Текст книги "Под гнетом страсти"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pod-gnetom-strasti-196952.jpg)
Автор книги: Николай Гейнце
Жанр: Повести, Малая форма
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
XIII. Неожиданное открытие
– Дело не во мне, – продолжала говорить между тем Анжель, – а в Ирене. Я сделала из нее честную девушку, в полном смысле этого слова. Вы это знаете лучше, чем кто-либо, потому что она поддалась вам по своей невинности, чистоте, неопытности, по всем этим качествам, которыми я дорожила в ней, как скупой дорожит своим золотом. Она не знала, кем была ее мать, и когда я приезжала к ней, то надевала платья, которые никогда не носила, чтобы моя грязь не могла коснуться ее даже через мою одежду. Вы все это знали, князь, потому что бедное дитя говорило вам о своей матери в выражениях, показывавших, что я ничем не омрачила ее чистоты. На этом-то вы построили ваш план опытного ловеласа, пользуясь ошибкой ее детского воображения, происшедшей вследствие сна и плохо понятых слов матери. Вы заставили ее считать себя избранным мною для нее и убедили ее, что я издали одобряю ее любовь к вам. Подлая, низкая западня! Все это, милостивый государь, недостойно честного и порядочного человека.
Сергей Сергеевич сжал руку, лежавшую на столе, отделявшем его от Анжель.
– Анжелика Сигизмундовна, – сухо отвечал он, – вы напрасно меня оскорбляете, так как здесь нет мужчины, у которого я мог бы просить удовлетворения за ваши дерзости!
– Так же, как нет мужчины, который мог бы дать вам пощечину, убить вас, отомстить вам за честь моей дочери.
Князь встал.
Его взгляд встретился со взглядом Анжель, он прочел в нем столько ненависти и истинного горя, что вздрогнул.
С минуту он молчал.
Лицо его снова приняло спокойное, насмешливо-любезное выражение, и он прибавил совсем уже другим тоном:
– Поговоримте толком. Положим, вы мать… не такая, какой я вас считал. Тем хуже для вас. Только позвольте мне вам заметить, что то же самое могло случиться с Иреной и с другим… который, может быть, не стоил бы меня.
– Никогда! – вскричала Анжелика Сигизмундовна.
– Никогда! – повторил Сергей Сергеевич. – Извините меня, если я буду выражаться несколько сурово, но вы меня к этому принуждаете. В вашей совершенно для меня неожиданной материнской страсти вы совершенно забываете печальную действительность, так что я принужден вам ее напомнить.
Он остановился.
– Я вас слушаю.
– Итак, для дочери… такой особы, как вы, существуют только две дороги.
– Какие?
– Поступить в монастырь или последовать примеру своей матери. Но так как Ирена… Владимировна, – прибавил он, – не думает посвятить себя Богу, то я позволил себе… может быть, несколько рано, открыть ей двери этого мира. Поэтому-то я и не понимаю ни вашей злобы, ни ваших упреков.
– Был еще третий исход, – отвечала Анжелика Сигизмундовна.
– Какой?
– Замужество!!
Князь чуть заметно пожал плечами, хотел что-то сказать, но остановился.
«Сказать ей, что она замужем!» – мелькнуло у него в голове, но он откинул эту мысль, надеясь, что, наговорившись досыта, она пойдет на компромисс, отдаст ему Ирену и этот брак, о котором он заставил внушением гипнотизма забыть несчастную женщину, останется тайной. С Перелешиным же он сумеет поладить – там вопрос только в деньгах.
«Если же сказать, – продолжал думать он, – она может напомнить дочери, а подобный взрыв воспоминаний может иметь гибельные последствия», – вспомнились ему слова доктора Берто.
Ему стало жаль Ирены, он решил даже изменить методу разговора, чтобы показать матери, насколько он любит ее дочь, но, увы, это ему, как увидит дальше читатель, не удалось. Это не было в его характере.
– Ирена ничего не знала о моей жизни, – продолжала между тем Анжелика Сигизмундовна. – Я могла уехать, увезти ее с собой туда, где никто бы не знал меня. Я достаточно богата, чтобы купить ей имя и положение порядочного человека.
Сергей Сергеевич слегка засмеялся безмолвным смехом.
– Вот это прекрасная мысль! Я всегда восторгаюсь женщинами, податливостью их совести и простотою их решений! Ну что же? Кто же мешает вам исполнить этот план? Уж, конечно, не я, могу вас уверить!
Выражение лица князя сделалось более серьезным.
– Я слишком люблю Рену, – сказал он, – я слишком желаю быть ей полезным во всем, что будет от меня зависеть, чтобы чем-нибудь помешать исполнению ваших планов на ее счет. Она только на минуту показалась под руку со мной в известном обществе, которое через неделю ее совершенно забудет. Я же со своей стороны ничем не упомяну обо всем случившемся. Вам стоит только подальше уехать, как вы рассчитывали это сделать. План найти ей мужа, конечно, не разрушится вследствие проступка вашей дочери, быть может, даже его не надо далеко искать. При хорошем приданом эта мелочь не может служить препятствием…
Все это было сказано с гордым, покровительственным презрением, холодная вежливость которого наносила удары, точно хлыстом.
Князь, несмотря на желание, не мог переломить себя – он был взбешен, раздражен оскорблениями, нанесенными ему Анжеликой, тревожась мыслью потерять Ирену, которая, во-первых, ему нравилась, а во-вторых, ее внезапное исчезновение грозило сделать его до некоторой степени смешным.
– Предположите, – продолжала Анжель, – что я снова возвратилась к своему плану выдать ее замуж…
– Ну и что же?
– Это невозможно!
– Почему?
– Потому, что она вас любит! – вскричала она раздирающим душу голосом.
– Бедное дитя! Ну что ж? Вы научите ее меня забыть. Вы скажите ей, что благоразумие важнее чувства. Я заметил, что это учение всегда удается и что ученики всегда бывают ему послушны…
– Это бесполезно.
– В таком случае, что я могу сделать? Ведь этот семейный разговор, как бы он ни был интересен, должен же иметь какой-нибудь конец. Что вам от меня угодно?
– Ваше имя для моей дочери!
– Что?
– К чему повторять? Вы меня слышали и поняли.
– Слышал, да, не могу же я не верить своим ушам, – сказал он со смехом, – но не понял. Вы или с ума сошли, или шутите.
– Я заранее знала, что вы откажете. Я заранее знала все, что вы будете мне еще говорить… все это заключается в следующих словах: князь Облонский никогда не женится на дочери кокотки.
– Было бы даже глупым говорить это! – отвечал князь с презрением.
Он встал, чтобы показать, что разговор кончен.
– Выслушайте меня, по крайней мере, до конца. Я хочу, чтобы Ирена жила, я хочу, чтобы ей была возвращена ее честь.
Князь молчал.
– Я становлюсь перед вами на колени.
Она действительно опустилась на колени и сложила руки с выражением мольбы.
– Ирена вас любит. Она умрет от этой любви… Я хочу, чтобы она жила, я хочу, чтобы она была счастлива… Я хочу, чтобы она была честной женщиной. Князь, перед вами мать, умоляющая за свою дочь, говорит вам: не убивайте моего ребенка, не доводите его до отчаяния… Вы совершили преступление, да, преступление самое ужасное из всех, над этим беззащитным существом, которое вы опозорили в награду за ее любовь к вам, красоту и невинность… Князь, сжальтесь над ней!
Сергей Сергеевич остановился и холодно взглянул на нее.
– Дорогая Анжелика Сигизмундовна, – отвечал он тоном самой оскорбительной снисходительности, – встаньте, прошу вас. Мне было бы за вас неприятно, если бы слуги застали вас на коленях; это может вам очень повредить, так как до сих пор вас считают очень благоразумной и гордой женщиной.
Анжель быстро поднялась, из груди ее вырвался вздох, подобный крику, в котором было что-то страшное.
Лицо ее сделалось тоже страшным, глаза блеснули злобным огнем, на ее тонких, бледных губах показалась пена.
В эту минуту она была похожа на тигрицу.
– Я сделала все, что было нужно для очистки совести, – вскричала она, – и в чем я поклялась моей дочери. Теперь кончено. Мы поквитались. Войдем снова в наши роли. Просьба не годится. Ее не было в моем сердце и не было в моем уме. Если я унижалась до такой степени, то знаю, что отомщу за это! Когда-нибудь вы будете у моих ног, как я была у ваших. Когда-нибудь вы будете умолять меня, как я вас умоляла. Я клянусь вам, что это будет так, также клянусь вам, что Ирена будет княгиней Облонской.
Она была так страшна в припадке злобы и ненависти, что князь инстинктивно отступил назад, не из боязни – это чувство было ему незнакомо, – а от удивления. Он думал, что она сошла с ума.
Но с ней это продолжалось недолго, она стихла, все, впрочем, продолжая смотреть на него вызывающим взглядом.
«Надо кончать!» – мелькнуло в его голове. Он подошел к письменному столу, выдвинул один из ящиков и вынул вчетверо сложенную бумагу.
– Вы слишком поспешили дать клятву, – насмешливо-злобно сказал он, – я уже потому не могу жениться на вашей дочери, что она уже замужем.
– Что?
Он подал ей бумагу.
Она быстро развернула ее – это был отдельный вид на жительство на имя жены отставного корнета гвардии Ирены Владимировны Перелешиной.
Ее дочь – жена этого негодяя, которого она выгнала от себя!
Она как-то сразу поняла всю сеть хитро сплетенной князем интриги.
– Вы подлец вдвойне! – бросила она ему в лицо, пряча бумагу в карман.
Сергей Сергеевич быстро подошел к камину и дернул звонок.
Вошел слуга.
– Проводите эту даму! – холодно сказал он.
Анжель спустила вуаль и постаралась казаться спокойной.
– До свиданья! – выразительно обратилась она к князю.
«Почему же Ирена скрыла это от меня?» – Эта мысль не выходила у нее из головы.
XIV. Незримая свидетельница
Оставшись один, князь несколько раз прошелся по кабинету. На его лице не исчезали следы пережитого волнения.
Происшедшая сцена была ему крайне неприятна: слова, тон голоса этой женщины взволновали его настолько, что ему трудно было совладать с собой.
Были минуты, когда он видел в ней только мать, а не кокотку; это удивляло его, но вместе с тем и раздражало, в нем шевелилось что-то вроде угрызения совести, раскаяния за свой поступок.
Из всего сказанного Анжеликой бесспорной истиной было то, что Ирена была честной девушкой, которую он обманул и нарочно выставил напоказ как трофей своей победы.
Но он оправдывал себя трудностью предположения, чтобы кокотка Анжель могла воспитывать свою дочь с такою исключительною заботливостью не с целью извлечь из этого после материальную выгоду.
Он не понимал идейной кокотки, каковой в действительности была Анжель.
Однако, если, действительно, она мечтала сделать из нее честную женщину и скрыть от нее всю грязь ее происхождения, то Ирена была его жертвой.
Он пожал плечами.
«Ну, что же? Всякий другой сделал бы на моем месте то же самое».
Это мимолетное угрызение совести быстро исчезло. Он никогда не любил Анжель; он имел к ней когда-то лишь сильный каприз. Теперь же, после ее упреков, он ее решительно ненавидел, это новое чувство глубокой ненависти заменило все другие ощущения.
Его больше всего оскорбило то, что она, эта женщина, осмелилась ему дать урок, ему… относившемуся ко всем с такой гордостью, с таким надменным презрением.
«Впрочем, что такое она… Анжель?»
Князь засмеялся, но, надо сознаться, немного нервно.
Ирена была для него потеряна навсегда, особенно теперь, когда мать знает тайну московского брака, – и никто не спросил у него на это согласия.
Вот что особенно смущало его.
Но она любила его, по словам матери, любила до безумия. Разве это не утешение?
Он гораздо более мучился бы, если бы эта молодая женщина, которой он начинал не на шутку увлекаться, могла бы забыть его и равнодушно отнестись к оказанной ей им чести.
Его самолюбие не страдало – остальное пустяки.
По крайней мере, он так думал или хотел думать.
Что же касается последствий – Анжель была женщина такой редкой энергии и непреклонности, все вообще так боялись ее ненависти, зная, что она из тех, которые не останавливаются в мщении, так что князь поневоле спросил себя, чего серьезного или опасного ему следует остерегаться?
Сергей Сергеевич слишком хорошо знал женщин, чтобы сомневаться в их умении ненавидеть, знал также, как они умеют находить бесконечное количество способов, чтобы неожиданно нападать на тех, кого они наметили, и беспощадно терзать их.
При других условиях он беспокоился бы гораздо более, не зная, с какой стороны произойдет нападение, но что может сделать кокотка Анжель ему – князю Облонскому?
Она могла только подействовать на его сердце, отняв у него Ирену, но ведь это было неважно. Его состояния она не могла коснуться, так же, как и положения в свете.
Она будет дурно о нем говорить? Какое ему до этого дело? То, что будет сказано в ее обществе, до него не дойдет. Она будет обвинять его за недостойное поведение относительно ее дочери. Что ж! Посмеются над матерью, не пожалеют дочери и позавидуют ему!
Дело о браке ее дочери судом она не начнет. Она боится сама огласки! Притом Ирена ничего об этом не помнит, а если вспомнит, то, быть может, будут последствия, предсказанные доктором Берто.
Он усмехнулся холодной, злой усмешкой.
«Пустяки! – со смехом подумал он. – Гнев подобной женщины, оскорбления кокотки… напрасные угрозы бессильной злобы! Я еще в выигрыше… К черту эту кокотку, разыгрывающую из себя добродетельную мать, к черту, пожалуй, и дочь…»
Раздался звонок швейцара, и в кабинете без доклада появился барон Федор Карлович фон Клинген. Он был друг князя Облонского и однокашник по Пажескому корпусу – единственный товарищ детства и юности, которого князь не потерял из виду и с которым не разошелся на жизненном пути и сохранил близкие отношения. Федор Карлович был тоже из молодящихся стариков, хотя время и образ жизни поступили с ним куда беспощаднее, чем с князем Облонским, и носимый им парик, в соединении с искусною гримировкою, были бессильны придать этой ходячей развалине столь желательный для барона молодцеватый вид хотя пожившего, но все же бодрого мужчины.
Он вбежал в кабинет своей семенящей походкой, той походкой, которой ходят все молодящиеся старички, так метко названные Гоголем «мышиными жеребчиками».
К выдающимся представителям типа последних всецело принадлежал барон.
После взаимных приветствий оба друга уселись в кресла, закурили сигары и разговор начался с разного рода светских злоб и перешел, конечно, к последней интрижке князя, так оригинально окончившейся на вечере у «волоокой» Доры, на котором присутствовал и Федор Карлович.
– В чем же теперь заключается суть дела? – спросил барон.
– В чем? Кончено, мой друг, совсем кончено.
В голосе князя прозвучала холодная ирония, резкие, неприятные ноты.
– Это блестящее явление, и все продолжают до сих пор интересоваться, неужели оно не повторится?
– Для всех оно продолжалось лишь несколько минут, для меня же целых полгода, – заметил князь деланно небрежным тоном.
– И тебе надоело?
– Почти! – со смехом отвечал Сергей Сергеевич.
– Но надо согласиться, что она прелестна. Ты один только и умеешь находить таких.
– Да, действительно, красивее ее я не встречал! К несчастью, вмешалась мать!
– Анжель!
– Да, она сошла с ума!
– Полно! Она, кажется, превосходит всех дипломатов и ростовщиков на свете хладнокровием и расчетливостью.
– Честное слово! Знаешь ли, с каким она предложением, только перед тобой, являлась ко мне?
– Ну?
– Жениться на ее дочери!
– Что ты!
– Да! – захохотал князь.
Барон в свою очередь залился неудержимым, дребезжащим смехом.
– Не может быть!
– Это так же верно, как то, что я с тобой говорю.
– Серьезно?
– Совершенно серьезно, и все это сопровождалось слезами, просьбами и, наконец, проклятием и угрозами.
– Как… Анжель… просила? – удивленно, с расстановкой произнес барон.
– На коленях, барон, на коленях…
– Плакала?
– Еще как!
– Угрозы, – это я еще понимаю, хотя и считаю безрассудным. Начать в полусвете карьеру с тебя, да это обеспеченное состояние. Чего лучшего могла она желать для своей дочери?
– Я же тебе говорю, что она совсем сошла с ума. Ссылается на то, что она мать… Разыграла мне сцену из любой мелодрамы.
– И что же ты отвечал?
Облонский смерил барона взглядом.
– Князь Облонский не отвечает на… такие вещи. Я позвонил, и ее проводили.
На минуту собеседники замолчали.
– Знаешь ли, что бы я сделал на твоем месте? – заметил барон. – Она, вероятно, все еще влюблена в тебя?
– Не хвастаясь, признаюсь, что да.
– Ну так возьми ее обратно, отними у Анжель.
– Это мне прежде всего пришло в голову, когда Анжель сказала мне: она никогда не будет вашей любовницей… Но видишь ли, мой друг, Анжель хитра. Она, вероятно, научила свою дочь, которая ее слушается и участвует сама в этой комедии.
– Как так?
– Они разделили между собой роли. Мать угрожает и отнимает ее у меня, но притом по поручению последней говорит мне, что та умирает от любви ко мне.
– Да, это славно придумано, я узнаю Анжель.
– Какого-нибудь болвана, конечно, можно было бы поймать в эту ловушку, но меня не проведешь. Я поступил решительно… выгнал мать и разорвал всякие отношения навсегда.
Барон одобрительно качнул головой.
– Несчастная Анжель, представляю себе ее злость. Я знаю, на что она бьет. Знаешь, что будет дальше? – продолжал князь.
– Что?
– Дочка через несколько времени опять явится ко мне, бледная, расстроенная, чтобы снова завладеть мной.
– И ты сделаешь вид, что поддаешься?
– Я не люблю возобновлять оконченное. Я просто не приму ее.
– Как, ты будешь до такой степени непреклонен, и… не пожалеешь?
– Ну, этого я не скажу. Она бесподобная, эта девочка! Она дала мне редкое наслаждение… Понимаешь… невинность.
– В самом деле? – произнес недоверчиво барон и чмокнул губами.
– О, она самое чистое и искреннее созданье и вместе с тем столько инстинктивного уменья любить. Недаром она дочь Анжель!
Барон в ответ прищелкнул языком с видом знатока.
– Верю, уж ты в этом деле опытен!
Князь пустился в мельчайшие подробности тех наслаждений, которые он испытал с Иреной в эти полгода.
Вдруг за портьерой, отделявшей кабинет Облонского от его будуара, послышался слабый крик и падение чего-то тяжелого.
Князь и барон одновременно бросились к двери и откинули портьеру.
На пушистом ковре будуара, у самого порога, лежала в глубоком обмороке Ирена.
XV. Все кончено
Такое неожиданное появление Ирены в будуаре Сергея Сергеевича было делом рук его камердинера и наперсника Степана.
Задыхаясь от злобы, вышел он из кабинета своего барина после разговора с Анжеликой Сигизмундовной, так ядовито разоблачившей перед князем всю его тонкую, по его мнению, игру за последние дни, игру, порученную ему Облонским, выставившей всю его неумелость в соглядатайстве, занятии, на арене которого, он считал, не имеет соперников.
Каждый его шаг оказался известным этой женщине, и она подняла его на смех со всеми его хитро обдуманными планами.
Он был разбит и уничтожен.
Его плебейское самолюбие было больно задето.
Оставить это дело так, не оправдавшись в глазах князя, не доказавши ему, что он и в борьбе с этой хитрой женщиной может выйти победителем, – было невозможно.
Это было равносильно потере места – Степан видел, что князь был взбешен позорным поражением своего верного слуги и не забудет ему этого никогда.
Продолжать служить при таких условиях было немыслимо.
«Надо воспользоваться ее отсутствием и поправить мою ошибку, чего бы мне это ни стоило», – решил Степан и, быстро одевшись, на лихаче отправился на Зеленину улицу, к дому, где жила Ирена.
Он ехал, что называется, на авось, не составив себе никакого плана, и даже дорогой ничего определенного не укладывалось в его голове.
«Я ей покажу себя!» – продолжал он лелеять заветную мысль.
Счастье ему благоприятствовало.
Ирена, как и предсказал доктор Звездич, совершенно оправилась на другой же день от обморока, случившегося с ней при встрече с матерью на вечере у Доротеи Вахер.
Она чувствовала себя физически здоровой, хотя нравственно, после разговора с матерью, была в угнетенном состоянии.
Она искала полнейшего уединения, ссылаясь на усталость и потребность отдохнуть, просила, чтобы ее не беспокоили.
Ее любовь к князю в разлуке дала себя почувствовать сильнее. Бедная женщина не могла себе представить, чтобы он помирился с разлукой, не постаравшись найти средства к свиданию.
В продолжение четырех дней и четырех ночей она прислушивалась к каждому звуку, не покидала глазами улицы, на которую смотрела, став на стул и прячась за занавеску. Она не допускала, чтобы князь не стремился открыть ее убежище.
Прожив с ним полгода, она так же, как и Степан, хорошо знала Сергея Сергеевича и была уверена, что он не остановится ни перед каким препятствием, когда дело шло об удовлетворении не только его страсти, но даже простого желания, каприза или фантазии.
Она поклялась матери не видеть его и вместе с тем ждала его; у нее была одна мысль: он придет, одно желание: видеть его, одна боязнь: если он не придет.
Когда на четвертый день она заметила бродившего по улице Степана, то не удивилась, а, напротив, ощутила необычайную радость: князь все еще любит ее, и вдруг страшная мысль промелькнула у нее в голове: разве не должно быть между ними все кончено?
Она поклялась матери… но ведь она дала клятву не принадлежать ему, но… видеться…
И неудержимое, страстное желание свиданья снова наполнило ее душу.
«Быть может, он прислал Степана, чтобы назначить час, но последний не смеет открыто войти в дом… надо узнать…»
Она накинула на голову большой платок и незаметно, к счастью или несчастью для нее, выскользнула по черному ходу на двор.
Быстро пробежала она его и очутилась за воротами лицом к лицу с наперсником князя.
– Зачем вы здесь? – задала она вопрос.
– По поручению его сиятельства! – ответил привычной фразой камердинер, ошеломленный таким быстрым и неожиданным исполнением главной цели его поездки – видеться с Иреной.
– Что он?
– Болен, очень болен и желал бы видеть вас!
Ирена вздрогнула, смертельная бледность покрыла ее щеки.
– Болен? – повторила она.
– Да, говорю вам, и очень серьезно… надо спешить…
В глазах Ирены лишь на секунду мелькнула нерешительность, но затем она произнесла твердым голосом:
– Так едемте…
На дворе хотя и стояла петербургская гнилая зима, именуемая в народе «сиротской», но проехаться с Петербургской стороны на Сергиевскую улицу в одном платке было по меньшей мере неблагоразумно.
Взволнованная Ирена, невзирая на свое легкое одеянье и туфельки, на ногах, не чувствовала холода, но Степан, несмотря на радость наступившего мгновенья доставить сюрприз своему барину, показать себя и отомстить Анжель, все-таки не удержался сказать:
– Но… как же вы… без верхнего платья?
– Это ничего, если я вернусь в дом, меня не пустят, а ведь вы говорите, что надо спешить… Мне не холодно! – отвечала она решительным тоном.
Очистивши, как ему казалось, предложенным вопросом свою совесть, Степан повел Ирену к ожидавшему его невдалеке лихачу, усадил ее и, закрыв полой шубы ее ноги, приказал извозчику ехать как можно скорее. Лихач помчался.
Степан провел сильно озябшую Ирену по заднему крыльцу княжеской квартиры прямо в будуар Сергея Сергеевича и, узнав, что у князя сидит барон, не осмелился тотчас же доложить ему о «дорогой гостье», а просил ее подождать.
В теплой, пропитанной дорогими духами атмосфере будуара молодая женщина согрелась.
Это была небольшая, мягко обитая комната, где как бы чувствовался запах женщины.
Двери этой комнаты терялись за массивными драпировками, так что Ирена не сумела бы сказать, откуда она вошла и куда ушел привезший ее Степан.
Не успела она немного привыкнуть после уличного шума к глубокой тишине, царившей вокруг нее и помогшей ей успокоиться, как до слуха ее долетели звуки чьих-то голосов. Сначала она не обратила на это внимания, но голоса становились громче.
Чей-то подавленный смех заставил ее сердце сильно забиться.
Ей хорошо был знаком этот смех, так часто приводивший ее в смущение.
Несмелым шагом пошла она по направлению к двери, закрытой портьерой и ведшей в ту комнату, откуда доносились до нее голоса.
Эта комната была кабинетом князя, где он, как мы знаем, беседовал с бароном.
Нет сомнения, что князь в соседней комнате и говорит с кем-то, даже смеется. Значит, он не болен, значит, Степан солгал!
Она дрожащими руками коснулась драпировки, приподняла ее. Теперь не только голоса, но и слова ясно долетали до ее слуха.
Одно слово как бы приковало ее к месту, она готова была скорее умереть, чем когда-либо вернуться к нему после того, как он третировал ее в разговоре со своим приятелем.
Он сказал: «Она вернется».
И, увы, она на самом деле вернулась!
Сердце ее болезненно сжалось, в глазах помутилось, она потеряла сознание и без чувств упала у порога двери.
Этот-то звук ее падения и обратил внимание князя и его гостя.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.