Текст книги "Испытание"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ispytanie-3423.jpg)
Автор книги: Николай Алексеев
Жанр: Историческая литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Рано утром прибежали ребятишки.
– Тетенька, на собрание скликают! – сняв шапку, прокричал с порога Кузька.
– Куда? – щурясь от печного жара и вытаскивая ухватом из печи чугунок, спросила Нина Николаевна.
– На завалинке у Щедриных. Какой-то из города приехал. Бают, про войну сказывать будет.
Юра быстро натянул облысевшие рваные сапоги, повязал пионерский галстук, накинул на себя пальтишко и взял было уже шапку, как из-за полога послышался бабушкин голос:
– Ты куда?! Разве тебя приглашают?
– Нет, не приглашают, – ответил он, – но пионеры ведь должны знать, что делается на фронте.
– Погоди, сынок, – остановила его мать, – вместе пойдем.
По дороге Юра болтал без умолку. Оказалось, что у него есть свои планы, как участвовать в войне.
– А знаешь, мама, я могу убить Гитлера!.. – сказал он. – Подделаюсь под нищего и подкараулю его…
Нина Николаевна улыбнулась:
– Конечно, такого людоеда следовало бы убить. Но этого ни ты ни я сделать не можем.
– Ты меня все за маленького считаешь, мама!.. – Юра внимательно посмотрел на мать. – А я уже большой! Эх, мне бы где-нибудь достать револьвер или бомбу!..
– Не болтай попусту, герой! – перебила его Нина Николаевна, а сама с опаской подумала: «Слишком много он об этом говорит! Как бы вправду чего-нибудь не учудил! Он очень повзрослел, смелый стал, решительный, весь в отца!..» – Никогда не нужно думать о том, чего сделать не можешь! – строго добавила она. – Думай лучше о том, чтобы у тебя двоек не было!
– А из-за чего двойки получаются? – уже виновато оправдывался Юра. – Из-за Гитлера! Вот как станешь думать о войне, так никакие уроки в голову не лезут!..
Когда они подошли к дому Щедриных, на завалинке уже сидели женщины.
Нина Николаевна уселась на толстом бревне. Утреннее октябрьское солнце приятно грело спину, и она распахнула пальто.
К колхозникам вместе с Крутовских подошел человек лет пятидесяти с усталым, изрядно заросшим седой щетиной лицом. Нина Николаевна узнала в нем одного из строителей, которого несколько дней назад видела на картофельном поле.
– Так вот, дорогие товарищи, – обратился этот человек к колхозникам. – Мы приехали к вам из Ленинграда. Вы сами знаете, какая тяжелая судьба забросила нас сюда, какое страшное горе нас с вами пососедило!.. И теперь я обращаюсь к вам с большой и покорнейшей просьбой: помогите построить здесь завод. Без вашей помощи, дорогие товарищи, мы этой стройки не осилим!.. А с вами вместе задание правительства сможем выполнить досрочно. – Он обвел всех собравшихся глазами, и Нина Николаевна, сама родом из Ленинграда, подумала, что в этом человеке есть то, что свойственно многим коренным ленинградцам, – простота и душевность в обращении, умелый, но в то же время бесхитростный подход к людям, чистая русская речь.
Как только ленинградец кончил говорить, женщины сразу загудели:
– А что это, трудповинность?
– А как будут оплачивать?
– А жить там аль ходить сюда?
– А харчеваться как?
– А если на руках дети, тогда что?
Ленинградец объяснил всем, что трудповинности не будет, а только добровольная работа, что платить будут сдельно, что работающим будет выдаваться паек. Хочешь – его домой бери, хочешь – в столовую отдавай. Но у женщин возникали все новые и новые вопросы. Казалось, им не будет конца.
Дед Кукан, который уже давно порывался что-то сказать, заговорил громко, энергично размахивая при этом руками:
– Бабоньки! Надыть порядок соблюдать! Гудеть-то оно можно, да толку что? – Собрание на мгновение затихло. – Ежели, скажем, положить нам на прибыльность, то, может, оно и невыгодно. Но у каждого ведь своя выгодность. К примеру Степаниде хочется выгадать и на гниде…
– Мели Евтихий, ты ведь у нас тихий! Как начнешь болтать, так трубой не унять! – затараторила в ответ Степанида.
– А я считаю так, – продолжал Кукан, не обращая внимания на смех женщин, – раз дело народное, стало быть, оно прибыльное и для себя, и для колхозу. Вот что, общество, я полагаю, надо ленинградцам помочь завод строить. И на это я записываюсь. А ты, Фекла Ивановна, чего шумишь? Говори!
– Мы-то что? – сказала Фекла. – А вот как там эвакуированные? Для нас и лопата не горбата. Нам копать аль пахать – все едино.
Нина Николаевна резко поднялась с места:
– Товарищи, за нами дело не станет! Эвакуированные – такие же советские люди, как и вы. Мы так же, как и вы, возьмемся за работу. Я записываюсь в строительную бригаду и обязуюсь работать и себя не жалеть.
Ленинградец захлопал Нине Николаевне.
– Спасибо вам, товарищ! – сказал он.
Стали записываться другие женщины из эвакуированных, среди них и Галина Степановна.
Тетка Фекла подошла к столу.
– Записывай, товарищ, Феклу Грозновых, – громко сказала она и обернулась к остальным. – Ну, чего стоите? Записывайтесь! Раз надо строить, значит, будем строить! – Она пожала протянутую ей ленинградцем руку и пошла уговаривать женщин, которые стояли в стороне и все еще раздумывали, как им поступить.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Яков Иванович проснулся оттого, что над ним скрипнула форточка. Сквозь залитое дождем окно смотрело хмурое осеннее утро. В палате было тихо. Только на соседней кровати похрапывал Хватов, да из других палат доносились слабые стоны.
Дверь приотворилась, в палату заглянула озабоченная усталая дежурная сестра.
– Не спите? – шепотом спросила она и на цыпочках подошла к кровати. – Вот вам свежая «Правда». Как чувствуете себя? – Она приветливо улыбнулась и положила «Правду» на тумбочку, рядом с пожелтевшей от времени фронтовой газетой, где был напечатан Указ о награждении Якова Ивановича.
– Хорошо. Только вот форточка покоя не дает, все скрипит, тоску нагоняет.
Сестра тихо подставила к окну стул, так же тихо взобралась на него и бесшумно закрыла форточку.
– Ну, коли уж вы проснулись, так вот вам утренняя процедура. – Она привычным жестом расстегнула на Якове Ивановиче рубашку, сунула ему под мышку холодный градусник, взглянула на ручные часы и ушла.
Железнов взял «Правду» и стал читать сводку Информбюро. «В течение ночи 16 ноября, – говорилось в ней, – наши войска продолжали вести бои на всем фронте». О Западном фронте сообщалось коротко: «Особенно напряженные бои были на западном направлении. Немецко-фашистские войска продолжали вводить в бой новые части».
Яков Иванович хорошо понимал смысл этих скупых слов. Он взял тетрадь, вынул из нее скопированную им карту, на которой была нанесена линия фронта, она проходила западнее Волоколамска, Можайска, Малоярославца и грозной петлей огибала Тулу. Яков Иванович слышал от недавно прибывших раненых, что наши войска оставили Волоколамск и Малоярославец, но у него не поднималась рука прочертить это на карте и тем самым приблизить линию фронта к Москве.
Разговаривая с прибывающими в госпиталь ранеными, он составил себе ясное представление о положении на фронте, знал, где какая сражается дивизия, знал фамилии командиров дивизий и даже полков. Когда Яков Иванович читал в газете о боях у Дубосекова, он видел перед собой геройские части панфиловцев, недавно разбивших у Авдоньина отборную эсэсовскую дивизию. Когда речь заходила о боях за Дорохово, он восхищался прибывшими с Дальнего Востока войсками Полосухина, который стукнул господ фашистов так, что они сидят теперь смирнехонько и дальше не двигаются…
Накануне раненые рассказали Железнову о том, как их дивизия вела бой на шоссе под Тарутином со свежей танковой дивизией гитлеровцев. «В исторических местах идут бои… – думал Яков Иванович. – Неужели же и мы, как Кутузов, отдадим Москву?.. Нет… невозможно! Это значит нанести каждому советскому человеку страшную рану в сердце, посеять сомнение, подорвать у народа силы, а может быть, даже и уверенность в победе…» Железнов посмотрел на градусник. Температура была нормальная. Он поднялся, накинул халат, подошел к окну. Во дворе вереницей стояли зеленые автобусы, из них выносили раненых.
На лестнице Якова Ивановича остановила дежурная сестра:
– Вы куда это?
– Я, Маруся, хочу пройти в приемное отделение, узнать от раненых, что на фронте… – виновато признался Яков Иванович.
– Вы же знаете, товарищ полковник, туда ходить нельзя. – Она под руку повела Железнова обратно в палату. – Давайте-ка поднимем вашего друга, поставим ему градусничек, не то он завтрак проспит… Ну, что это вы сегодня такой сумрачный? Нездоровится?
– На душе тяжело… Пора мне, Маруся, выписываться и быстрее туда… – Яков Иванович кивнул головой, как будто показал в сторону фронта.
Маруся молча пожала его локоть. Она хорошо понимала Железнова, не раз сама просила отправить ее на передовые позиции, но неумолимый начальник отделения Петр Николаевич каждый раз отвечал одно и то же: «Похвально, дитя мое, похвально! Но я этого сделать не могу. Здесь, дитя мое, тоже фронт. Фронт спасения людей».
– Товарищ полковник, – спросила Маруся Железнова, когда они подошли к палате. – Вы на меня не рассердитесь, если я с вами поделюсь тем, что думаю?
– Как же можно сердиться на откровенность?
Маруся взялась за дверную ручку, но дверь не отворила:
– Вот вы уже человек пожилой – извините, что я так прямо говорю, – участвовали во всех войнах, несколько раз ранены и все же рветесь на фронт. Значит, вы считаете, что обязательно должны быть там? – Яков Иванович кивнул головой. – Как же тогда мне, молодой, здоровой девушке, сидеть здесь, в тылу?.. Ведь меня вполне заменят те, кто не может быть на фронте!.. – Маруся подняла глаза на Якова Ивановича. – В общем, товарищ полковник, посоветуйте мне, пожалуйста, как попасть на фронт?
Дверь открылась, на пороге появился заспанный Хватов.
– А я-то думаю: кто там у дверей шепчется? Оказывается, это вы!.. О чем же это она вас упрашивает?
– Да вот просит, чтобы ее на фронт отправили! – Яков Иванович показал рукой на палату, приглашая Марусю войти.
– Нет, нет, у меня много работы, – Маруся сразу перешла на свой обычный деловой тон. – А вы умывайтесь и завтракайте!.. – И она побежала по лестнице вниз.
– А пожалуй, она права, – сказал Хватов, когда они кончили умываться. – Сейчас трудно сидеть в тылу!..
Через некоторое время в палату к Железнову и Хватову пришел начальник отделения Петр Николаевич в сопровождении ординатора.
– Как себя чувствуем? – спросил он, протягивая руку Железнову.
– Все в порядке, Петр Николаевич, – бодро ответил Яков Иванович, – я полагаю, что уже пора…
– Нет, дорогой мой полковник, выписываться вам еще рановато, – ответил Петр Николаевич и положил руку на плечо Железнова. – Я думаю вас эвакуировать на Волгу, в хороший госпиталь для выздоравливающих. Вам надо еще полечиться как следует, прогреть раны.
– А можно, Петр Николаевич, без этого обойтись? Ведь сейчас не мирное время…
– Фронт от вас, батенька, не уйдет… На фронт нужно идти здоровому! – рассердился Петр Николаевич и тут же осекся. – Вы простите, что я горячусь. Но в последнее время я только от всех и слышу: «Выпишите меня на фронт!», «Пошлите на фронт!» Меня молят, просят, упрекают, даже требуют!.. И не только раненые, но и медицинский персонал – санитарки, сестры, врачи… – Петр Николаевич бросил строгий взгляд на ординатора.
– Я уже больше не прошусь, – ответил тот, поняв взгляд Петра Николаевича.
– Он уже не просится! Какое достижение! – усмехнулся Петр Николаевич. – А вы посмотрите в его глаза: о чем он думает? Что я, не понимаю, что ли?.. А вот наша уважаемая Викторова, – показал он на Марусю, которая в этот момент вошла в палату. – Она мне вчера целый вечер доказывала: «Я отлично стреляю, и на лыжах хожу, и в беге вынослива, я на фронте буду гораздо полезнее…» А в работе она рассеянная, перевязки делает плохо… – Он пересел к столу и стал что-то записывать в истории болезни. – Вам, товарищ Железнов, необходимо окрепнуть. У вас ведь на свежем воздухе еще голова кружится.
– А не разрешите ли, Петр Николаевич, нам с Хватовым сегодня на машине прогуляться по Москве, – попросил Железнов. – Моя машина недалеко, в резерве фронта, в Крылатском. Я могу ее вызвать по телефону.
– Вы сказали «прогуляться по Москве»? – Ординатор одобрительно кивнул головой. – Ну что ж, пожалуй, можно. Только с сестрой или с санитаркой. Причем с условием: за город не ездить, резких движений не делать… – Осмотрев Хватова, Петр Николаевич сказал: – Еще недельки три – и вам можно будет поехать в отпуск.
– В отпуск? – разочарованно переспросил Хватов.
Петр Николаевич хлопнул себя ладонями по коленям и резко поднялся.
– А то куда же? Небось и вы на фронт собрались? Нет, только в отпуск! – Он щелкнул футляром от очков и вышел из палаты.
После обеда санитарка принесла два больших синих пальто на вате, две шапки-ушанки, а Хватову еще и огромные черные валенки с галошами.
– Шофер ваш приехал, товарищ полковник, – объявила она.
– Куда же нас так снаряжают, на Северный полюс, что ли? – спросил Хватов.
– Зачем же на полюс? Гулять. Да разве в вашем драндулете можно на полюс-то? Вряд ли на нем и до заставы доберетесь: гремит, дымит, а с боков вместо стекол одни дыры остались… Ну, одевайтесь.
– И вы с нами, Глафира Мартыновна, едете?
– Нет, Маруся поедет. Она сегодня свободная, поддежуривает. – Санитарка подала пальто Железнову. – Получше застегивайтесь. У воротника крючки не позабудьте. Сегодня дюже студено.
У подъезда стояла фронтовая «эмка». Сидевший за рулем Польщиков то и дело оборачивался на стук открывавшихся дверей госпиталя. В каждом выходившем оттуда раненом ему чудился Железнов, но он всякий раз ошибался. Когда же наконец из дверей вышел человек в неуклюжем темно-синем пальто и серой ушанке, а вслед за ним второй такой же, да еще в валенках, Польщикову и в голову не пришло, что это Яков Иванович с Хватовым.
– Александр Никифорович, не узнаешь разве? – неожиданно услышал он знакомый голос.
Польщиков выскочил из машины и бросился навстречу Железнову.
– И вправду не узнал, товарищ полковник. Как похудели!.. До чего же я по вас соскучился!.. – И против обыкновения, не дожидаясь, пока Железнов протянет ему руку, он сам стал трясти ее, да так сильно, что Яков Иванович невольно поморщился от боли.
– Что вы делаете? Что делаете? – закричала, подбежав к ним, Маруся. – Разве так можно?.. Вот и пусти вас одних! – Она укоризненно посмотрела на Железнова и очень сурово на шофера.
– Да я же не знал!.. – испуганно вскрикнул Польщиков. Он осторожно провел ладонью по шершавому рукаву пальто. – Не повредил, товарищ полковник?
– Ничего, все в порядке! – улыбнулся Якоз Иванович.
«Эмка» покатила по военной Москве. Обезлюдевшие дома холодно поблескивали стеклами, в которых отражалось серое небо. Ощетинились баррикадами дворы и улицы. По проспектам и шоссе двигались к фронту длинные колонны людей в шинелях, беспрерывным потоком шли грузовики.
На улице Горького «эмка» остановилась: в сторону Химок ускоренным маршем шагала стрелковая дивизия.
Вырвавшись наконец на Садовое кольцо, машина покатила мимо задравших дуло зениток, но на перекрестке ее опять задержала колонна пехоты, шагающей в сторону зоопарка. По нечеткому ее строю, по тому, что среди бойцов много насчитывалось немолодых уже людей, было видно, что эта дивизия переформирована из ополченцев. Во главе колонны ехал на коне старый, но еще бравый командир.
Якову Ивановичу эти люди казались знакомыми, словно он с ними уже не раз встречался: вот марширует командир, суровый бородач лет пятидесяти; другой командир, немного помоложе, в очках, своим видом напоминает ученого; третий совсем еще молод, он браво размахивает руками, изо всех сил старается походить на бывалого вояку; четвертый, пожилой мужчина с прямыми усами и рубцом через всю щеку, наверно, уже побывал в боях – он держится по-строевому.
Вместе с колонной по обеим сторонам ее шли вереницы женщин и детей. Они провожали своих близких туда, где грохотала канонада и по ночам высоко в небе поднималось зарево.
И Яков Иванович вдруг понял, почему все это кажется ему таким знакомым. Ему вспомнился Петроград девятнадцатого года. Вот так же шли тогда рабочие полки Петросовета на защиту своего города.
Польщиков заметил небольшой интервал в рядах шагавшей колонны и хотел было проскочить, но Яков Иванович остановил его:
– Не надо! Ведь они на фронт идут. Сворачивай направо, а там поедем переулками.
Трясясь по булыжной мостовой, они ехали узкими и кривыми улочками Красной Пресни. Вдруг вдалеке затараторили зенитки. И сразу совсем близко, почти над самым ухом, ахнуло крупнокалиберное орудие, за ним другое, третье. Артиллерия ПВО заговорила так громко, что в «эмке» зазвенели последние уцелевшие стекла.
– Товарищ шофер, остановите машину! Переждем, – заволновалась Маруся.
Только Польщиков хотел завернуть в переулок, как путь машине загородил мужчина в сером пальто. Польщиков со злостью рванул ручной тормоз, машина несколько раз вздрогнула и остановилась.
– Что случилось, гражданин? – высунувшись из машины, спросил Польщиков.
– Товарищи, помогите! – дрожащим голосом взмолился незнакомец.
Воспользовавшись остановкой, Маруся заставила Железнова и Хватова выйти из машины и, схватив их за руки, потащила за собой в распахнутый подъезд. Вслед за ними пошел и Польщиков.
Незнакомец не отставал, ни на минуту не умолкая и быстро размахивая руками.
– Понимаете, позавчера мне сообщили, что мое учреждение должно эвакуироваться, – говорил он. – Так вот я эвакуируюсь самостоятельно. И видите, какое несчастье: не успел из города выехать – уже второй прокол, а клея нет. Мне бы немножко клейку на дорогу.
– Удираете? – спросила Маруся. Но незнакомец не удостоил ее ответа. Он подобострастно заглядывал Польщикову в глаза.
– У вас, гражданин, наверно, перегруз. Смотрите, вон как рессоры сели, да и колеса тоже, – сказал Польщиков. – Вам клей не поможет. Резина старая, слабая, а вы на большой скорости.
Яков Иванович посмотрел на новенькую черную лакированную «эмку». Ей действительно было тяжело: крыша, казалось, гнулась под громадными узлами, поверх которых, словно феска на голове, сидела красная картонка; машина осела от непомерной загрузки; крышка багажника была задрана и прикреплена проволокой к окнам; из багажника торчали концы досок, на которых, видимо, примостились самые ценные пожитки – ящики и чемоданы. Железнов перевел взгляд на обладателя «эмки», всмотрелся в его бесцветное лицо, вытянутый нос и подумал, что этот-то давно уже унюхал для своей персоны теплое местечко в тылу, подальше от фронта.
– Наверно, сами-то начальник? – словно угадав мысли Якова Ивановича, спросил Польщиков.
– Я – директор, – ответил обладатель новенькой «эмки».
– Кто же ваше учреждение эвакуирует?
– Как кто? Мой заместитель… Комиссия.
– А заместитель, может, тоже учреждение бросил, погрузился в машину и кроет в тыл, – присвистнул Польщиков.
– Этого не может быть!.. Он порядочный, партийный человек. – Незнакомец подошел в Польщикову поближе. – Молодой человек, выручите меня из беды, дайте клейку…
– Не дам! – отрубил Польщиков.
– Помилуйте, товарищи! Это, по меньшей мере, бессердечно. Неужели в такую тяжелую минуту вы не можете помочь?
– Клея мне не жаль, но вам дать его не хочу! – Глаза Польщикова вспыхнули гневом. – Ты, шкурник, за свое барахло трясешься, бросил свое учреждение, своих людей и, как паникер, драпаешь подальше от войны. Ишь как машину нагрузил, кулацкая твоя душа!
– Вы, гражданин, потише! – попятился к тротуару «директор». – Пользуетесь тем, что сейчас война, и начальника из себя корчите! Распоясались!..
– Дайте ему клею! – крикнул Яков Иванович Польщикову, еле сдерживая негодование.
Польщиков удивленно пожал плечами, вытащил из бокового ящичка тюбик и отдал бушующему «директору».
– Зря клей ему дали, товарищ полковник, – недовольным тоном сказал он.
– Надо было дать! – ответил Яков Иванович. – Пусть убирается отсюда поскорей. Без таких, как он, Москва чище будет.
Выехали на широкое Можайское шоссе. По правой стороне, вдоль недостроенных домов, шагала пехота – еще одна колонна ополченцев. Обогнав ее, Польщиков помчал машину по широкой магистрали.
Все узенькие боковые улочки, как и ворота домов, были забаррикадированы.
Шоссе в нескольких местах было перегорожено толстыми, выложенными из камня стенами. Словно штыки, направленные в сторону врага, торчали из этих стен куски железных прутьев, рельсов, водопроводных труб. Впереди было несколько рядов противотанковых рогаток, сделанных из массивных тавровых балок.
«Неужели здесь будет бой?.. Неужели гитлеровцы прорвутся?..» – подумал Яков Иванович.
На горизонте, там, где находилось Дорохово, темно-серой стеной поднимался дым пожарищ. Туда на бешеной скорости мчались грузовики с бойцами, пушки, «катюши»…
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.