Читать книгу "Черная речка"

Соль

Я не знаю, что делать, когда прихожу домой.

У меня и дома-то нет, и не здесь – ни где.

Я бросаюсь в метро, словно в озеро – с головой,

растворяясь крупинкой соли в его воде.

Я не знаю, что будет со мной через два часа.

Ничего того, что загадывал, не сбыло́сь.

Я бегу по проспекту, глотая тупую злость

на себя, на мир, на прохожих, на небеса.

Это чувство, как будто всадили копье в живот,

и не знаю, сколько еще я смогу терпеть.

Можно было бы как-нибудь тихонько умереть,

не доставив при этом людям больших хлопот.

Я соскучился, Ёжик, да так, что нельзя сказать.

Если б только увидеться хоть еще разок.

Странно, и жить не хочется, только и умирать

страшно, пока ты есть.

Что ж, еще потерплю чуток.

Ночь #3

Ночь течет по улицам, словно вино по венам,

и заполняет медленно зябкую пустоту.

Как бы мы не храбрились днем, но в ночи смиренно

каждый молится в тайне. Но – лишь своему кресту.

Пустота податлива. Ночь же неумолима.

Грейдер ровняет место, что прежде звалось жильем.

Терпелива ночь, безразлична, неуязвима.

Там, где окно светилось, я вижу теперь ее,

и иду на ощупь, но чувствую только стену.

Все, что в окне я видел, осталось теперь за ней.

Ночь течет по улицам (словно вино по венам),

становясь, точно кровь моя, гуще и холодней.

Отступает утром и прячется. Не в подвалы —

а в пустоту за сердцем, что прежде была тобой.

Иногда она проступает оттуда алым,

и, стекая на лист, застывает на нем строкой.

Восемь

Август прозрачный с привкусом диких яблок,

с чистой холодной водой, утекающей в осень,

тоньше и тоньше твой неуловимый запах,

истлевает и пеплом уносится цифра «восемь».

Мне ли не видеть, как уходить не хочешь,

как умоляешь небо, плачешь слезами злыми.

Мне ли, больному, не знать – эти реки, рощи,

ты ими сам стал, Август. Они не твои отныне.

Ныне и присно, во веки веков, сыне.

Год – это вся твоя жизнь, и другой не будет.

Кто-то приходит, берет себе облик, имя,

если возьмет твое – никто его не осудит.

Мне ли не видеть, как ты не хочешь верить,

как тебе крутит живот, как цепенеют руки.

Память жива, но она тебя не согреет,

пусть ее запись содержит прекрасные звуки,

но как же больно все, что было чудесным.

Август, взорвись грозою, порви, размечи, выжги.

Путь наш ведет нас туда же, откуда вышли.

Мы приходим назад и не узнаем места.

Наутро

Как мне смешно все это, право слово,

как это и банально, и старо.

Ну что ж, как говорится, все не ново

под кругляком, похожим на тавро,

что прячется за облака стыдливо.

Как будто не хватало обвинить

светило в том, что вышло некрасиво,

что стало хуже, чем могло бы быть.

Могло бы быть! Но полно, друг, не будет,

что корчишься в кровати, словно уж?

Забей, забудь, никто тебя не судит,

вернись в свою соломенную глушь.

Вернись и повинись пред образами,

чего ты ищешь в этой суете,

где целый день мелькают пред глазами

ладони, волосы, да только все не те?

А те давно забыли и забили,

ты вызовешь лишь раздраженный вздох.

Да что там, их и раньше-то смешили

высокопарный тон твой, косный слог,

слова твои. Их было слишком много,

закономерна нынче тишина.

Твое негодование убого,

твоя неприспособленность смешна.

Не убедит страдальческая поза

поток времен поворотиться вспять.

Ты нынче всем бельмо в глазу, заноза,

вчерашний день, что даже лень сорвать

с календаря настенного, окурок,

не влезший в переполненный стакан.

Ноябрьское небо смотрит хмуро,

автобусы идут на Теплый Стан,

и ты стоишь у двух спортивных сумок,

в одной – тряпье, в другой – макулатура;

и друг твой подгоняет свой седан;

и замер Озерковский переулок,

как будто перед праздником дитя,

в руках подарок мысленно вертя;

и нет еще ни мандаринных шкурок,

ни засорённых раковин, ни бурых

разводов на столе и на полу,

ни елки, умирающей в углу.

Бизнес-план

По мотивам моей прошлой работы, а не о том, о чем ты подумала.

Бизнес-план Валерия провалился.

Он хотел продавать счастье тому, кто сир,

одинок, убог.

И не дорого ведь просил,

но никто, к удивлению, не польстился.

Лишь одна девчушка с запасом взяла товара,

хоть и было все хорошо у нее на вид.

Остальные просили:

есть показушный стыд?

Жалость к себе почем?

А счастье – не брали даром.

Потом приходили, просили трудоголизма,

вины хотели,

привязанностей боязни.

Оправдать надежды отца,

печали в праздник.

Этим Валера советовал ставить клизму.

Так и пылятся на складе со счастьем мешки.

Что же, в бизнесе часто идешь на риск.

Но теперь Валера прибился по новой мазе:

он развозит обиды и скуку в своем камазе.

Знаете, скука – в этом сезоне последний писк,

а обиды и вовсе расхватывают как пирожки.

К вопросу о свободе воли

От физнагрузок стареет кожа,

от водки кожа стареет тоже.

И безработный, и карьерист

имеют траблов по жизни равно.

Сын олигарха намедни помер,

пустив по вене четвертый номер.

Покуда яблок стремится вниз,

и мы стремимся туда исправно.

Итог сведен идеально в нолик,

все возраженья смешны до колик.

Все попадают (конечно!) в рай —

и волк, и лиса, и кролик.

Так что займи у окошка место,

и будь хотя бы с собою честным.

И, ради бога, не задавай

вопрос о свободе воли.

Чота

Когда б я был козлом и мудаком,

насколько легче мне б тогда жилося!

Ах, жизнь моя была б прекрасным сном,

и как бы крепко, сладко мне спалося,

и как бы просто мне вралось сквозь зубы

очередной моей ля фам фаталь.

И, сам себе и будда и нагваль,

я в ложь бы облачился будто в шубу.

И эго стало бы несоразмерно

ни ид, ни супер-эго моему.

О, я бы не позволил никому

вперед меня прослыть в миру неверной!

Я не признался б ни в одном грехе,

(хотя бы и под пистолетным дулом)

ни в клятве материнской, ни в стихе.

Но чота мне с собой не фартануло.

Постой

Постой. Дождись со мной, пока

поднимется заря,

я вижу только темноту

и тяжесть декабря.

Постой. Куда ты так спешишь?

Не поздно никогда

уйти, не глядя, как твой след

сотрет с песка вода.

Постой! Я много не сказал,

мне есть о чем спросить,

и, если все оставить так,

я не смогу забыть

того, что так и не узнал,

не видел, не успел.

Не просто мелкая волна

ворва́лась в мой предел —

девятый вал. Он прочь унес

и кисть в твоих руках,

и акварели, и слова

на скомканных листках,

и пятна праздничных огней,

и полочку для книг,

забрал и скрылся будто вор.

И штиль на много лиг,

и тьма под небом-потолком,

и тяжесть декабря.

И где-то средь придонных скал

остались якоря,

и парус рваный не дрожит,

и мачта не скрипит,

и снег налип на такелаж

и сломанный бушпри́т.

Постой. Дождись со мной, пока

затеплится рассвет.

Потом иди, и пусть года

сотрут в тебе мой след.

Вода

Я хотел пить,

но пил все время что-то не то.

Теперь в моем рту так же сухо как на Луне.

Иногда туда залетают астероиды,

рождая круглые пятна

больных стихов.

Я хотел пить,

но боялся воды,

думая, что вода для кого-то другого.

Теперь мои губы растрескались и запылились,

они стали как кольца Сатурна.

Иногда кометы касаются их своими хвостами.

Во вселенной лишь камни,

и сухой лед, метан,

аммиачные реки.

И замерзшие океаны

металлического водорода.

Во вселенной так много места,

что я мог бы себя в нем развеять,

и совсем бы меня не осталось.

Меня и так уже почти нету.

но тогда, быть может, хоть атом

моего иссохшего тела

оказался бы в зоне, где реки,

и моря, и лесные озера

состоят из воды. Из текучей,

из сладкой или соленой,

иногда очень горячей,

иногда очень холодной,

но всегда прозрачной.

Прозрачной,

принимающей и свободной.

Астероиды и кометы,

моря металлического водорода.

Метан, этан, спирт этиловый

ректификованный, подготовленная вода,

коктейль из джина, огурца и еще чего-то.

Я хотел пить,

но пил все время что-то не то.

Солнечное

Две фигурки на берегу,

ветер. Ветер несет песок.

Сосны, согнутые в дугу,

плачут солнцем, роняя сок

в набегающую волну,

прямо в Балтики жадный рот.

И идет их слеза ко дну,

где от холода стрелок ход

замедляясь, совсем встает.

А над морем идут года,

белым скальпелем самолет

режет воздух, и поезда

с криком ужаса рвут поля.

И сменяются короли,

и трясется сама Земля,

будто боги по ней прошли

миллионом тяжелых лет.

Но однажды придет тайфун

и достанет со дна на свет

горсть прозрачных кровавых лун.

Некто выйдет из-под ветвей,

и утопит свой взгляд в одной,

и увидит один из дней,

что, казалось, прошел давно:

сосны, согнутые в дугу,

позади – сентября ожог,

две фигурки на берегу,

ветер. Ветер несет песок.

Армагеддон

Свожу итог, и он не утешает:

не получилось даже выйти в ноль.

Дни вьются, будто над домами стая,

и крылья этих птиц черны как смоль.

Не год прошел, не кончилась эпоха,

а будто кто-то встал из-за стола,

лицо скривив: «Ни хорошо, ни плохо».

И – лист в огонь, и он теперь – зола.

Но, хоть под солнцем все теперь едино,

не важно, сколько будет зим и лет,

я поле боя так и не покинул.

Вот только боя никакого нет —

стою один среди изрытой глины,

декабрьский дождь скользит по волосам.

Лежит мой враг, штыком пронзенный в спину.

Постойте, а не я ли это сам?

Пусть даже так. Пусть все нелепо вышло,

но что-то тянет ниточкой вперед.

Я поднимаю взгляд все выше, выше,

я вижу над полями самолет,

и след его, прямой и истонченный,

меня влечет наперекор судьбе.

Стекает дождь на лоб разгоряченный,

и паром устремляется к тебе.

И этот жар декабрь не остудит,

твой образ не покинул этих глаз.

Так было, есть, я знаю – так и будет,

пока архангел мертвых не пробудит,

и горн не прозвучит в последний раз.

Дрожь

Осторожным стал я, как мышь, что живет в копне.

Жесты мои расчетливы, в каждом движеньи – страх.

По ночам я сплю, только спится тревожно мне.

Я пытаюсь смыть кровь, что спекается на руках.

Отойди подальше, пусть даже ты близкий друг —

дыбом шерсть на загривке и желтых резцов оскал.

Становлюсь все меньше, но дрожь из холодных рук

уходить не желает. Ее ли я так искал?

Нет нужды в постели – трава защитит мой сон.

Нет нужды в одежде – по венам течет огонь.

Отойди подальше, иначе ты обречен,

как кристаллик снега, что падает на ладонь.

Я учусь молчать, я учусь выбирать слова.

Избегая зеркал, отступать в темноту как вор.

И теперь я знаю – ты трижды была права.

Превращается в прах все, на что упадет мой взор.

По ночам я сплю, но во сне я, в который раз,

вижу пламя и воду. И пламя не утолить,

а вода спокойна, как зеркало светлых глаз

с отражением неба, где мне теперь не парить.

Ветер воет в поле.

Поет о простых вещах:

почках, готовых лопнуть, о стеблях идущих в рост,

о свободе, смелости, сказочных городах.

Мышка тихонько стонет, во сне прикусив свой хвост.

Черная речка

Там, где рельсы идут на запад

сквозь леса на морской залив,

где бродили они когда-то,

до поры обо всех забыв;

там, где в речке луна дробится,

где вода даже днем черна,

он живет, забывая лица,

в темной кухоньке у окна.

Он боится ложиться трезвым,

потому что приходят сны

из какой-то холодной бездны,

с той, неведомой, стороны.

Он не хочет вставать с кровати

и куда-то опять идти,

только шепчет: «о боже, хватит,

отпусти меня, отпусти!»

Только воет как зверь в загоне,

если нет никого вокруг,

и рычит, если кто-то тронет —

ему больше никто не друг.

Его больше ничто не греет

в этом темном чужом лесу.

Просыпается, как стемнеет,

спать ложится в восьмом часу,

рыщет, кровь ожидая жадно

по сети электронных троп

в этой чаще столбов фонарных,

светофоров и знаков «стоп».

_________________________________

Там, где рельсы бегут на запад

сквозь леса на морской залив,

где бродили они когда-то

и не думали о любви;

там, где в речке луна дробится,

где вода словно нефть черна,

он живет, забывая лица,

ощущения, времена,

забывая слова и числа,

становясь с каждым днем тупей,

и теряет остатки смысла,

тише мыши, крота слепей;

видя только одну картину,

что глядит изо всех зеркал,

из реки, из окна, витрины,

из всего, на что взгляд упал:

как в далеком, красивом месте,

где другая река течет,

она едет в метро с ним вместе,

утыкаясь в его плечо.

Паллиативные препараты

Пытаюсь найти лекарство, а тянет опять к больным.

Париж, лубяное царство, Москва, Иерусалим.

Пытаюсь на берег выйти, но слишком силен поток.

«Литейный» – от слова «литий». Всего лишь – другой виток,

всего лишь дождливый вечер, всего лишь в руке рука —

попытка расправить плечи и вынырнуть из стиха,

что как-то осенней ночью был выплеснут и забыт.

Мой плот минимально прочен, но кто-то меня хранит,

ведет, притворившись тенью, дорогой, звездой, рекой,

за солнечное сплетенье схватив ледяной рукой.

Пытался освободиться, но тянет опять в тюрьму.

Забыться бы, пролечиться. Прибиться бы, да к кому?

Пытался найти лекарство, а тянет опять к больным.

Париж, лубяное царство, Высокое, Алис-Спрингс.

2/11

Странное это дело, вроде не верю в такое,

но ехал сегодня в лифте, и все как оборвалось.

С чего бы? Ведь все неплохо. И только потом сошлось:

взглянул на часы, и точно – полночь, ноябрь, второе.

Загадывая желанье, надейся, чтоб не сбылось.

Дальше

В щели окон мороз струится,

утро брезжит сквозь шторы век.

Нужно спать, но тебе не спится.

Начинается первый снег.

И, пока ты лежишь в кровати

и не дышишь, оцепенев,

город белое мерит платье,

но срывает, едва надев.

Чуя скорого плена близость,

горько плачет по летним дням,

песням теплых вечерних бризов,

по малиновкам, соловьям.

Что ж, тебе в этом плане легче —

ты проспал это мертвым сном,

вмерзнув в снежный декабрьский вечер,

и навеки оставшись в нем.

Помнишь: ёлка, твой город сонный,

и на площадь пришел народ,

и молчание телефона.

И ты понял, к чему идет.

Дальше – смазанно. Стол, квартира,

ворох глупых ненужных слов,

дни неловким косым пунктиром,

и попытки не видеть снов,

и вины неотступной бремя,

и надежды упрямой груз.

Видишь сам – пролетело время,

но не веришь, как жалкий трус,

что навеки закрылась дверца,

навсегда порвалась струна,

что тянулась от сердца к сердцу

сквозь пространства и времена.

Ты не чувствуешь, что обязан

в это верить, ведь той струной

ты не только был с нею связан,

но еще и с самим собой.

Дальше – смазанно. Из грудины

кто-то вытащил шестерню.

Жизнь вдруг стала ужасно длинной:

ты не прожил и половины,

а уже потерял одну.

Каменный остров

Печально, мой друг, все это,

так больно, насколько можно.

Докуривай сигарету.

Я больше не потревожу.

Тебя не хочу треножить,

прекрасная, непростая.

Снежинки летят под кожу,

и кофты не помогают.

Черт, только бы доработать,

добраться бы до постели.

Ночь с пятницы на субботу

закончится в понедельник.

Пусть острову крепче спится.

И я вместе с ним как камень

под снега прозрачной шалью

усну.

Пусть нам снятся птицы,

что так и не стали нами.

Которыми мы не стали.

Махат

По чужим интернет-страницам,

там, где смехом лучатся лица,

будто счастье не за горой,

я ищу тебя, мой герой,

там, где здания и скульптуры,

неубитых медведей шкуры,

стойки баров, туман, цветы,

люди пьяные и мосты.

Будто если собрать все вместе,

процедить через сито, взвесить,

и на русский перевести,

можно тайный пароль найти.

И, шепнув в темноту два слова,

снять держащие нас оковы,

сбросить груз, что намыл поток —

камни, водоросли, песок.

Снять шипы и отбросить панцирь,

да умчаться с тобою в танце.

И увидеть другой рассвет,

где ни страха, ни боли нет.

Но замерзли мои ладони,

и призыв мой в молчаньи тонет,

и привычно щемит в груди.

Стрелка двигается к шести.

…Может быть, от того, что холод

в этом городе слишком долог,

может быть – от того, что ты

километрами мерзлоты

от меня навсегда укрыта.

Может быть – от того, что хитро

смотрит с неба неспящий глаз,

и смеется, в который раз.

Может быть, от того, что глуп я,

и смешон в этом теле щуплом,

может быть – от того, что так

любишь кошек, а я – собак.

Надоело

Все закончится быстро, плохо. К чему гадать?

Помирать нам всем, так не все ли равно, когда?

Я устал быть милым, устал истерить и ждать,

и чуму приносить в невинные города.

Я устал тушить всем, что пенится и горит

тот пожар, что вспыхнул от брошенного бычка.

Я никто. Не крайний, не средний, не фаворит.

Вот и пусть от меня останется ни клочка.

Я никто. Моя жизнь скучна как рабочий день,

что давно зачеркнут в настенном календаре.

Не зови ты меня ни к бармену, ни в постель,

все равно закончу, свернувшись в своей норе,

Лишь с одним желаньем: прервать уже глупый фарс.

Утопиться, вздернуться, вскрыться, надеть пальто,

и пойти туда, где нальют в этот поздний час,

чтоб, не вспомнив имени, вправду сказать: «Никто».

Я устал строить планы, спать и пещрить тетрадь.

Все мои стратегии вылезли боком мне.

Я никто. Я прохожий, дождь, силуэт в окне.

Я хотел, чтоб светлее стало.

Теперь плевать.

6151 6152

Сдохнуть бы как-нибудь глупо,

подавиться яблоком прямо

меж нахохлившихся пассажиров

первой утренней электрички

Москва-Калуга 1 —

вишенка на торте

нелепой моей полужизни.

Странно думать, что ты сейчас где-то

улыбаешься, поправляешь одежду,

а скорее всего – просто спишь,

час-то ранний.

И видит ли кто-то, как первое солнце,

проникая украдкой

сквозь неплотно прикрытые шторы,

попадает тебе на волосы,

что словно с полотен прерафаэлитов?

Слушает ли твое дыхание?

Я без всякой задней мысли:

попросила бы руку, отдал бы руку,

да и жизнь бы отдал, если бы было нужно.

Но ты не поверишь,

и никто не верит,

и всем все равно.

Будто тугая прозрачная пленка

отделяет меня от мира,

вроде чувствую все и вижу,

но как не со мной все это.

Может, просто от недосыпа?

Может, просто от недосыпа?

Ведь казалось же чем-то большим.

Чуть ли не чем-то великим,

может быть, даже лучшим в жизни

из того, что могли мы сделать.

Остается смотреть в пространство,

задавая ему вопросы,

и бросать в тишину словами,

будто камушками в море.

Ты – море, вот в чем правда.

Нельзя приручить стихию,

можно лишь иногда поплавать,

пока она позволяет,

пока не бросит на берег.

И ты будешь все ждать чего-то,

просоленный и ослепший.

Кома

Будто в коме, бреду, как в тяжелом сне,

где, сорвавшись, во тьму летишь,

ты утратил себя в жуткой той весне,

и не можешь никак найти.

Жизнь, как ленту кассеты мотай назад,

вставив в дырочку карандаш.

Поднимаешься в лифте, закрыв глаза,

ошибаешься на этаж,

недоверчиво смотришь на цифру «семь»,

проползаешь один пролет,

застывая на лестнице, прям и нем,

будто Ю́дифь, спиной вперед.

И оставив попытки понять, где сон,

и бывает ли вовсе явь,

Петербург это или Армагеддон,

подоткнув под себя края,

отправляешься в следующий черный день,

(в то, что ты называешь днем).

Угасает свет на неспешной воде,

и сменяется снег дождем.

Значит – снова вставай, надевай пальто

и иди, все равно куда,

через то, что когда-то звалось мечтой,

оступаясь в завалах льда.

И надейся, что где-то ты все же спишь,

с трубкой в легких, иглой в руке.

И что год этот страшный – минута лишь,

солнце – лампа на потолке,

эта жизнь наизнанку, наоборот —

тень под занавесом ресниц,

и что где-то тебя кто-то любит, ждет,

и, рыдая, кричит «Проснись!»

3/01

Слова ушли. Осталось только чувство,

остались только пропасти глазниц.

Последнее, сложнейшее искусство —

пред именем твоим не падать ниц.

Закончились часы, минуты. Время,

лизнув ладонь, сбежало во дворы.

Все разом: вот, вставляет ногу в стремя

монгольский воин, вот, пустив пары

влетает в кадр гремящий черный поезд,

вот солнце остывает; вот я жду

напротив дома и боюсь рукою,

да что рукою шевельнуть, вдохнуть

холодный воздух третьего в ноль первом.

«закончилось, закончилось, зако…»,

пульсирует в висках, сжигая нервы,

ломая кость, как скорлупу, легко.

Закончилось.

И вдруг – исчезли звуки.

умолкли птицы, музыка, вода,

моторов рев, колес далеких стуки,

шуршанье снега, ветер в проводах,

и все остановилось.

Песня смолкла.

И нужно пробираться сквозь года,

холодными узорами на стеклах

рисующие страны, города,

пустые и прозрачные как воздух,

что так и не отважился вдохнуть.

Остался только отсвет, только отзвук,

лишь градусы, сжимающие ртуть,

слова ушли. В них нет нужды отныне.

Я продолжаю двигать по листу

засохшей ручкой.

Вернусь

Все комнаты слились в одну,

и я не знаю, где проснусь.

Но знаю, что когда-нибудь сюда еще вернусь.

Когда-нибудь, в разгар зимы,

в один из тех погожих дней,

Когда мороз и солнца свет струятся меж ветвей.

Вернусь сюда, и вспомню все:

и шкаф, и книги на столе,

окно и зеркало, постель и тишь по всей земле.

Рукой бесплотной проведу

по стеллажу (здесь пыли нет).

Рука моя пройдет насквозь и не оставит след.

Затем уйду назад сквозь дверь,

(ключи мне больше не нужны)

и – растворюсь за ней, не нарушая тишины.

Всегда

Пуля проходит навылет

и вязнет в дверном косяке.

Город вспыхивает, мерцает

словно «данхилл» в твоей руке.

Первым снегом минуты тают,

вечер тонет в Москве-реке.

Пуля проходит навылет,

машина летит с высоты,

невзрачною горсточкой пепла

становятся чьи-то мечты.

И дым, что встает над Але́ппо,

знакомые принял черты.

Пуля проходит навылет,

и кто-то сгорает во сне.

Трамваи искрят на проспекте,

и кости белеют на дне.

Пусть жизнь – только песня о смерти,

и близок куплет обо мне,

я не боюсь. В этом танце

бессмысленном, страшном, слепом

я рад, что делил с тобой ложе,

и ты – мой единственный дом.

Я буду любить тебя, Ёжик,

пусть ты и не знаешь о том.