» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 02:19


Автор книги: Нельсон Демилль


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Нельсон Демилль

Спенсервиль

Книга первая

Памяти моего отца, с любовью.

Мы будем искать без устали, непрестанно,

И в конце всех своих исканий

Придем туда, откуда начинали,

И впервые откроем для себя это место.

Т.С.Элиот «Маленький Гиддинг»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кит Лондри направлялся домой, проведя двадцать пять лет на переднем крае. Проехав по Пенсильвания-авеню, он повернул свой «сааб-900» на Конститьюшен-авеню и двинулся вдоль Молла на запад, в сторону Вирджинии. Он пересек Потомак по мосту Теодора Рузвельта, поймал взглядом в зеркале заднего вида памятник Линкольну, прощально помахал ему рукой и выехал на автостраду номер 66, ведущую из Вашингтона на запад.

Добравшись до западной части Огайо, Кит Лондри отметил про себя, что в восемь часов вечера по летнему времени в середине августа солнце стоит еще градусах в пятнадцати над линией горизонта. Он успел уже почти позабыть, как светло бывает в это время суток тут, на самой дальней границе восточного часового пояса; да и вообще как-то позабыл, что его родина – страна большая и протяженная.

Езда по прямой равнинной дороге не требовала ни усилий, ни особой концентрации внимания, и потому Лондри позволил себе отдаться тем мыслям, которые он до поры до времени откладывал. Холодная война закончилась, и это было хорошей новостью. Многие же из тех, кто практически вел эту холодную войну, уже получили розовые листочки извещений об увольнении, и для Кита Лондри это было плохой новостью.

Но Всевышний все-таки под конец сжалился, подумал Лондри, и легким Божественным дуновением разогнал темную завесу ядерного Армагеддона, почти полстолетия висевшую над планетой. Возрадуемся. Мы спасены.

«С удовольствием перекую свой меч на орало, – подумал он, – или на секатор, или даже превращу свой девятимиллиметровый «глок» в пресс для бумаг». Ну, может быть, без удовольствия. Но какой у него, собственно, был выбор?

Холодная война, когда-то представлявшая собой разраставшуюся сферу жизни, теперь ужималась, заставляя обеспечивавших ее специалистов, инженеров и техников, управленцев среднего звена искать для себя иные альтернативы. Разумом Лондри понимал, что прекращение холодной войны – это самое лучшее, что получило человечество за все время, прошедшее с тех пор, как изобретенный Гутенбергом печатный станок оставил без работы огромное число монахов. Однако на чисто личном уровне он испытывал обиду за то, что правительство, забравшее у него двадцать пять лет его жизни, не сумело или не пожелало изыскать какой-нибудь малой толики сэкономленных на окончании холодной войны средств, которая позволила бы ему проработать еще пять лет и уйти в отставку, получив при увольнении полную пенсию.

А впрочем, ладно. Вашингтон остался уже в шестистах милях и двух днях пути позади. Шел третий день его второй, новой жизни. Тот, кто когда-то сказал, что в театре жизни американца не бывает второго действия, явно никогда не работал на правительство.

Он попробовал напеть несколько тактов «Домой, домой», но собственный голос показался ему резким и скрипучим, и он предпочел включить радио. Автоматическая настройка поймала какую-то местную станцию, и Лондри прослушал прямой репортаж с окружной ярмарки, потом сводку местных новостей, в которой говорилось о мероприятиях церковного прихода, о встрече участников программы повышения профессионального и культурного уровня сельской молодежи, об очередном пикнике, устраиваемом отделением организации ветеранов войн за границей, и тому подобном, за которой последовали сообщения о ценах на урожай и на скотину, советы рыболовам, в каких местах в тот день лучше всего клюет, и подробнейший, детализированный до занудства прогноз погоды. Потом диктор заговорил об ураганах в южной части Индианы. Лондри выключил радио, подумав, что те же самые новости он слышал еще четверть века назад.

За минувшие годы ему пришлось пережить многое, и по большей части то, что он испытал, бывало весьма опасным. Да, он остался жив и пребывал сейчас в полнейшей безопасности, но на протяжении всех последних двадцати пяти лет ему постоянно казалось, будто он стоит одной ногой в могиле, а другой – на банановой шкурке. Он улыбнулся. «Домой, домой».

Конечно, признался он самому себе, он испытывал сейчас смешанные чувства, и ему нужно было во всем разобраться. Еще две недели назад он сидел в Белграде и обменивался угрозами с тамошним министром обороны; и вот он уже в Огайо и слушает, как чей-то голос с характерным для американской глубинки, словно немного гнусавым, произношением обсуждает возможные колебания цен на свиней. Да, он жив и здоров, цел и невредим, но пока еще совершенно никак не устроен.

Лондри откинулся на спинку сиденья и стал внимательнее следить за дорогой. Ему доставляло удовольствие то чувство, которое рождалось от езды по прямому и хорошо просматриваемому шоссе; к тому же «сааб» был великолепен в управлении. Когда Лондри проезжал через небольшие городки и деревушки западной части Огайо, то необычные формы его машины привлекали к ней всеобщее внимание любопытных, и он подумал, что, когда окончательно осядет в Спенсервиле, «сааб», пожалуй, стоит продать и купить нечто более привычное местным взглядам.

Сливаясь на горизонте с темно-голубым, интенсивного цвета небом, вокруг, насколько хватало глаз, простирались поля кукурузы, то здесь, то там перемежавшиеся посевами сои, пшеницы или люцерны. Но преобладала кукуруза: кормовая, от которой жиреет скот, и сладкая столовая, что идет в пищу людям. Кукуруза. Кукурузный сироп, кукурузный крахмал, кукурузные хлопья, готовые блюда из кукурузы – всюду кукуруза, кукуруза, кукуруза, подумал Лондри, на которой будет еще больше толстеть и без того страдающая ожирением нация. За свою жизнь Лондри приходилось много раз бывать в пораженных голодом местах планеты; возможно, именно поэтому сам вид тучных полей этого глубинного района страны вызвал у него мысли об ожирении.

– И волны янтарной пшеницы, – произнес он вслух. Он обратил внимание на то, что урожай обещает быть хорошим. Его личные интересы и благополучие никак не зависели от урожая: Кит не был ни фермером, ни одним из тех, кому предстояло торговать этим урожаем. Но на протяжении первых восемнадцати лет своей жизни он каждый день слышал, как все вокруг говорили только об урожае, и потому привык, где бы ни оказывался, обращать внимание на поля, будь то в России, в Китае, Сомали или вот теперь, завершая круг, здесь, на западе Огайо.

Лондри увидел знак, предупреждавший о съезде к Спенсервилю, переключился на пониженную передачу и, не притормаживая, вписался в поворот; шедший следом за ним «форд-таурус» попытался было сделать то же самое, но результат оказался гораздо менее удачным.

На горизонте показались городская водонапорная башня, колонны зерновых элеваторов; немного погодя он смог уже разглядеть часы на башне суда округа Спенсер, странного здания из красного кирпича и песчаника, архитектурно являвшего собой причудливое смешение готического и викторианского стилей и построенного на рубеже века, в самый разгар бурного освоения и развития здешних краев. Это сооружение поражало тогда, когда его построили, подумал Лондри, и продолжает поражать и поныне; удивительным было то, что округ Спенсер был когда-то достаточно многонаселенным и процветающим, чтобы суметь профинансировать строительство столь массивного, с претензией на величественность, здания.

Подъехав еще ближе, Лондри смог различить большинство из шпилей десяти церквей городка; их освещали последние лучи заходящего солнца.

Лондри не въехал в город, а свернул на узкую проселочную дорогу. Знак напомнил ему о том, что на этой дороге можно ожидать встречи с медленно движущимися сельскохозяйственными машинами, и он снял ногу с педали акселератора. Спустя пятнадцать минут его глазам предстал красный сарай фермы, принадлежавшей семейству Лондри.

Он никогда прежде не проделывал весь путь домой на автомобиле; обычно он прилетал самолетом в Толидо или в Колумбус, а оттуда брал напрокат машину. Эта поездка, прямо из Вашингтона, округ Колумбия, прошла без приключений, но показалась ему интересной. Помимо увиденных ландшафтов, интересная ее часть заключалась еще и в том, что он и сам не понимал, почему едет в Спенсервиль и намерен поселиться тут после столь долгого отсутствия. Интересным было и ощущение своей полнейшей свободы: того, что ему некуда торопиться, что в записной книжке не значатся ни на сегодня, ни на будущее никакие встречи, что на том месте, где у него раньше в машине стоял телефон правительственной связи, теперь болтался обрезанный провод. Интересным было и непривычное пока чувство внезапного разрыва всех связей с теми людьми, которые когда-то чуть ли не поминутно знали каждый прожитый им день: убили ли его, похитили, или же он жив, находится ли он в тюрьме, в бегах или в отпуске. По «Закону о национальной безопасности», в течение тридцати дней после своего увольнения он должен был сообщить этим людям свой новый адрес. На самом же деле они вознамерились узнать этот адрес еще прежде, чем он уехал из Вашингтона. Но Лондри, впервые воспользовавшись своими гражданскими правами, коротко ответил, что пока еще сам не знает, куда направится. Его выставили, но не забыли; отправили в принудительную отставку, однако интерес начальства к его персоне сохранялся.

Лондри миновал ряд установленных на столбах почтовых ящиков, обратив внимание, что красный флажок на их ящике был опушен; этот флажок находился в таком положении все последние пять лет.

Он свернул на узкую, заросшую травой гравийную дорогу.

Дом, что стоял на их ферме – классический викторианский, обшитый выкрашенной в белый цвет дранкой, с верандой и вычурными украшениями, – построил прадед Лондри в 1889 году. Это был уже третий по счету дом на том месте. Самой первой была бревенчатая избушка, сложенная еще в 1820 годы, когда его далекие предшественники осушили и расчистили находившееся тут Большое Черное болото. Следующий дом появился во времена гражданской войны, и Лондри довелось даже увидеть его на фотографии: он напоминал небольшую, обшитую дранкой коробку из-под соли, без всяких украшений и без веранды. Местная мудрость гласила, что чем красивее дом, тем крепче муж сидит под башмаком у своей жены. Если так, то прадедушка Сайрус был явно согнут в бараний рог и напрочь придавлен каблуком.

Лондри подогнал свой «сааб» к самой веранде и остановился. Несмотря на то, что солнце уже садилось, было жарко; но это была сухая и пыльная жара, совершенно не похожая на ту парную баню, что обычна для Вашингтона.

Лондри сидел и рассматривал дом. Никто не вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать его, да и никогда уже не выйдет. Родители пять лет назад перестали заниматься фермерством и переехали во Флориду. Незамужняя сестра Барбара давно уже уехала в Кливленд и делала там карьеру как руководительница какой-то рекламной службы. Брат, Пол, работал вице-президентом отделения фирмы «Кока-Кола» в Атланте. Когда-то он был женат на очень приятной женщине по имени Кэрол, работавшей в Си-эн-эн, но они расстались, заключив между собой полюбовное соглашение, что будут содержать и воспитывать детей, – теперь жизнь Пола была подчинена этому соглашению, фирме «Кока-Кола» и заботе о двух сыновьях.

Сам Кит Лондри так и не женился – отчасти потому, что был научен опытом своего брата и большинства других знакомых ему людей, отчасти же из-за своей работы, которая отнюдь не благоприятствовала счастливой и безмятежной семейной жизни.

К тому же, если уж быть честным с самим собой – а почему бы им и не быть, – он так никогда и не смог до конца забыть Энни Прентис, жившую примерно в десяти милях от того места, где сейчас стояла перед родительским домом его машина. В 10,3 мили, если быть точным.

Кит Лондри выбрался из «сааба», потянулся, разминаясь, и внимательно оглядел старинное семейное владение, полученное когда-то на правах участка, выделившегося первопоселенцам. В наступавших сумерках ему вдруг представилась запомнившаяся картина: он сам, свежеиспеченный выпускник колледжа, стоит на веранде, держа в руке дорожную сумку, целуется на прощание с матерью и сестрой Барбарой, жмет руку Полу. Отец в тот момент стоял на улице, рядом с их «фордом» – на том самом месте, где сейчас возле своего «сааба» стоял сам Лондри. Сцена была прямо по Норману Роквеллу, с той только разницей, что Кит Лондри покидал родительский дом не ради того, чтобы пробить себе дорогу в жизни, – он отправлялся к зданию окружного суда, откуда уже дожидавшийся там на стоянке автобус должен был доставить очередную ежемесячную партию юношей округа Спенсер на призывной пункт в Толидо.

Кит Лондри хорошо запомнил, какое озабоченное выражение было тогда на лицах всех членов его семьи, но ему никак не удавалось в точности припомнить, что испытывал и делал тогда он сам.

Ему только помнилось, что самочувствие у него было вроде бы скверное, но в то же время его наполняли и предчувствие приключений, и желание вырваться из дома, и он даже испытывал из-за всего этого некоторое ощущение вины. Тогда он не понимал владевших им смешанных чувств и эмоций, сейчас же он вполне осознавал их; все эти чувства можно было выразить одной строчкой из какой-то старой песенки: как удержать на ферме того, кто успел уже повидать Париж.

Правда, сам он успел повидать не Париж, а Вьетнам; и призывников не выстраивали на деревенской площади на перекличку, не устраивали им торжественных проводов; а они потом не вернулись назад с победой и не прошли парадом, под оркестр, по Главной улице. И тем не менее обретенный жизненный опыт подействовал на Лондри именно так: он уже больше не возвратился назад на ферму. Конечно, физически он вернулся, и даже целым и невредимым, но душой и в мыслях своих он уже сюда никогда не возвращался: ферма с тех пор перестала быть для него домом.

Да, именно так оно и было. Четверть века назад он сошел с этого крыльца и вступил в мир, а теперь вот снова стоит на тех же самых ступеньках; лица родных, так ярко ожившие вдруг в его воображении, померкли и растаяли, оставив после себя ощущение неожиданной грусти.

«Ну что ж, пусть и один, но хоть, по крайней мере, снова дома», – сказал он самому себе.

Он поднялся по ступенькам, нащупал в кармане ключ и вошел.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В северной части Спенсервиля, в самой лучшей части городка, в 10,3 мили от фермы Лондри, Энни Бакстер, урожденная Прентис, перемывала посуду, оставшуюся на кухонном столе после ужина.

Ее муж, Клифф Бакстер, докончил банку пива, с трудом подавил отрыжку, бросил взгляд на часы и заявил:

– Мне надо назад на работу.

Энни поняла это еще раньше из того, что Клифф не переоделся перед ужином в обычные его домашние джинсы и безрукавку. Он остался в своей коричневатой форме полицейского и только подоткнул под воротник кухонное полотенце, чтобы капающий с мяса жир не попал на тщательно разглаженную рубашку. Энни обратила внимание, что под мышками и на груди у него проступили пятна пота. Пояс с кобурой и пистолетом висел на торчащем из стены крючке, фуражку он оставил в машине.

– И когда примерно вернешься? – спросила Энни.

– Сама знаешь, что бесполезно об этом спрашивать, малышка. – Клифф поднялся. – Откуда, черт возьми, мне знать? Не работа, а бардак. Чем дальше – тем хуже. Одни наркоманы и стебанутые подростки. – Он нацепил на себя пояс с кобурой.

Энни заметила, что муж застегнул пояс на самую последнюю дырочку; если бы она была сейчас в плохом настроении, то обязательно выказала бы свою готовность принести шило и проколоть следующую.

Клифф Бакстер увидел, что она оценивающе смотрит на обхват его талии, и проговорил:

– Ты меня слишком хорошо кормишь, черт возьми. Ну, разумеется, она виновата, кто же еще.

– Мог бы поменьше налегать на пиво, – пробурчала она.

– А ты могла бы поменьше раскрывать рот.

Энни не ответила. У нее не было настроения ввязываться в ссору, поскольку все это ей было в общем-то совершенно безразлично.

Она посмотрела на мужа. При всем его избыточном весе, он во многих отношениях выглядел еще очень и очень неплохо: загорелый, с грубыми чертами лица, гривой густых каштановых волос и голубыми искрящимися глазами. Его внешность и его тело – вот что привлекло ее в Клиффе примерно двадцать лет тому назад, а также присущие ему обаяние скверного мальчишки и петушиная задиристость. Любовником он был хорошим, по крайней мере, по понятиям и стандартам этих краев и того времени. Он оказался в общем-то и вполне приемлемым отцом, и хорошим добытчиком, быстро поднявшись до должности начальника полиции. Но мужем он был неважным, хотя, если бы такой вопрос задали ему самому, он бы наверняка стал утверждать противоположное.

Клифф Бакстер открыл легкую экранную дверь[2] и проговорил:

– Не запирай дверь на задвижку, как в прошлый раз.

Прошлый раз, припомнила она, случился почти год тому назад, и тогда она сделала это совершенно намеренно, чтобы ему пришлось звонить и стучать. Она умышленно нарывалась на скандал, но в результате получила больше, чем то, на что напрашивалась. Тогда Клифф вернулся домой в начале пятого утра – он и раньше иногда заявлялся уже под утро, – но с тех пор стал регулярно, раз или два в неделю, возвращаться около четырех часов.

Конечно, работа у него была из тех, что заставляют не считаться со временем, так что все это само по себе не давало еще оснований для подозрений. Но из разных источников и разными способами она сумела выяснить, что муж действительно погуливает.

Клифф с шумом скатился по ступенькам задней лестницы и громко завыл, дразня четырех собак, что охраняли их дом с задней стороны. Псы разразились громким лаем и заметались на цепях. Клифф снова завыл, потом расхохотался.

– Не забудь отдать им объедки, а потом дай им немного побегать, – крикнул он жене.

Энни не ответила. Она проводила его взглядом, посмотрела, как он уселся в служебную машину и выехал со двора. Потом закрыла дверь, что вела с улицы прямо на кухню, заперла ее, но задвигать задвижку не стала.

По правде говоря, подумала она, не было никакой нужды даже и просто запирать дверь. Спенсервиль был достаточно тихим и безопасным городком, хотя по ночам люди и тут запирали двери. Она же могла не делать этого по той причине, что муж приказал своим подчиненным патрулировать Вильямс-стрит практически почти круглосуточно. Объяснил он это так: преступники знают, где мы живем, и я не хочу, чтобы кто-нибудь из них причинил тебе вред. На самом же деле причина заключалась в ином: Клифф Бакстер отличался патологическими собственническими инстинктами, ревностью и подозрительностью.

Энни Бакстер жила в своем собственном доме фактически как в тюрьме. Конечно, она в любой момент могла куда-нибудь пойти, но ее мужу очень быстро становилось известно, куда именно она ходила и с кем встречалась.

Мягко говоря, ей это было и неприятно, и унизительно. Соседи – врачи, юристы, бизнесмены, жившие на этой же аккуратной и чистой улице в таких же, викторианского стиля домах, – делали вид, что принимают официальное объяснение необходимости полицейского наружного наблюдения, и мирились с ним. Но они хорошо знали Клиффа Бакстера и прекрасно понимали, чем вызвано почти постоянное присутствие полиции.

– Глупый, толстый, важный Питер, за жену боялся Питер, – в миллионный уже раз вслух продекламировала она. – Ее в тыкву посадил и от всех там схоронил. – И добавила: – Подлец.

Она подошла к входной двери и посмотрела через затемненное стекло на улицу. Мимо дома как раз проезжала патрульная машина с эмблемой полиции Спенсервиля; Энни узнала сидевшего за рулем парня: Кевин Уорд, один из этих фашистов, которых так обожает Клифф. Время от времени она подумывала о том, чтобы как-нибудь пригласить Кевина Уорда в дом на чашечку кофе и соблазнить его. Но не исключено, что Клифф поручил кому-нибудь следить и за самим Уордом, и этот кто-то едет сейчас за ним сзади в самой обычной на вид машине. Энни мрачно усмехнулась: она становится таким же параноиком, как и ее муж. Однако в ее случае для паранойи были все основания. У Клиффа же оснований не было никаких. В сексуальном отношении Энни Бакстер оставалась ему верна. Правда, у нее практически не было выбора; но, кроме того, она серьезно относилась к брачному обету, пусть даже муж и нарушал его. Бывали, однако, моменты, когда у нее возникали такие желания, от которых ее мать покраснела бы до корней волос. Приступы любви и тяги к сексу со стороны Клиффа чередовались с периодами полного отсутствия всякого интереса к жене, и периоды эти становились все продолжительнее. В последнее время Энни предпочитала отсутствие интереса.

Патрульная машина проехала, и Энни пошла в просторную гостиную. Она уселась в кресло и принялась слушать, как тикают часы, доставшиеся ей еще от деда. Их сын, Том, уже уехал назад в Колумбус – якобы для того, чтобы немного подработать там, пока не начался учебный год, на самом же деле потому, что в Спенсервиле, и особенно на Вильямс-стрит, делать ему летом – да, если на то пошло, и в течение всей его будущей жизни – было нечего. Венди, их дочь, была на озере Мичиган в молодежной туристической поездке, организованной местной церковью. Энни вызвалась быть одной из сопровождающих, чтобы помочь присмотреть за детьми, но Клифф с улыбкой заметил: «А кто будет присматривать за тобой, дорогуша?»

Она обвела взглядом комнату, украшенную антикварными деревенскими безделушками и фамильными ценностями. Клифф одновременно и гордился всем, что было как-то связано с ее вкусом, и относился к нему с сарказмом. Она была родом из гораздо лучшей семьи, чем он, и поначалу старалась сглаживать серьезные различия в их взглядах, вкусах, представлениях и воспитании. Но он не давал ей забыть разницу в их социальном происхождении, постоянно подчеркивая, что у нее в семье было в достатке только ума и хороших манер, но не денег, тогда как в семье его родителей денежки водились, хотя люди они, конечно, были неотесанные. И безмозглые, подумала Энни.

Клиффу нравилось демонстрировать их обстановку, хвалиться своими охотничьими трофеями, показывать свое оружие, вырезки из газет, где говорилось о нем, чучела тех зверей, что стояли у них в подвальном этаже дома, – в общем, демонстрировать дом, набитый его трофеями, включая и жену. Смотрите, но ничего не трогайте. Восхищайтесь мной и моими трофеями. Клифф Бакстер был прирожденным, классическим коллекционером, подумала Энни, инстинкт к собирательству сидит у него в жопе, и он органически не способен прочувствовать и понять разницу между женой и прибитой к стене головой оленя.

Энни с изумлением вспоминала теперь, как когда-то гордилась своим мужем и своим домом, с какими надеждами и оптимизмом смотрела она, будучи еще невестой, на замужество и свою будущую жизнь. В роли жениха Клифф Бакстер был внимателен и обходителен, особенно на протяжении тех нескольких месяцев, что непосредственно предшествовали их браку. Если у Энни и имелись тогда какие-то сомнения относительно их помолвки – а это было действительно так, – то Клифф не давал ей тогда совершенно никаких оснований для того, чтобы расторгнуть помолвку. Но уже вскоре после замужества она обратила внимание на то, что во всех вопросах их семейной жизни Клифф все решает самостоятельно, не считаясь с ней и даже намеренно исключая ее из всего, что он говорил и делал. В один прекрасный день она вдруг с чувством опустошенности в душе поняла, что Клифф Бакстер – вовсе не милый грубиян, который только и ждет, чтобы его наконец приручила какая-нибудь добрая женщина, а самый настоящий мужлан, практически почти что социопат[3]. Очень скоро, однако, он вовсе потерял и прежде не слишком глубокий и искренний интерес к тому, чтобы попытаться стать нормальным человеком. Единственным, что еще как-то удерживало его в рамках, не давало переступить за них, как понимала Энни, было его официальное качество охранителя законности и порядка. Спенсервиль сделал хулигана блюстителем нравов всего городка, и пока что это шло на пользу и Спенсервилю, и самому хулигану; но Энни жила в постоянном страхе того, что может случиться, если Клифф лишится своей должности и связанных с ней престижа и ответственности, и превратится в обычного рядового гражданина. Она поклялась себе, что в тот день, когда его уволят или он сам выйдет в отставку, она просто убежит из дому.

Энни подумала о его коллекции оружия – винтовок, дробовиков и пистолетов. Каждая вещь лежала отдельно, запертая на своей полочке, как и должно быть в хозяйстве у хорошего полицейского. Однако большинство других полицейских – а возможно, даже и все другие – давали своим женам ключ от домашнего арсенала, на случай если в дом проникнет преступник. Клифф же Бакстер своей жене ключа не давал. Она понимала ход его мыслей: Клифф боялся, что однажды, этак часика в четыре утра, жена его пристрелит, а потом заявит, что ошиблась и приняла его за грабителя. Энни не раз стояла по ночам перед запертыми стеллажами, молча глядя на них и думая, а не приставить ли ей и в самом деле пистолет к чьей-нибудь голове – его или своей собственной – и нажать на курок. В девяносто девяти процентах таких случаев она пока отвечала себе, что нет, не стоит; но бывали уже моменты…

Почувствовав, что из глаз у нее побежали слезы, Энни откинула голову на спинку кресла. Зазвонил телефон – она даже не сдвинулась с места.

Энни собрала на газету оставшиеся от ужина объедки и вынесла их к загону для собак. Там она открыла проволочную калитку и выбросила объедки внутрь. Три пса – немецкая овчарка, рыжая охотничья и Лабрадор – накинулись на еду. Четвертая собака, маленькая серая дворняжка, подбежала к хозяйке. Та выпустила собачку из загона и заперла калитку.

Энни направилась назад в дом, дворняжка потрусила за ней.

На кухне Энни скормила собаке сырой гамбургер, потом налила себе стакан лимонада, вышла на просторную, огибающую весь дом веранду, и, поджав ноги под себя, уселась в качалку, серая дворняжка пристроилась рядом с ней. Жара спадала, росшие вдоль улицы старые деревья слегка колыхали ветвями под дуновениями мягкого ветерка. В воздухе стоял запах дождя. Когда свежело, Энни всегда чувствовала себя лучше.

Должен же быть какой-то выход, думала она, такой, который не обязательно пролегает через городское кладбище. Сейчас, когда дочери предстояло вскоре отправляться в колледж, Энни поняла, что не может дольше откладывать принятие решения. Если попытаться убежать, думала она, Клифф, скорее всего, схватит ее прежде, чем она успеет выбраться из города; а если ей все-таки удастся как-то ускользнуть отсюда, он станет ее преследовать. Если же обратиться к кому-нибудь из адвокатов округа Спенсер, Клиффу это станет известно даже прежде, чем она успеет вернуться домой. Бакстера в этих местах не особенно любили или уважали, но его боялись, уж об этом-то она могла бы порассказать немало.

По улице мимо дома снова проехал патруль, и Кевин Уорд помахал Энни рукой. Она никак не отреагировала, собака же стала лаять вслед полицейской машине.

Я ведь все-таки живу не где-нибудь, а в Америке, думала Энни, на дворе XX век, существуют законы и есть откуда ждать защиты. Однако интуитивно она чувствовала, даже знала, что в ее положении все это не имеет никакого значения. Ей надо бежать отсюда, бросить свой дом, городок, свою семью и бежать; и необходимость этого злила ее. Она бы предпочла какое-нибудь такое решение, которое бы больше соответствовало ее, а не его привычкам и нормам поведения. Ей бы хотелось заявить ему, что она требует развода, что им обоим надо обратиться для этого к своим адвокатам, а пока она переезжает к сестре. Но начальник местной полиции Бакстер ни за что не расстанется ни с одним из своих трофеев и не допустит, чтобы из него делали дурака в его собственном городе. Он и так, без всяких слов, прекрасно понимал, что она хотела бы от него уйти; но понимал он и то – или, по крайней мере, так думал, – что она надежно спрятана у него под замком. Ее в тыкву посадил. Вот пусть он так и считает, это будет лучше всего.

Этот летний вечер, веранда и легкое покачивание кресла заставили ее вспомнить те далекие летние вечера, много лет назад, когда она была влюблена в другого и чувствовала себя очень счастливой. В кармане у нее лежало письмо – она достала его. В свете, что падал из находившегося у нее за спиной окна, она в очередной раз прочла все, что было написано на конверте. Она отправила это письмо какое-то время назад Киту Лондри на его домашний адрес в Вашингтоне, но, судя по конверту, письмо было перенаправлено оттуда куда-то еще, где кто-то вложил его в новый конверт и отослал ей назад, сопроводив небольшой бумажкой, на которой значилось: «Не может быть доставлено».

Кит когда-то предупредил ее в одном из своих писем, что, если она получит подобное извещение, не следует пытаться снова писать ему на тот же адрес. Со временем кто-нибудь с его службы сообщит ей новый.

Энни Бакстер была простой деревенской девушкой, но все же не настолько уж простой. Она поняла, что он таким образом хотел ей сказать: если письмо вернется, значит, его уже нет в живых и кто-нибудь из Вашингтона позвонит или напишет ей, чтобы рассказать, как и когда это произошло.

Вот уже два дня, как письмо вернулось на адрес ее жившей в соседнем округе сестры, которой Кит посылал все предназначавшиеся для Энни письма.

На протяжении всех этих двух дней Энни Бакстер боялась отвечать на телефонные звонки и со страхом ожидала, не появится ли у дома машина сестры с новым, теперь уже официальным письмом из Вашингтона, начинающимся словами: «С прискорбием сообщаем, что…»

Впрочем, если подумать, с чего бы им этим заниматься? Кто она Киту Лондри такая? Подружка давних лет, товарищ по нечастой переписке. Она не видела Кита вот уже больше двадцати лет и понятия не имеет, увидит ли вообще его когда-нибудь снова.

Но вполне возможно, что он попросил кого-то из своих коллег, кто бы они там ни были, сообщить ей в случае его смерти. Может быть, он хотел быть похороненным здесь, где лежит несколько поколений его родственников. Быть может, в этот самый момент, подумала вдруг она, его тело уже лежит в похоронном бюро Гиббса. Она попыталась убедить себя в том, что для нее это не так уж и важно; конечно, такой вариант был бы прискорбен, но на ее-то собственную жизнь он ведь никак бы практически не повлиял, верно? Ну, умирает человек, которого вы когда-то любили; об этом узнаешь с грустью, наваливаются воспоминания и тоска по прошлому, задумываешься о том, что и сам тоже смертен, посожалеешь о прошедшей молодости, помолишься про себя – и назад, к своим делам, к своей обычной жизни. Если это удобно, можно съездить на похороны. До нее вдруг внезапно дошло, что если Кит Лондри и в самом деле скончался и его действительно похоронят тут, в Спенсервиле, то при том постоянном полицейском присмотре, под которым она живет, ей, скорее всего, вряд ли удастся пойти на похороны или прокрасться как-нибудь к нему на могилку.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации