![](/books_files/covers/thumbs_240/zapiski-advokata-organizaciya-sovetskogo-suda-v-20-30-gody-244338.jpg)
Автор книги: Николай Палибин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 5. Еще из времен НЭПа
Я не буду описывать жизни «золотого века» советской власти – эпохи НЭПа, но сказать о нем кратко необходимо в связи с появлением в свет свода законов РСФСР о едином сельхозналоге. Все застучало и загремело, так как была объявлена свобода промыслов и торговли. Был брошен лозунг французской буржуазной революции: «Обогащайтесь!». Люди стали обогащаться от труда рук своих, а судьи, председатели и члены разных комиссий от «безгрешных доходов». Царские запасы и оборудование пошли в ход, крестьяне стали ремонтировать молотилки и инвентарь, кожевники извлекли из хранилищ кожу, краски и экстракты, правительство стало возвращать крестьянам сады, дома, мельницы и крупорушки, некоторые «совсем», а некоторые на правах аренды бывшим собственникам.
В Ростове-на-Дону была образована краевая комиссия по демуниципализации. Я сунулся как-то в нее по делам одного моего клиента. Меня не стали слушать. Оказывается, комиссия рассылала своих инспекторов для составления актов на месте о состоянии того или иного предприятия. Эти инспектора и договаривались об угощениях, магарычах и кушах. Поэтому мое обращение непосредственно в комиссию было просто наивным. Обращение в суд по вопросу о демуниципализации было бесполезным, так как дела эти судебному рассмотрению по закону не подлежали.
Как-то, будучи в Екатеринодаре, я примерно в это время столкнулся в краевом суде с таким делом: у одного казака сельсовет отобрал хату и виноградник размером в десятину. Суд ему в иске отказал. Я слышал, как он давал объяснения в краевом суде в кассационной инстанции:
– Я, – сказал он, – служил у генерала сторожем. Раз вечером я стал закрывать ставни, а ему показалось, что лезут воры. Он выстрелил и попал мне в руку. Руку пришлось отрезать.
Судьи слушали с наслаждением про то, как генерал искалечил своего рабочего.
– Тогда генерал сказал: «Раз ты через меня лишился руки, возьми этот виноградник с хатой», и дал мне «нутуральную» бумагу. Вот она.
Судей передернуло, и в иске казаку отказали.
– А бумага? – спросил казак.
– Она не действительна.
И судья вернул нотариальный акт истцу. «Спасибо, что бумагу не отобрали», – промолвил казак.
Далее был открыт сельскохозяйственный кредит, организованы выставки по сельскому хозяйству, где хозяевам выдавали дипломы с золотой каемкой и советским гербом. Зашумели ярмарки, сократился террор ГПУ. Появилась устойчивая валюта: червонец. До него были «совзнаки», и ежедневно на базаре стала выставляться доска и на ней мелом писался курс «совзнака» по отношению к червонцу. Если память не обманывает, он дошел до 250 миллионов «совзнаками» за один червонный рубль. Затем в один прекрасный день «совзнак» лопнул и был объявлен недействительным, и у крестьян остались подушки и матрасы, набитые уже ничего не стоящими деньгами.
Червонец и его курс держался тем, что он разменивался на товары. В кооперативных магазинах все товары были расценены на червонную валюту, и цена не повышалась ежедневно, как это было при «совзнаках». Однако ввиду постепенного исчезновения товаров курс червонца неизменно падал и превратился в конце концов, еще до начала советско-германской войны, все в тот же «совзнак». Корова опять стала стоить до 30 тысяч рублей, кусок мыла на базаре – пять рублей и т. д.
На червонце было напечатано, что он будет размениваться на золотую валюту и что о начале размена будет издан специальный декрет. Это был один из очередных обманов советской власти: никакого декрета издано так и не было.
Появляется «рыковка», водка, названная народом в честь председателя СНК Рыкова, начинается раздача национализированной земли, и вместо продразверстки издается закон о едином сельскохозяйственном налоге. У крестьян теперь не отнимают зерно насильно; они привозят его на ссыпку сами. Государство планирует, сколько ему нужно на этот год хлеба для удовлетворения «крупожоров» Красной армии, городов, промышленности и экспорта. Этим ведает Госпланкомиссия в Москве в составе пяти тысяч человек. Она получает данные с мест о предполагаемом урожае. На местах в партийном восторге данные всегда преувеличивают. Комиссия по этим данным сводит «хлебофуражный баланс», т. е. смотрит, у кого и сколько можно хапнуть, и разверстывает затем «контрольные цифры» по краям и областям. Намеченный план грабежа крестьян утверждается Совнаркомом и с этого момента становится законом. Краевые и областные исполкомы разверстывают контрольные цифры по районным исполкомам, а те уже доводят план до «низовки», т. е. до сельских Советов, которые разверстывают уже по дворам, доходят таким образом до крестьянских закромов и выдают окладные листы: сколько кто должен вывезти и в какие сроки. Кто не вывезет, того судят по ст. 61 УК РСФСР, как судили Василия Ивановича в станице Тульской.
В связи с общим экономическим подъемом, раздачей земли в единоличное пользование и сельскохозяйственным кредитом началась тяга к земле. Сапожники, плотники, разные мастера, кустари, батраки и другой «иногородний» элемент, местный и приезжий из городов, потянулись к благодатной кубанской земле. В судебно-земельных комиссиях начался ряд дел с требованием земли от местного земельного общества. Обычно дела эти люди выигрывали. В степи наскоро вырастали хутора, обсаженные быстро растущей вербой. Таких хозяев называли «новые казаки». Но вот спустя четыре-пять лет люди эти проклинали эту национализированную землю и не знали, как ее сбросить с себя, когда их загнали вместе с этой землей на принудительные работы в колхозы, поломали их хаты на хуторах, разрезали сады при размежевании. Многие заплатили за эту бесплатную землю своею жизнью или ссылкой в Сибирь. И разницы между старыми и новыми казаками тут не было.
В общем НЭП походил на историю, как на войне драгун, присев на корточки, одной рукой сыпал зерно, а другой держал наготове шашку, и когда курица подходила клюнуть зерно, рубил ей голову.
Я слышал, как нарком внутренней торговли Микоян говорил на одном митинге с сильным армянским акцентом: «Вы знаете, это мы будем кормить барана, а потом, знаете, будем ножом сало резить, резить сало».
Но никто не думал, что так быстро настанет страшный конец.
Появились кодексы: Уголовный, Гражданский, Земельный, Трудовой, Кодекс о браке, семье и опеке, Положение о трудоустройстве, процессуальные кодексы. Я не знаю, кто составлял их, но видна была опытная рука, ясность мысли в каждой статье, отчетливое расположение материала, общая стройность. В Гражданском кодексе видны следы нашего дореволюционного десятого тома и сенатских разъяснений по принципиальным вопросам. Над Земельным кодексом, несомненно, работали столыпинские сотрудники. В общем, это была кодификация наших старых законов с некоторыми надстройками и перестройками, а некоторые старые статьи вошли в советские кодексы даже и без переделки, например, ст. 5 российского Устава уголовного судопроизводства гласила, что никто не может быть взят под стражу иначе, как в случаях, законом определенных. В точно таких же тонах и даже под тем же номером 5 изложена эта мысль в УПК РСФСР: «Никто не может быть лишен свободы и заключен под стражу иначе, как в случаях, указанных в законе, и в порядке, законом определенном». (Хотя в советском законе и написано, что ссылка на законы свергнутых «народом» правительств запрещается.)
Появились кое-какие исследования по вопросам права, например, очень интересная объемистая книга А. Г. Гойхбарга «Сравнительное семейное право» (Москва, 1927), а также хорошо комментированные кодексы, журнал «Еженедельник советской юстиции» под редакцией Я. Н. Бранденбургского. Это был руководящий для судебных работников орган. Впрочем, Бранденбургский вскоре был объявлен врагом народа и бесследно исчез. Стал выходить сборник «Бюллетени финансового и хозяйственного законодательства». Это было прекрасное пособие, так как бюллетени давали исчерпывающий систематический материал по всем вопросам права для юристов и были снабжены указателями. Вышел сборник под редакцией бывшего профессора церковного права Московского университета П. В. Гидулянова под названием «Отделение церкви от государства в СССР» (Москва, 1926). В нем были собраны декреты, циркуляры, директивные письма и решения Верховного суда по этому вопросу. Эта последняя книга была интересна не только для лиц, изучающих теорию и философию советского права, или для пропагандистского экспорта. Она нашла и своего внутреннего потребителя. Многие священники, отправлявшиеся в Сибирь или в ссылку, везли с собой эту книгу в надежде на то, что культурные и гуманные циркуляры советского правительства о веротерпимости, опубликованные в этой книге, защитят их от произвола и помогут им при написании жалоб.
Глава 6. Уголовный кодекс 1926 года. Общая часть
Советский Уголовный кодекс, принятый в 1926 г. и введенный с 1 января 1927 г., распадается на две части: Общая часть, где трактуются разные принципиальные положения, и Особенная часть, т. е. прейскурант преступлений с указанием цен за каждое из них. Статья 6 Общей части гласит: «Общественно опасным признается всякое действие или бездействие, направленное против советского строя или нарушающее правопорядок, установленный рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени». Отсюда вытекает и преступность, которой при коммунистическом строе, согласно большевистской теории, не будет. Далее в Уголовном кодексе идут статьи о целях наказания и видах его, причем понятия «наказания» нет, а есть – «меры социальной защиты». Общество вовсе не наказывает, а только защищается от неустойчивого и преступного элемента, причем целью мер социальной защиты является «перевоспитание человека».
Из года в год вводятся все более и более суровые меры «социальной защиты», а обычные преступления переводятся соответствующими декретами в квалификационные деяния, караемые смертью. Вводятся специальные суды с жестокими расправами вроде транспортных судов, военных трибуналов (коим подсудны не только дела военнослужащих, но и гражданских лиц), спецколлегий и особых сессий разных наименований. Расширяют, вплоть до расстрелов, права народных судей. Параллельно с этим сужаются процессуальные права и судебные гарантии лиц, имеющих несчастье попасть под эту колесницу: в специальных судах отменяется право обвиняемого ознакомиться с материалами предварительного следствия; судам разрешается не вызывать свидетелей, даже допрошенных на предварительном следствии, не говоря уже о вызове новых свидетелей по просьбе обвиняемого; отменяется закон о вручении обвиняемому копии обвинительного заключения за три дня до слушания дела; вместо этого может быть вручена за день «выписка» из обвинительного заключения, любого объема, по усмотрению суда. Широко практикуется обычай слушания дела «при закрытых дверях», не потому, что дело связано с чем-нибудь безнравственным или с государственными тайнами, но для того, чтобы не стеснять судей общественным контролем присутствующих в зале. Вводится порядок слушания дела «без сторон», т. е. без прокурора и без защитника. Правильнее, конечно же, считать, что без одного лишь защитника, поскольку прокурор принимает активное участие в деле во время предварительного следствия и ведет не только надзорное производство за ним, но и в любой момент может по закону затребовать еще не оконченное дело и дать соответствующие указания. Кроме того, прокурор утверждает обвинительное заключение. Наконец, вводится закон по политическим преступлениям, лишающий обвиняемого права подать кассацию или даже ходатайствовать о помиловании.
Политические преступления изложены в первой главе Особенной части УК РСФСР. Начинается эта глава 58-й статьей, в которой дается общее определение контрреволюционных деяний. Затем идут статьи 58–1, 58–2, 58–3, 58–4 и т. д. Смертью по кодексу караются не только контрреволюционные преступления, такие как служба на ответственных и секретных должностях при старом режиме, служба в Белой армии, шпионаж, бандитизм, но также вредительство (58-7), экономическая контрреволюция (5814) и т. д. Применение 58-й статьи все время расширяется, и любое бытовое преступление так или иначе может быть подведено под смертную казнь. Для этого судебная власть придает этим преступлениям вид политических или пользуется статьей 16 Уголовного кодекса, которая позволяет судам квалифицировать преступление и применять наказание по аналогии. Например, изнасилование, предусмотренное ст. 153 Уголовного кодекса влечет максимальное наказание в пять лет лишения свободы. Однако случай в Чубаровском переулке в Ленинграде, где пять человек изнасиловали какую-то партийку, послужил сигналом к проведению целой кампании и привел к ряду процессов под названием «чубаровщина» или «половой бандитизм», каравшихся смертью по 59-й статье УК РСФСР. Несчастный случай при автомобильном движении советским законом считается убийством по неосторожности и карается легко. Но то же самое преступление может быть названо «автомобильным бандитизмом», и шофер, наскочивший на скользком петербургском шоссе на группу красноармейцев, шедших в строю, платит за это своею жизнью. По этому поводу и в других городах также проводят в судах кампании борьбы с «автомобильным бандитизмом». Смертную казнь, как за «политический бандитизм», дают даже за убийство сторожевой собаки, немецкой овчарки (об этом могут рассказать бывшие политзаключенные). Убийство истощенной, полу дохлой, уже неработоспособной колхозной лошади и дележ костей и кожи между умирающими от голода колхозниками есть «колхозный бандитизм», также наказываемый смертной казнью.
«Вредительство» получило такое широкое применение и толкование, что за крушение товарного поезда без умысла и контрреволюционных целей виновный получает расстрел. Так было, например, на станции Пропасти к западу от Ростова-на-Дону, когда дежурный по станции пустил по ошибке поезд на тот путь, где для ремонта была снята часть рельс. Карают начальников станций, дежурных по станции, стрелочников, машинистов, а те бегут сейчас же после крушения, не попрощавшись с семьей, скрываются и переходят на нелегальное положение.
Три весовщика – приемщика зерна в государственных амбарах в гор. Майкопе, Армавире и Кропоткине – были расстреляны, так как в зерне, принятом ими, был обнаружен «клещ». Судебная власть нашла, что это с их стороны было вредительство. Это было в то время, когда коллективизация была уже закончена и на страницах «Известий» и «Правды» велась очередная скучнейшая и нудная кампания по подъему сельского хозяйства, в частности, о борьбе с «вредителями сельского хозяйства» в виде клеща, долгоносика, черепашки, пьявицы, красноголовки и тому подобных врагов советской власти. Эти же нудные темы «проворачивались» и на колхозных собраниях. Очевидно – по директиве из Москвы, процессы в трех городах вспыхнули неожиданно и одновременно, а следственной власти, прокуратуре и судам на местах было предложено «включиться» в эту кампанию. Клеща можно увидеть только через увеличительное стекло, вывести же его в советских условиях невозможно, так как он гнездится в трещинах земляного пола и в щелях деревянных стен. Нужна предварительная, а затем и постоянная дезинфекция амбаров, в то время как необходимых средств нет. И за это весовщики заплатили жизнью. Верховным судом приговор был утвержден: проводилась кампания по борьбе с вредителями сельского хозяйства.
Клещ, конечно, не исчез после газетных статей, колхозных собраний и расстрелов. Им заражены не только амбары, но вагоны и пароходы, как заражены эти транспортные средства специальной плесенью, поражающей сливочное масло, что приводит к уменьшению экспорта и увеличению масла на внутреннем рынке.
Но о клещах слышно больше не было: кончилась кампания, кончились и суды.
Необходимо упомянуть и про «черепашку». Она имеет вид домашнего клопа, но коричневого цвета и с более прочной спинкой; она сравнима с саранчой и охватывала огромные территории. Был пущен слух, будто в степи на подводе задержали как-то женщину с полным чемоданом черепашки, которую она разбрасывала по полям. На допросе женщина, дескать, созналась, что она жена эмигранта и приехала из Америки с черепашками с вредительской целью – срыва колхозов; при обыске у нее нашли, кроме того, револьвер и прокламации. Крестьяне, впрочем, этой басне не верили.
Для борьбы с черепашкой мобилизовывалось население колхоза, дети, учителя. Вывозили в степь колхозных кур, которые ее поедали. Люди собирали ее в бутылки. Однако количество черепашки достигает нескольких тысяч на квадратный метр, и осенью она улетает в ближайший лес и прячется под сухие листья, где и зимует. В старое же время был известен лишь один «вредитель» – «долгоносик», напоминающий по виду блоху, и крестьяне легко с ним справлялись.
Нужно отметить, что советская мука была довольно плохого качества, у нее не было клейкости. Монополия хлебной торговли принадлежала в СССР организации под названием «Заготзерно». Если посмотреть в сертификат, который прилагался к той или иной партии муки, направляемой оптовым покупателям, торгующим мукой или выпекающим хлеб, можно было увидеть разные графы о качестве муки: крахмалу столько-то, глюкозы столько-то; но в графе «клейковина» значилось: «клейковина отсутствует». Говорили, что клейковину высасывает черепашка. Будучи юрисконсультом одной из хозяйственных организаций, я как-то сказал, что нужно предъявить иск к «Заготзерну» за поставку некачественной муки. Мне ответили: «А ты знаешь, на какой улице НКВД?». А когда-то русская пшеница и мука славились в Европе и даже в Америке.
Но вернемся к теме о расширительном толковании статьи 58–7 – вредительство. Сюда относится, например, изменение в направлении ветра во время сжигания сорняков в степи, в результате чего сгорает стог колхозного сена. Судья Хейлик, о котором я уже упоминал, согласился с квалификацией предварительного следствия (контрреволюционное вредительство с целью подрыва колхозного животноводства) и приговорил колхозника Майбороду к расстрелу. Он же приговорил в станице Воздвиженская старика-статиста к расстрелу за ошибки и неправильности в статистических данных о количестве запаханной и засеянной земли, посчитав это контрреволюционным вредительством.
На станции Гулькевичи Владикавказской железной дороги есть большая мельница, производящая комбинированные корма для скота. На ней произошел взрыв мучной пыли, висящей в воздухе. Большого ущерба нанесено не было, но сейчас же были арестованы директор, инженер, секретарь партийного комитета и… юрисконсульт. Обвинение было предъявлено во вредительстве, что каралось смертью. В преступлении все «сознались», даже юрисконсульт, признавшийся, что он с вредительской целью, дабы подорвать финансовое положение мельницы, пропустил срок по какому-то иску и неправильно оформлял бумаги. Он отделался легко и получил только десять лет лагерей.
Смертью карали, кроме того, за падеж телят в колхозе, за «разбазаривание», за крещение ребенка в церкви и за многое другое.
Говоря о смертной казни в СССР, необходимо особо остановиться на декрете от 7 августа 1932 года. Он создал целую эпоху в советском «правосудии», он расширил применение смертной казни до беспредельности за так называемую кражу социалистической собственности. И надо было видеть, с какой жадностью советские судьи набросились на истощенных голодом и нуждой обреченных людей. В это же время расстреливали обезумевших от голода людей за трупоедство и за людоедство как за «бандитизм».
Самому людоедству всегда находилось оправдание. В 1922 году его оправдывали революционной разрухой, в 1932–33 – реконструкцией сельского хозяйства, в 1943 году – войной, в 1947 – послевоенной эпохой. Расстреливали и за «черные амбары», т. е. за две-три тысячи пудов зерна в колхозе, не значащихся по книгам бухгалтерии, и за несдачу зерна государству в установленном по плану количестве, и за то, что колхозник замахнулся вилами на председателя. Расстреляли в 1937 году двух извозчиков в Краснодаре за то, что у одного нашли 350, а у другого 500 рублей мелкой серебряной советской монеты (в тот год советский рубль как-то особенно заколебался и пошел вниз). Расстреливали за «вредительство» в золотой промышленности и в железнодорожном деле. Прошел также громкий процесс о вредительстве в каменноугольном деле, знаменитый Шахтинский процесс, где обвинителем выступал Крыленко, позже репрессированный.
Наконец, судили за то, что провалилась сталинская пятилетка. Это было организованное во всесоюзном масштабе театрально-судебное зрелище – процесс Промпартии. Через весь Колонный зал Дома Советов был поставлен бесконечный стол и на нем лежали, как колоды карт, бесчисленные тома «судебного дела». За столом сидели судьи. Обвинение поддерживал Вышинский.
По существу это была та же басня о женщине с черепашкой, та же связь с заграницей, то же вредительство, то же желание разрушить социалистическое хозяйство. Но если «черепашка» была состряпана малограмотными провинциальными сельскими энкаведистами, то тут участвовали уже лучшие силы центрального органа НКВД. И картина «преступлений» против рабочего класса всего мира была развернута во всю ширину. Это театральное зрелище должно было объяснить всем трудящимся причины «неполадок» социалистического строительства, т. е. все тяготы населения при советской власти должны были быть переложены с правителей на обвиняемых и на Запад.
В составлении обвинительного материала принимали, конечно, участие профессора и инженеры, состоящие на службе в НКВД, так как требовались для подтасовки фактов знания инженерного искусства, тем более что развертывалась картина вредительства в грандиозных всесоюзных масштабах. Одним из главных консультантов по фабрикации обвинения был сам обвиняемый инженер Рамзин, директор тепло-технического научно-исследовательского института. На первом же заседании суда он в красиво сложенной речи заявил, что готов отдать все силы на служение социалистическому отечеству, и в дальнейшем всячески способствовал суду в разъяснении всей сущности «вредительства» и «связи с заграницей».
Остальные обвиняемые, частью под физическим давлением, частью под психическим, частью при помощи медицины, «чистосердечно признались». Только один из них не признал себя виновным, отрицал какую бы то ни было организацию, вредительство и диверсионные замыслы. Он твердо парировал все удары суда и Вышинского. Но и его сломили. После одного из перерывов он первый попросил слова и заявил, что безоговорочно признает себя во всем виновным. Больше он ничего не сказал до самого конца процесса.
По всем фабрикам, заводам, деревням были проведены митинги в связи с этим процессом. В резолюциях «народ» требовал для вредителей смертной казни. И суд вынес смертный приговор. Осужденные подали ходатайство о помиловании. ВЦИК помиловал их ввиду раскаяния обвиняемых и возможности использовать их как крупных специалистов. И по всем фабрикам, заводам и деревням снова прокатились митинги, теперь уже с резолюциями другого содержания: «Правильно! Помиловать, использовать на работе!».
Огромные налоги, бесконечные принудительные займы, нищенская оплата труда, вечные лишения, нищета и голод – все это население должно было терпеть в ожидании расцвета жизни в результате сталинских пятилеток. Между тем этого результата не наступило. Нужен был какой-то обман во всесоюзном масштабе. Поэтому и был поставлен процесс Промпартии, следственное производство которого составляло более 400 томов. Был пущен в ход весь государственный пропагандный аппарат, чтоб разъяснить населению грандиозность и великолепие пятилеток, ведущих к благоденственному и мирному житию страны. Заработало все: газеты, журналы, радио, митинги… В деревню также была пущена упрощенная агитация: «Мы еще не видели, – говорила на базаре активистка, – что такое советская власть. Это разные генералы да инженеры-вредители позасели за столами и пакостили. Теперь будет иначе!» Это была та же самая «черепашка». Крестьяне, безусловно, в это не верили.
Эту же «черепашку» разыграли в 1953 году в отношении Берии и компании: опять связь с заграницей, срыв колхозной системы, создание продовольственных трудностей, саботаж мероприятий партии и правительства по общему улучшению благосостояния советского народа. Опять митинги, опять резолюции: «Смерть вредителям!». И та же присказка: теперь, при Маленкове-Хрущеве, будет иначе, они обещали поднять сельское хозяйство, создать «крутой подъем», увеличить производство пищевой и легкой промышленности, намечены реальные мероприятия в ближайшем же будущем для полного материального обеспечения населения и т. д.
Эти периодические партийные склоки тоже подводятся под статьи Уголовного кодекса и не под одну, а под несколько, чтоб крепче было. Под Берию подведено было четыре статьи Уголовного кодекса: 58–1(6), 58–8, 58–13, 58–11 и, кроме того, добавлена еще пятая статья: декрет от 1 декабря 1934 года, лишающий обвиняемого права на обжалование.
Ликвидация крупных энкаведистов вошла прочно в практику советского государственного управления. После Ягоды был ликвидирован нарком НКВД Ежов, имя которого незадолго до этого на всех митингах, собраниях и заседаниях произносилось не иначе, как с добавлением титулов «верный друг и соратник тов. Сталина, железный нарком тов. Ежов…». Вдруг, в один прекрасный день, все портреты его на всех фабриках, в колхозах, в учреждениях, в школах и прочих местах были мгновенно сняты. Он исчез без какого-либо судебного процесса и без шумных митингов. В народе его обвиняли в жесточайшем предвыборном терроре, когда в СССР впервые были введены всеобщие прямые, равные и тайные выборы в верховные органы государственного управления, но этот «перегиб» был, конечно, продиктован партией и правительством и «лично тов. Сталиным», и только он дал полную победу на выборах «блоку коммунистов и беспартийных» на 99,9 %. И наконец, предвоенный триумф: дело Тухачевского, когда были расстреляны тысячи советских офицеров.
Смерть Сталина, естественная или насильственная, арест, а затем и ликвидация семи крупнейших энкаведистов, обещания вслед за этим со стороны правительства подъема сельского хозяйства и общего улучшения благосостояния народа – все это чем-то напоминало суд над Тухачевским. Дело 1953 года слушалось по декрету от 1 декабря 1934 года, то есть без участия сторон в лице защиты и прокурора. Оно и понятно: защите в таких делах просто нечего делать, так как вопрос предрешен заранее, а прокурор уже участвовал в стадии предварительного следствия, наблюдая за его производством, и, кроме того, он же утвердил обвинительное заключение. В таких делах особенно рельефно выделяется роль председательствующего и носит определенно обвинительный уклон. Я думаю, что маршал Конев, председательствовавший на этом закрытом процессе, припомнил обвиняемым гибель офицеров Красной армии и свел от имени армии счеты с палачами.
Наш старый дореволюционный закон – «Уложение о наказаниях» – знал лишь одну статью со смертной казнью: карантинные преступления – нарушение карантина при холере, чуме и т. д. Эта статья была умершей. В новом «Уголовном Уложении 1903 года» было два случая: покушение на особ царствующего дома, а также способствование и содействие властям и войскам неприятельской армии. Обе эти статьи были введены в действие. Правда, в местностях, объявленных на положении чрезвычайной охраны, дела об убийстве, разбое, грабеже, нападении на часового, преступления общеопасные, типа взрыва, поджога и потопления, могли быть изъяты из общей подсудности и переданы в Военно-окружной суд, который мог применить ст. 279 22-й книги Свода Военных Постановлений, карающую смертной казнью. Но при старом режиме в период с 1826 по 1906 год, согласно вышедшей в 1913 году книге Н. С. Таганцева «Смертная казнь» (СПБ, 1913), в России было присуждено к смертной казни 1630, а казнено 1247 человек. В это число входят участники декабрьского восстания 1825 года, цареубийцы Императора Александра Второго, революционеры 1905 и 1906 годов. И даже это вызывало резкий отпор со стороны русского общества. Ныне, когда в России казнены миллионы, никто не кричит Сталину: «Сталинский галстук»! В Государственной думе бросать это в лицо Столыпину было даже безопаснее, чем сегодня в Париже.
Катынские убийства расследованы. Вскоре должны быть расследованы такие же убийства в Виннице. Но об убийствах в России молчат. О смертной казни, как системе государственного управления, как о государственном институте, как об указанном массовом убийстве правительством своих подданных, о цифрах казненных, которые должны потрясти весь мир, о невинности казнимых, о бессудности органов юстиции – об этом никто не слышит. Понятие «террор» слишком отвлеченно и не дает правильного представления о зверствах коммунистов.
Смертная казнь, однако, приняла размеры, угрожающие социалистическому строительству. Дело в том, что в послевоенный период требовались миллионы рабочих рук для восстановления разрушений и опустошений, а также для подготовки к возможной будущей войне с капиталистическими странами. Поэтому, после двух лет судебного безумствования в послевоенный период, 26 мая 1947 года в ознаменование победы над немцами был издан декрет об отмене смертной казни в мирное время и замене ее сроком в 25 лет. А поскольку 25-летних принудительных работ в советских условиях перенести почти никто не может, такое «смягчение» было равносильно введению квалифицированной смертной казни, то есть казни с истязаниями и мучениями. Зачем убивать человека, когда с него можно содрать шкуру, а там он пусть и околеет. Только по этим соображениям и была заменена смертная казнь каторгой. К тому же в дальнейшем оказалось, что отменена она только «временно», так как 12 января 1950 года был издан декрет о восстановлении в СССР смертной казни.
Характерны мотивы восстановления этого жесточайшего наказания. Делалось это, якобы, не по инициативе правительства, а по требованию народа. (Точно так же, конечно, сам народ просил ежегодно о самоограблении, то есть о выпуске займа в миллиарды рублей, а деревня просила кроме того еще о «самообложении» на местные нужды, превышающем государственный налог; и правительство лишь уступало всем этим просьбам.) Так оно было и в данном случае. Декрет о восстановлении смертной казни гласит: «Ввиду поступающих от национальных республик, профсоюзов, крестьянских организаций, а также от культурных деятелей заявлений… Президиум Верховного Совета постановил: разрешить применение смертной казни к предателям родины, шпионам и вредителям».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?