Читать книгу "Мы из Кронштадта. Том 3."

Глава 4. Команда лекаря. Коты и людоеды

Меньше всего мне хочется шевелиться, но я все же шевелюсь. Сначала открываю парадную дверь, старательно проверив в меру своего понимания, нет ли на ней каких поганых сюрпризов. Потом выхожу на дворик. Опять в нос шибает запахом трупа.

Когда обнаруживаю источник, только удивленно лупаю глазами и глупо ухмыляюсь. Иду встречать калеку. К моему удивлению, напарник не верхом двигает, а прет на четвереньках. И волочит с собой пулемет. Я вовремя успеваю заткнуться и не спрашиваю, почему он не на лошадке. Ясно, что с колен на кобылу не вскочишь.

– Надо же, а я думал, что врут, – говорит удивленно напарник, увидев распятого на калитке дохлого кота. От него и воняло.

– Что врут? – тупо спрашиваю я, старательно озирая пространство перед собой.

– Про котов, – отвечает инвалид.

Можно подумать, что я после этого ответа что-то понял.

Но вот его предложение идти в дом я понимаю отлично, и мы с радостью запираемся в коттедже. А потом я все же заставляю себя еще раз вылезти – и возвращаюсь с лошадью.

Почему-то мне неловко бросать ее там. Вроде как привык. Своя вроде скотина уже.

А может, и то, что гараж пустой, а скотинка все же уже проявила себя как достойное транспортное средство. Опять же, идет послушно, не рыпается. Скормил ей остатки мокрого хлеба. И поставил во дворе, у сарая. Не к крокодилу же ее загонять…

Инвалид уже забрался на второй этаж – я нашел его в комнате, где мы такую дурацкую перестрелку устроили.

– Экую тарантиновщину родригесовскую вы тут устроили… никакому Гаю Ричи не снилось, – искренне высказал свое резюме калека.

И я вынужден был с ним согласиться.

– Та комната не проверялась? – кивает калека на дверь, откуда выскочила под огонь молодуха.

– Нет, я сразу за тобой пошел.

Инвалид морщится. Потом с преувеличенной вежливостью говорит намекающе:

– Вас не затруднит все же проверить то помещение – я, к моему сожалению, могу вас только подстраховать, так что не будете ли вы так любезны?

Язвит, гад. Ну да, мне говорили не раз: непроверенные помещения за спиной не оставлять. Можно подумать, что у меня времени было полно – я его же и прикрывал. А он еще, видишь, разводит тут петербургскую пресловутую вежливость.

Иду к двери, аккуратно открываю ее и своим приборчиком бегло осматриваю. Людей нет. В голове проносится вдруг, как мы могли бы с ним именно по-интеллигентски общаться:

– Знаете… вот я все же, простите за навязчивость, хотел бы высказаться…

– Да-да, я вас внимательнейшим образом слушаю!

– Понимаете ли… не хочу показаться грубым… но ваше поведение… оно меня ввергает в некоторую растерянность и дискомфорт… Вы уж простите, что я так вот, прямолинейно…

– Что вы, что вы, голубчик! О чем речь… ох, простите, одну секунду – там морф… буквально – пару коротких очередей…

– Да-да, конечно! Вам помочь?

– Нет, что Вы! Я справлюсь, а вы, если не затруднит – сожгите, пожалуйста, во-о-о-он тот БТР, что направляется, кажется, в нашу сторону… если, конечно, вам это удобно…

– Никакого неудобства, буквально полминуты!

…

– Да, так на чем мы прервались?

– Э-э-э-э… понимаете ли… я все же, простите уж, имел нахальство выразить свое неудовольствие вашим поведением…

– Ну, дорогой мой! Я, признаться, был уверен, что вы, в свою очередь…

– Извините, что прерываю вас, коллега, но вон из того домика по нам стреляют… Как вы считаете – может, заляжем?

– Да, пожалуй, вы правы… и, если вы не против, – давайте возьмем его штурмом, коллега?

– Ну… собственно, почему бы и нет? Пойдемте. Хотя, знаете ли – вот именно об этом я и хотел с вами поговорить…

Но мой напарник все же переходит в грубой прозе и нетерпеливо спрашивает:

– Ну? Ну что там?

Не могу отказать себе в некоторой язвительности и отвечаю. Не успев полностью выйти из образа, только что болтавшего у меня в мыслях:

– Боюсь, что продолжительное общение вас с конским поголовьем сильно сказалось на вашем словарном запасе, знаете ли. Здесь у этих ребяток была техническая комната: компьютеры, мониторы, рация есть. Все вроде исправно, огоньки вот горят всякие.

– Рация? Какая? – обрадованно спрашивает напарник, довольно шустро шурша коленками по покрытому пылью полу.

– Понятия не имею, – искренне отвечаю я.

– Серьезно? – удивляется пропущенный мной в комнатенку блондин. На стул он вскарабкивается моментально – так дети залезают, и тут же начинает внимательно оглядывать не столько рацию, сколько листочки бумаги, приклеенные к стенке рядом.

Потом поворачивается и невинным тоном спрашивает:

– Ты что, действительно не знаешь, как с этой штукой работать? Это ж самая простая из всего простейшего.

– Нет, не знаю. А ты можешь сделать простейшую операцию по удалению аппендикса? Или вот зашить девственную плеву с целью восстановления таковой? – рявкаю я в ответ. Нет, ну ведь действительно бесит! Сам не пойму, с чего я выбрал в качестве простого эту операцию с этой манипуляцией… Черт его знает. И то, и другое не делал, то есть делал на трупе еще в институте аппендэктомию, а пластику вульвы не делал вообще. Ну, то есть мне говорили, что это просто, даже проще простого…

Впрочем, блондин примирительно поднимает ладони, дружелюбно улыбается и идет на попятный:

– Я же не в обиду, не возмущайся, просто она и впрямь… В общем, не сердись! Сейчас я с нашими свяжусь, со связью-то куда веселее!

– Ладно, пойду соберу оружие, да гляну, что там и где.

– Пока не ушел – в гараже у них что?

– Пусто. И крокодил, – честно информирую его.

– Это ты о ком? – удивляется напарник.

– Ну, крокодил. Или аллигатор – я в них не разбираюсь. Ящерица в полтора метра…

– Ничего себе ириска! Я-то сразу почему-то об одном знакомом подумал…

– Не, это не известный сапер, а вполне себе безвестная тварь, – успокаиваю я его.

– Ясно, понял. А живой или неживой?

– Пес его знает. Вроде шевелился, ну так по сейчасним временам это ничего не значит, – мудро отвечаю я ему.

– Ага, – кивает он башкой и углубляется в таинство проталкивания радиосообщений в пространство. Или как оно там называется…

В комнате подбираю здоровенный автоматический дробовик с барабанным магазином и совершенно незнакомый пистолет девахи.

Вроде я такое в кино видал. Ни запасных магазинов, ни подсумков на мертвых нету. Парень меня удивляет: по виду он тщедушный ботан, мелкий и тощий, но силы в нем было явно несоразмерно. Так-то я бы сказал, что это типовой ботан-задрот, которому и километр пешком пройти тяжко. Придаток к компьютеру, а дрался как большой, даже при том, что я в него одну-то пулю точно всадил. Вот, сподобился убедиться, что людоедство дает силу. Немного подумав, стягиваю с него тяжеленный бронежилет – здорово запачкан кровью и мозгами, но выглядит солидно – не ровен час, придется его на себя напяливать. Если нас тут прижмут, а это не исключено.

Поднимаю и наскоро обтираю от натрусившийся пыли выручивший меня ПБ. Пока перезаряжаю, осматриваю комнату. Общее впечатление – пошлая роскошь. Причем без вкуса. Ну вот некоторые предметы обстановки явно в ансамбле, но натащено и всякого сильно позолоченного. По принципу: «Оченно я это богатствие уважаю!»

Прикидываю, что делать с запертой в чулане теткой. Потом вспоминаю, что тут еще и зомби по соседству. Ладно, они заперты, погодят малость, ничего с ними не будет. Аккуратно поглядываю попутно в окна – вроде пусто вокруг.

А вид со второго этажа красивый – неожиданно даже для себя отмечаю попутно.

– Есть связь, – негромко докладывает из комнатки блондин.

– И как там?

– Все идет очень неплохо, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, потери минимальны, враг разгромлен, а за нами скоро приедут. Оружие собрал?

– Ага.

– Тогда давай, помогай, тут у них все же видеонаблюдение имелось. Посматривай в крайний монитор – узнаешь обстановку?

На черно-белом мониторе четыре картинки: двор с лошадью, парадный вход, подходы слева и то, что за сараем. Это мне чертовски повезло, что мы подошли с тыла, и никто не увидел меня во дворике. Видимо, из-за того, что тут деваха сидела. Так-то женщины аккуратнее и внимательнее мужчин, но эта, видно, не отнеслась к обязанностям всерьез.

А парень занят был – у входа стоит пара сумок, я их видел, когда напарнику дверь открывал, да и в комнате сумки стояли – ясно, что готовились уехать, собирали бебехи.

Оп! А на чем они готовились уезжать-то? В гараже-то у них, кроме мелкого крокодила, ничего нет. Да и не транспортные животные крокодилы, ни разу такого не слыхал. А сумок – внизу две, да наверху четыре, и все громоздкие. То есть пешком не убежишь. И получается, что неизвестно, кто к нам в гости раньше приедет – свои или чужие.

Убираю свежанабитый патронами магазин в разгрузку – пока на картинки любовался, руки привычно набивали патрончиками пустые магазины – и говорю о своих опасениях напарнику. Тот кивает несколько рассеянно – слушая одним ухом, во второе ему толкуют что-то важное по рации. Не дожидаясь окончания приема, повторяю уже сказанное. К моему удивлению, он реагирует достаточно спокойно. Корчу недоумевающую рожу.

– Не волнуйся, о том, что мы здесь, никто не знает. Значит, если за ними приедут раньше наших – мы вполне будем неожиданностью. Вломиться они не смогут. Дверь заперта и в гараж, и в дом, окна заколочены, так что не проблема.

– Могут быть свои ключи.

– А я на цепочку запер, – успокаивает меня напарник.

– А шваброй не подпер? – огрызаюсь я, потому как уже на покойном бронежилетчике убедился, что сила у людоедов есть, и вынести пинком цепочку они в принципе могут.

– Шваброй не подпер, – соглашается блондин.

– Ну так, и как?

– Пока никак, ждем, – достаточно спокойно отвечает он.

Пес его знает. Так, издаля – похоже на то, что он знает, что говорит.

– Может, тетеху эту выпустить из чулана? – спрашиваю я его.

– А зачем? – удивляется он.

– Кофе бы нам сварила. По запаху судя, хороший у них тут кофе.

– Это я и сам унюхал, однако погодим. Тетка эта неизвестно кто, даже если она душой и телом за нас. Не ровен час, чужие первыми приедут, начнется тут свистопляска, а тетка будет под ногами путаться, еще, глядишь, ее и продырявят. Да и в кофе неизвестно что добавить может, если она не вполне за нас. Мы ей никак не родственники. К этой дробе патроны нашел? – показывает он взглядом на непривычных очертаний, какой-то монолитный дробовик покойного компьютерщика. Тот и впрямь выглядит словно состоящим из двух деталей – самого оружия и здоровенного барабана. Калибр впечатляет, явно 12. На прикладе, к слову, видны крупные буквы АА–12.

– Нет, не попались. И запасного барабана не видал. И с чего тетке нам что-то сыпать?

– А я почем знаю. С чего она внизу сидела? Да и перстеньки на упокойнице такие, что тетка вполне может и просто позариться. Не снял перстеньки-то? – спрашивает инвалид.

Нет, перстеньки я не снял. Во-первых, некогда было, во-вторых… Во-вторых, это вообще-то чистое мародерство, а таковое в приличном цивилизованном обществе не приветствуется. Собрали оружие, восполнили потерю боеприпасов – никто и раньше слова не сказал бы.

А вот за золотые зубы и обирание всяких ценностей с тел в регулярных армиях наказывали нередко. И я не знаю, как настроен мой напарник. В нашей охотничьей команде в самом начале этой Беды разговор такой был. Не меня одного интересовало, как играть по новым правилам, потому и решили обсудить.

Я же разговор и завел, вспомнив эпизод, когда немецкие панцергренадеры пристрелили своего же камрада, который ночью ползал по нейтральной полосе и драл у мертвых русских золотые зубы и часы. Как только вернулся – камрады его обыскали. Нашли золотишко и пристрелили.

Без всяких трибуналов, прямо в окопе. Меня это сильно поразило в первую очередь потому, что я точно знал: ребята из вермахта у нас тут, нимало не стесняясь, грабили всех и вся, не терпя никакого возражения. Если баба или старик, например, не хотели отдавать тулупчик и валенки, то им тут же стреляли в голову и с теплых тел вещички стягивали – и такое творилось, что в 41-м, что в 42-м повсеместно – от Ленинграда до Сталинграда.

И тырили они все – даже то, что к полу приколочено было шурупами. А тут внезапно такая деликатность и щепетильность.

Николаич тогда промолчал поначалу, вместо него ехидно спросил Ильяс:

– А потом это золотишко и часики они куда дели? Выкинули, небось, с отвращением на дно окопа? Или обратно трупам вернули?

– Не знаю, этого в описании происшествия не было, – ответил я.

– Серега! Ты как считаешь, почему пристрелили? – повернулся к нашему пулеметчику Ильяс.

– Похоже на то, что этот фриц был на посту – скорее всего, у пулемета. Пост бросил, полез за добычей, пока остальные не набежали. Значит, если бы русские атаковали или пустили разведку, то у пулемета никого, тревогу поднять некому, в блиндаже подсменки сладко спят – бери всех голыми руками, режь сонными или просто тупо: в трубу от печки бутыль с «молотовым» и гранаткой сверху запечатать.

Серьезная это подстава – хуже, чем если бы просто уснул; не мудрено, что пристрелили, – раздумчиво ответил Сергей.

– Тоже так считаю – молвил Андрей.

– Ладно, это понятно. Тогда почему во всех армиях это не приветствуется? – я решил все же понять до конца, что да как.

– Гоголя читать доводилось? – неожиданно спросил Николаич.

– Ну, разумеется! – даже немножко обиделся я.

– Собственно, ребята вам уже ответили, но у Гоголя это еще более ярко показано.

– Не припомню что-то такого…

– Да помните, просто внимания не обратили. Тарас Бульба, осада польского городка. Куренной Кукубенко в поединке свалил польского витязя в богатом убранстве. Другой куренной – Бородатый вроде звали – польстился на драгоценное оружие, одежду богатую и амуницию, бросил курень, стал обирать труп, и тут казака панский слуга и убил ножом в шею.

Курень без командира остался, всыпали ему потом, этому безначальному куреню, да и командир, в общем, позорно погиб – от ножика сраного, от слуги. Это потеря дисциплины, управляемости войск и в итоге причина поражения получается, вот чем погоня за богатством во время боя оборачивается.

Помнится, полководец Велизарий во время штурма города в Персии чуть не погиб – воины его кинулись грабить, при нем остался пяток телохранителей, а враги как раз контратаковали… Так что тут вопрос не морали, а дисциплины. Вон, американцы своих морпехов не наказывали за сбор трофеев, включая и золотые японские зубы. Только чтоб не во время боя, а после. Тогда – можно.

– Так что, мы, значится, как американцы теперь будем? – расставил точки над i я.

– Получается так. СССР кончился. Мораль кончилась. Примеры для подражания теперь у нас другие, – грустно улыбнулся Николаич.

– Не заморачивайся. Считай нашу артель трофейной командой, – подмигнул Вовка.

– Как, все понятно? – закончил разговор Николаич.

– Ну, в общем – да. Вспомнил до кучи еще и Бушкова с его Сварогом. Там тоже один герцог перед боем подскакал к вражеской панцирной пехоте и бросил им несколько горстей роскошных бриллиантов.

– И панцирники стали за них друг с другом резаться, строй сломали, перемешались, осталось потом только добить, – кивнул Андрей.

– Ага. И потом бриллианты собрать, – хмыкнул Серега.

– Во-во. А скажи напоследок, почему сонный часовой меньше виноват и что за фича с бутылкой в трубе от печки? – уточнил я некоторые непонятки.

– Похоже, не понимаешь – уснуть можно и случайно. Бывает, все люди. А вот бросить товарищей и полезть за зубами – это осознанно, спланировано. Знал, на что шел. Потому правильно, что пристрелили – другим неповадно будет. А то раз свезет, два свезет. А в третий – не свезет. И из-за одного дурака все сдохнут.

– Ну, теперь дошло. А бутылка зачем?

– А был у нас старик, учитель по НВП. У него физиономия была распахана – рот ему давно порвало, улыбка такая мрачная все время получалась. Вот он и рассказал мне как-то – у меня с ним хорошие отношения были, – что это ему куском буржуйки в лицо прилетело. В блиндаже как тепло сделать? Печечку поставить.

А чтоб жить можно было не в дыму – ставится труба. Вот мимо проходящие немцы, из разведки возвращаясь, им туда, в трубу, гранату и вложили. Он потом улыбнулся нехорошо и сказал, что немцы неправильно сделали. Когда ответно так немецкие блиндажи наказывали, то сначала в трубу бутылку кидали с бензином или что там было под рукой, а потом гранату. Похоже, понял?

– Ну что тут неясного – печка вдрызг, пламя облаком, а из блиндажа никто и выскочить не сможет…

– Вот, получается оно самое… – закончил разговор Николаич.

Черт, как вчера все было, а уже сколько времени прошло…

Меня вразумляет голос блондина:

– Вот и сними, а заодно и патроны поищи. На пулемет расчет слабый, патронов мало, а из этой дуры вполне можно заураганить, – говорит инвалид.

– Считать это приказом, сэр?

– Именно. И вообще глянь, что там может пригодиться – неизвестно, сколько нам тут сидеть.

– Ты же сказал, что уже усе – победа и виктория, а тут еще воевать да воевать, – удивляюсь я, впрочем, уже выкатываясь из комнаты.

Ясно, победа-то победой, но еще далеко не все закончилось. Быстрый осмотр комнаты не дает результата – патронов нет.

Нашел несколько десятков часов, мобил, айфонов – все уже не работающие. Потом пошли тряпки-шмотки. Походя пнул собранные сумки – легкие. Вот одна из тех, что стояли внизу, у двери – тяжеленькая, рванул молнию – и вот они, патроны 12 калибра в увесистых коробках.

Еще один магазин-барабан, несколько гранат каких-то странных. Оружие незнакомое, но я слыхал, что с хорошим оружием разобраться несложно.

И действительно, не велика наука. Тетка, услышав из чулана мою возню, просит, чтобы я ее выпустил, но я непреклонен, тем более, что приказ у меня совсем другой. То, что приказ нужно исполнять по возможности четко и без самодеятельности, я знаю точно. Главное, чтобы командир был толковый, тогда он вполне вероятно видит больше и прогнозирует лучше. За то время, что я тут воюю с охотничьей группой, мне баек нарассказывали. Которые на самом деле и не байки, а реально бывшие эпизоды, да и своими глазами видел многое.

Глава 5. Команда лекаря. История дубовых Харь как руководство к действию

Хотя, конечно, то, что я видал – не так кинематографично и впечатляюще, как то, что рассказывал мне, например, тот же Павел Александрович. У него на каждый чих находился, как у Швейка, достойный пример. И про такие ситуации говорил.

Ну, недалеко ходить. Подполковник Никитин Николай Михайлович командовал шестью флотскими «Харрикейнами». Задача – прикрытие наших войск в районе Колпино.

Дежурство уже к концу, бензина не богато, скоро на базу идти. Вдруг пост ВНОС сообщил, что от Гатчины на Колпино идет армада немецких Ю–87 «лаптежников» – до 40 штук с прикрытием, сверху истребителей с десяток, мессера. Только успели дубоватые, здоровенные «хари» развернуться в том направлении – приказ: «Не допустить бомбежки Колпино, задержать!». Понятно.

Что-то сейчас ценное в Колпино. Приказ есть приказ – ответили «Есть!», хотя вшестером против полусотни немецких самолетов не размахнешься. Тем не менее, по приказу Никитина атаковали практически на встречных курсах, лоб в лоб, но со скольжением, чтобы курсовым оружием бомберы не могли прицельно пользоваться. Сами не стреляли – не до того, лишь бы не впилиться самим, а фрицев пугануть.

Когда влетели в ордер, то «создали аварийную ситуацию», от которой любой авиадиспетчер рехнулся бы. То есть бомберы, уворачиваясь, как им показалось, от таранящих их в лоб «красных», ломанулись в стороны, ломая строй, при этом один из бомберов и впрямь влетел в соседа, и оба кусками свалились вниз.

Никитин за это время успел отдать приказы своим:

1. Выпустить шасси.

2. Перестроиться по три.

3. Не открывая огня, развернуться на 180 градусов и пристроиться сзади к строю бомбардировщиков.

Его подчиненные не поняли, к чему это, но дисциплинированно приказ выполнили. И усекли, в чем хитрость: «харрикейн», как и Ю–87, довольно большой, одномоторный, размерами и силуэтом эти машины похожи, а с выпущенными шасси – тем более, вид английского истребителя для немцев тут непривычен, такой наглости не ожидают.

В итоге две фальшивые тройки псевдолаптежников Ю–87 пристроились к настоящим и с кинжальной дистанции по команде открыли огонь.

Немецкие стрелки-радисты в это время ожидали атаки сверху, что было видно по задранным стволам пулеметов. А прилетело сзади, чуть не залпом. У флотских «харь» аглицкие 12 пулеметов были заменены на пару пушек и пару крупнокалиберников, потому такой привет для небронированной «Штуки» был смертельным. Бомберы, потеряв в общей сложности восемь машин, высыпали груз куда попало и удрали, не выполнив задачи, а истребительное немецкое прикрытие ничего толком сделать не смогло – к нашим еще и подмога прибыла.

Пока меня блондин не разочаровывал. Так что будем действовать по приказу.

Надо с чего-то начать. Ясно, что за нашими подопечными кто-то заехать должен, а судя по довольному виду блондина, железный ящик выдал обнадеживающие сведения.

Наши, значит, ломят. Шведы, соответственно, гнутся. Ну, не шведы. Не суть. Разгром уже пошел, теперь добиваются остаточные группки, как говорилось раньше. Это уже несерьезно. Но нам-то и остаточной группки хватить может.

Пара гранат из банального гранатомета в дверь и окна, не говоря уж о чем-то более свирепом, типа современных огнеметов – и все, абгемахт. Да и пулемет тут тоже для нас страшен – показывал, было дело, Серега для детишек и прочих малограмотных, как ручной пулемет прошибает навылет бетонные плиты, лестничные марши и бревна.

Потому первым делом бегу опять вниз и, потарабанив вежливо в запертую дверь чулана, окликаю пленницу. Та отзывается тут же и просит ее выпустить. Я бы вообще-то ее и впрямь выпустил, кабы не прямой запрет блондина. Об этом ей тут же и говорю, поясняя, что опасно, пока наши не приедут.

Называю себя, она тоже представляется. Вот и ладно, уже контакт есть. Оказывается, она тут и раньше в домработницах была – повезло, что новые хозяева ленивые и готовить не умеют. Все за капутерами своими сидят, потому ее не тронули – напугали, правда, до седых волос, но живой оставили.

Вот некоторым другим повезло меньше: и садовнику, и горничной, и дворнику – все теперь в той комнатке. Хозяйка капризная очень, ей угодить было трудно. Домработницу и кухарку тоже пару раз пугала, что кончит, но стряпня хозяину нравилась, так что вот так вот.

Слушаю ее и прикидываю: а стоит ей говорить, что хозяева ее – помре? Причем уже насовсем помре? Так-то если сказать – оно ее впечатлит. Наверное. А если это вообще ее дети, например, и она мне голову морочит? Или ее родичи приехать должны, и она в самый ненужный момент заорет, что тут засада?

Опросить и замотать ей рот? Да не настолько я Рембо, чтоб тут этими экзерцициями заниматься. Не к месту вспоминается недавний пациент – привезли его с вилкой в глазу. С пожилой соседкой поругался. Охота мне получить вилкой в глаз? Прислушиваюсь к ощущениям. Нет, определенно неохота. И про то, что ее новые хозяева нынче покойны, – промолчу.

Беседу провел быстро, но толком не узнал ничего конкретного. Быстрый обыск ничего особенного не дал: женских шмоток кучи, меховых вещей полно, обуви. Как у голливудской звезды после месячного запойного шопинга, но все это не то, что мне нужно. По дороге снял без особой проблемы двенадцать перстней с рук девахи – все они соскочили с тонких восковых пальчиков легко, только темноватый тонкий перстенек из не гармонировавшего с роскошными перстнями серебра на пальчике сидел плотно. Я его и оставил. Так и доложился инвалиду, ссыпав перед ним на стол половину драгоценностей.

– Значит, машину взяла некая Нелли? – уточнил калека.

– Да. Жип утром взяла, как раз перед стрельбой. Обычно приезжала вечером – эти-то, покойные, домоседы были. Патроны нашел только к дробовику да к пистолетам.

– Что ж, тогда ждем. Наши скоро будут. Жалко, что тетеха не знает, куда они драпать собирались. Про пугалки спросил? Ну, эти, ультразвуки?

– А ей запрещали от дома отходить – так что вроде как не в курсе. Может, я пойду угомоню этих зомбаков? Ну, эти. Проштрафившиеся слуги? Мне с ними в одном доме как-то неуютно. Тетка говорит – сама их боится, а вот хозяйка их того, шугала.

– Зомбаков? Чем, интересно?

– Ну, тетка говорит – стимул у хозяйки был, – поясняю я, не очень, впрочем, понимая, что в данном случае значит слово «стимул». Ослов погоняли в Риме острой палкой, так ее и называли. Сейчас ослов стимулируют иначе.

– На девахе какие-нибудь электронные вещуги были? – уточняет блондин.

– Нет, никаких девайсов не было. Точно.

– Ладно, пошли, глянем на этих зомби, – решает красавец.

Загадка разрешается очень быстро: на легком столике у двери комнатки с запертыми мертвяками лежит довольно длинный жезл. Или палка? В общем, мне его хочется назвать стрекалом для скота – в игре про «Фаллаут» как раз такое было у рабовладельцев. К холодному оружию относилось. Беру стимул в руку, нажимаю кнопку. Жезл тихо трещит электрическими разрядами.

– На шокер похоже, – замечает снизу инвалид, внимательно наблюдающий за моими действиями.

– Шокеры на зомбов не действуют, – напоминаю я ему.

– В курсе. Ну, открывай дверь, я страхую.

Дверь открывается, и на меня вываливается смесь духов и ацетона с легким привкусом падали. В полупустой комнате четыре человека. Бывших человека. Они чистые, без кровищи, сразу отмечаю на одном ярко-оранжевый комбинезон, другая фигурка – очень изящная – в дурацком наряде французской горничной. Совершенно непроизвольно трещу стрекалом. Зомби как-то испуганно начинают неуверенно, но поспешно двигаться от меня подальше. Это сильно удивляет.

– Ишь, ученые уже, – замечает блондин.

– Ну, значит так подобрали параметры тока, что он сильно не нравится зомбакам. И видишь – выработали условный рефлекс. Они уже звука боятся.

Трещу опять. Зомби кучкуются в дальнем от двери углу. Определенно им не хочется нападать…

– Неплохо. Я еще удивился, что у этого козла за расчеты и записи на компе. Полезная штука, получается. Ребята толковали, что у Волховской ГЭС заграждения электрические выставлены, и зомбаки не лезут туда, а тут еще проще можно, оказывается. А хозяев этих сраных я бы еще раз убил: такую девчонку угробили, суки, – говорит блондин, глядя на длинноногую, красивую и в смерти девушку в нелепом наряде горничной: фартучек, умопомрачительно короткая юбка, наколка на почти не растрепанной прическе.

– Может, не будем их кончать? – спрашиваю я напарника.

– С чего бы? Горняшка понравилась? – спрашивает красавец. Глядя при этом куда-то в сторону. Я кошу туда глазом – куча какого-то хлама в углу.

– Нет, но показать такой результат стоит кому-нибудь из некролаборатории.

– Как скажешь. Потрещи еще и аккуратно глянь, что в двух цинках в мусорной куче, – предлагает напарник.

Одна жестянка пустая – несколько конфетных фантиков и все, а вот во второй гремят, перекатываясь, винтовочные мосинские патроны – их немного, меньше сотни, но нам это очень к месту. К сожалению, больше в куче хлама нет ничего интересного, я зря ворошу ее берцем. Молоденькая горничная тем временем начинает по стеночке тихо приближаться к нам. Но стоит только опять протрещать стимулом – она тут же покорно отступает.

Выбираемся из комнаты, запираем дверь. Тащу в компьютерную цинк с громыхающими в нем в такт шагам патронами. Отмечаю некую странность: впервые при мне зомби нормально ходит на каблуках, а сколько до того видел – все либо ковыляли не пойми как, либо были босы, либо каблуки обломаны. Впрочем, и живые-то женщины и девушки в массе своей на каблуках ходить не умеют, что сразу заметно: и щиколотки вихляются, и сутулятся дамы, и идут неуверенно, на полусогнутых в коленках ножках…

– Твари, – глухо говорит блондин, сбивая меня с мыслей. Хотя и мысли-то, прямо сказать, – так себе были.

– Обычные зомби, – пожимаю я плечами. Патроны раздраженно брякают в цинке.

– Не про них. Про этих сраных сектантов. Моя старшенькая когда вырастет – такой же красавицей станет. Как подумаю, что ее кто-то вот так просто развлечения ради…

– Мир несправедлив, – брякаю я вместе с патронами банальную очевидность.

– Я когда ноги потерял, всерьез решил с собой покончить, – неожиданно признается калека.

Молчу, жду, что еще скажет. Но он тоже молчит, так же молча забирает цинк, начинает добивать патронами оставшуюся ленту. В конце концов, молчать уже невежливо, приходится в соответствии с деонтологией все же проявить заинтересованность.

Потому спрашиваю, что ему помешало выполнить задуманное – с виду он не производит впечатления робкого субъекта.

– Жена с дочкой. И друзья. Тяжело было – как никогда раньше. Я был уверен, что уйдет от меня. Она у меня красавица, – пояснил мне калека и продолжил: – А она не ушла. Мне после этого стыдно стало. Я-то их бросить никак не мог. Ну, а други помогли найти новую работу. Семью ж кормить надо.

– Ну, это да. Тут главное, чтоб был якорь. Который в жизни держит. Ну, и чтоб было ради кого жить. Это-то я знаю! Незадолго до Беды я своего однокашника встретил. Он еще похвастал, что в телевизоре его покажут, вот как раз на эту тему.

– Он что, тоже безногий? – хмыкает блондин, но явно заинтересованно.

– Не, он лекарь, у Федорова в клинике работал. Офтальмохирург. Вел прием – а к нему женщина заплаканная заходит. Глаза явно здоровы, непонятно, что нужно. И оказывается, что у нее сын работал в поисковом отряде – собирали останки красноармейцев, ну и подорвался на немецкой минометке. Сам, в общем, виноват, но об этом говорить без толку.

– Это как – лопатой ткнул или наступил? – уточняет калека. А я отмечаю про себя, что у него явно есть навык набивания ленты патронами.

– Нет. У них в отряде были несовершеннолетние шалопаи, закатили минометку в костер, а он как увидел – хотел ее из огня выкатить, да не успел. Только и заметил, что красный корпус мины мелкими трещинками моментально пошел, словно сеточкой покрылся – и все. Его не так чтоб сильно поранило, а вот глаза выхлестнуло непоправимо. А он художник, представляешь, да еще и успешный был.

Ему без глаз – вилы. И жена тут же ушла. Вот он матери и заявил, что ему жить незачем, если видеть не будет. А парень упертый, что сказал – то и сделает. Ну а матери-то каково: вырастила одна красавца-парня, все у него складывалось отлично – и такая катастрофа. Вот она и возила его по клиникам. И ответ везде одинаковый: зрение при таком поражении не восстановить. А сын в депрессии глубочайшей, жить не хочет. Мать его и привезла в Федоровскую клинику, как в последнюю инстанцию. И все врачу выложила. Самое кислое было то, что она сыну наплела семь бочек арестантов, сгоряча придумав по аналогии с зубным протезированием, что ему могут коронки поставить, а это дичь несусветная…