать себя в доспехи, в качестве меры предосторожности Жуан потихоньку распустил слух в рыцарских кругах Европы, что намечается благородное рыцарское приключение.
По приказу короля был проведен смотр численности и состояния португальских кораблей. Отчет производил удручающее впечатление, и были отданы приказы вырубить значительную часть королевских лесов и нанять всех свободных плотников, конопатчиков и бочаров. Корабельные плотники в Португалии были привилегированным классом: ее порты стали жизненно важной остановкой в пути между Средиземноморьем и Северной Европой, и в них осели многие итальянские купцы и моряки [104]104
Среди них преобладали генуэзцы, вынужденные искать новые пути коммерции, когда Венеция захватила главенствующую роль в торговле предметами роскоши из Азии. В 1317 году один генуэзец даже был назначен первым адмиралом Португалии.
[Закрыть], привезя с собой познания в навигации и строительстве различных типов судов. Однако им было далеко до венецианского Арсенала, государственного конвейера, который выдавал гигантские галеры со скоростью, поражавшей гостей Венеции. Довольно быстро стало ясно, что единственным способом собрать большой флот в короткие сроки будет нанять его, и Жуан отправил доверенных лиц в Испанию, Англию и Германию, чтобы зафрахтовать столько морских кораблей с высокой осадкой, сколько удастся собрать. Чтобы их оплатить, он приказал португальским солеварам продать ему свои запасы по ценам ниже рыночных, а после сам перепродал соль с огромной выгодой, а чтобы урезать дополнительные расходы, приказал всем, кто держал запасы меди и серебра, передать их в казну. Монетный двор гремел и сиял огнями день и ночь, а монета поступательно девальвировалась. Многим португальским купцам это предприятие казалось разорительным капризом рыцарственной глупости [105]105
Десятилетия спустя кредиторы все еще пытались получить крупные суммы, одолженные ими короне. См.: Russell. Prince Henry, 44.
[Закрыть].
Поскольку крупный флот трудно подготовить незаметно, советники короля придумали еще один план для отвода глаз. Под довольно шатким предлогом, дескать, в Голландии были украдены товары португальских купцов, отправили посольство объявить войну Голландии. Сразу по прибытии посол договорился о тайной встрече с графом, наместником Нидерландов, и посвятил его в планы португальцев. Затем в ходе заранее срежиссированной сцены при дворе он сыграл свою роль так убедительно, что его собственным советникам пришлось его сдерживать, и Голландия сделала вид, будто готовится к войне.
В Португалии же Энрике, самого младшего из августейших заговорщиков, послали на север в старинный город Порту собирать половину флота. То же задание дали его брату Педру в Лиссабоне. Сам король занялся надзором за вооружением и артиллерией, переложив на старшего сына Дуарте управление страной, – задача, стоившая хрупкому двадцатидвухлетнему принцу многих месяцев бессонных ночей и едва не доведшая его до нервного срыва.
По всей стране чистили оружие, ткачи и портные выдавали стопы форменной одежды, плотники сколачивали ящики под снаряжение, канатчики чесали и свивали коноплю. Морские сухари, основная пища моряков, сушили в огромных количествах. Сотнями забивали быков и коров, а мясо снимали с костей, засаливали и затаривали в бочки. В доках выпотрошенная рыба вялилась на солнце – точь-в-точь насыпи серебристых лепестков. Страна гудела все новыми слухами об истинной цели загадочного похода: поговаривали о крестовом походе в Святую Землю за возвращение Гроба Господня и даже о маловероятной войне с Голландией.
Соседи Португалии были скорее встревожены, чем заинтригованы. Королю Арагона Фердинанду I сообщили сначала, что Португалия намерена напасть на его остров Ибицу, потом – на его королевство Сицилию и, наконец, на саму Кастилию, которой он правил в сорегентстве со сводной сестрой Филиппы Катериной Ланкастерской. Фердинанд направил в Лиссабон тайного агента, желая знать, собирается ли Португалия напасть на какое-либо из его владений. Мусульманские правители Гранады тоже решили выяснить, что происходит. То ли из фанатичного нежелания лебезить перед маврами, то ли из ощущения, что именно такая дымовая завеса ему на руку, Жуан совершенно запутал посланников, сказав им сначала, что ни в коей мере не собирается нападать на Гранаду, а затем отказавшись представить какие-либо гарантии. Смущенные подобной уклончивостью послы отправились к Филиппе. Старшая жена эмира Гранады, сказали они королеве, молит ее заступиться перед мужем, поскольку ей прекрасно известно, что мольбы женщин обладают большой властью над мужчинами. В благодарность она пошлет Филиппе самый дорогой наряд для свадьбы ее дочери.
«Не знаю, – надменно ответила Филиппа, – как обстоят дела между вашими королями и их женами. Но не в обычае христиан, чтобы королева или принцесса вмешивалась в дела своего супруга». Старшая жена эмира, добавила она в конце своей длинной диатрибы, может делать со своими подарками что пожелает [106]106
Zurara. Conquests and Discoveries, 66–67.
[Закрыть]. Наконец послы попытались извлечь желаемые заверения у Дуарте, обещая еще более богатые подношения. «Те в моей стране, кто на высоких местах, – пожурил их он, – не имеют обыкновения продавать свою добрую волю за деньги, ведь поступай они иначе, то заслуженно звались бы торговцами, а не властителями и принцами». Даже предложи они все королевство Гранада, присовокупил он для острастки, он его не принял бы – хотя, добавил он, их королю нечего бояться.
В начале июля недавно закончивший сборы флот молодого Энрике снялся с якоря и поплыл на юг вдоль пустынного атлантического побережья Португалии. Пройдя две сотни миль, он обогнул скалистый мыс и по узкому каналу вышел в просторное устье реки Тахо. Впереди простиралась спокойная водная гладь залива, который два тысячелетия служил живописной гаванью, где за выстроившимися вдоль кромки воды на северном его берегу новыми верфями и складами поднималась вверх по склонам невысоких холмов столица Португалии. На противоположном берегу ожерелье укрепленных уступов поднималось к цитадели, некогда мусульманской аль-касова, возродившейся как замок Святого Георгия.
Когда весть о прибытии флота достигла города, толпы жителей сбежались посмотреть на морской парад. Процессию возглавляли двадцать шесть грузовых судов и многочисленные пинасы (небольшие парусно-гребные суда), за которыми следовали шесть двухмачтовых кораблей, парад замыкали – под рев фанфар – семь трехмачтовых боевых галер. Над каждым кораблем реял штандарт, украшенный восьмиконечным крестом крестовых походов, а флаги поменьше были украшены золотом и регалиями Энрике. Навесы, на которых был вышит его новый девиз «Власть творить благо», затеняли палубы семи галер, и каждый матрос красовался его шелковым значком – гирляндой дубовых листьев с серебрением на белом с черным и синим фоне. Принц и его капитаны были облачены в простое шерстяное платье: искренне благочестивый Энрике уже в молодые годы мастерски умел создавать благоприятное о себе мнение.
Принц Педру присоединился к нему с восемью королевскими галерами и десятками судов поменьше – эти несли на флагах более сдержанные эмблемы самого короля. Рыболовецкие и речные суда экспроприировали для перевозки войск, лошадей и провианта. Учитывая, что Англия вот-вот должна была выступить против Франции, где ее ожидала слава победы при Азенкуре, объявилось всего несколько иностранных рыцарей, по большей части обычных сорвиголова, которые пойдут куда угодно, где пахнет хорошей дракой. И тем не менее в собравшейся армии было 19 000 человек [107]107
Сведения были переданы шпионом на службе у короля Фердинанда I Арагонского (Russell. Prince Henry, 19). Согласно другим сведениям, численность армии достигала 50 тысяч человек.
[Закрыть]: 5400 рыцарей, 1900 конных лучников, 3000 пеших лучников и 9000 пехотинцев. Это была огромная армия для маленькой страны, которая едва-едва могла содержать постоянную армию в 3000 человек.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?