Текст книги "Дети против волшебников"
![](/books_files/covers/thumbs_240/deti-protiv-volshebnikov-2943.jpg)
Автор книги: Никос Зервас
Жанр: Детская фантастика, Детские книги
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Гм, теперь мы знаем, кто главный врунишка в классе. Класс взорвался радостным ржанием.
– Еропкина! – икал Коля Бублин. – Свистулька!
– Морковка! Воображуля! Завирушка!
– Кто бы мог подумать! – громко удивлялась Нелечка Буборц. – А ещё отличница!
– Ах, я всегда это знала, всегда, – кивала Фаечка Касимова. – Я знала, что не надо с ней водиться.
Маленькая прозрачная капелька упала на тетрадный лист и испортила такую красивую надпись про первое сентября.
Глава 3.
Заклятье доброго колдуна
Кто он таков – никто не знал.
Но уже он протанцевал на славу козачка и уже успел насмешить обступившую его толпу.
Когда же есаул поднял иконы, вдруг всё лицо его переменилось: нос вырос и наклонился на сторону, вместо карих, запрыгали зелёные очи, губы засинели, подбородок задрожал и заострился, как копьё, изо рта выбежал клык, из-за головы поднялся горб, и стал козак – старик.
Н. В. Гоголь. Страшная месть
Надинька перестала реветь в середине второго урока. Первую половину третьего провела в кабинете директрисы, где её пытались утешить лично Нонна Семёновна, затем завуч Ксения Полуэктовна (по прозвищу Бензопила) и преподавательница музыки Раиса Радиковна (по прозвищу Гамма-Радиация). Затем багровая от стыда, шарахающаяся от взглядов встречных старшеклассниц Морковка была препровождена в методкабинет английского, где затихла под грузом упражнений по грамматике. Четвёртый и пятый уроки просидела на алгебре, неотрывно глядя на царапинку на парте, и, наконец, сбежала с классного часа – в каморку под лестницу, где уже совершенно безудержно расплакалась, заливая слезами передник на груди старенькой уборщицы Марьи Степановны.
После шестого урока взъерошенная, но уже притихшая Морковка шла по коридору к раздевалке четвёртых классов. Штук двадцать десятиклассниц толпились возле входа в кабинет химии, причём приблизительно раз в полминуты, вся толпа, точно по команде, заливалась хохотом. Ах, вот в чём дело! Великолепный Лео раздавал свои фотокарточки, делал в девичьи анкеты остроумные записи, которые тут же зачитывал, чем и приводил поклонниц в шумный восторг.
Решительно шмыгнув носом, Морковка положила портфель на подоконник и – ринулась в толпу старшеклассниц, молча орудуя локтями. Слёзы у неё высохли совершенно. Она не собиралась просить у Рябиновского автограф. У неё был всего один вопрос, если можно.
– Простите!
Леонард едва уловимо вздрогнул, маслянистые глаза цвета тараканьей спинки заметались по разрумянившимся девичьим лицам – но источник угрозы находился намного ниже уровня взгляда. Серо-голубая сталь морковкиного взгляда блеснула на уровне пояса:
– Простите, уважаемый волшебник. Я хотела спросить, умеете ли Вы делать добрые чудеса? Или только злые?
– Что ещё такое взялось? – холодно улыбнулся волшебник Лео. – Чего опять нужно, девочка?
– Цветы в кабинете Веры Кирилловны, которые Вы осыпали бриллиантами, завяли через сорок минут, – звонко сказала Надинька. – По-вашему, это доброе чудо? Кому нужна такая красота, если от неё умираешь?
Поклонницы перестали хихикать. Минуту назад они как раз обсуждали с Леонардиком тему красоты. Леонардик рассказывал о чудесах, способных любую девушку сделать поистине прекрасной.
Волшебник Рябиновский чуть побледнел, что, впрочем, сделало его лицо ещё интереснее.
– А дедушка говорит, что чудеса бывают только добрые! Потому что настоящие чудеса может делать только Бог! Вот! – Надинька строго сдвинула белобрысые брови. – А Вы устраиваете просто злые фокусы, а не чудеса!
– Ну зачем так, девочка… – Лео внезапно улыбнулся, во взгляде его мелькнуло кое-что существенное, горячее, – хочешь, я покажу тебе самое что ни на есть доброе чудо?
– Разве Вы умеете?
– Конечно.
Рябиновский протянул смуглую руку.
– Пойдём со мной, девочка. Если не боишься. Никто не должен видеть.
Надинька вытаращила глаза на страшную протянутую руку волшебника.
– А к-куда мы пойдём?
Её рука невольно протянулась навстречу, волшебник ухватил за белые холодные пальчики.
– Здесь, за углом. В гардероб для младших классов. Обернувшись к изумлённым поклонницам, он ласково добавил:
– Я вернусь через минуточку. Никто из вас не расходится, договорились?!
Не слыша ничего вокруг себя, Надинька Еропкина шла с великим волшебником Рябиновский в пустую, гулкую раздевалку младших классов. Среди кривых металлических вешалок, напоминавших рога и вилы, среди крючьев, похожих на железные когти, они остались совсем вдвоём. Наденька готова была умереть от страха. Белый хвостик совершенно поник.
– Ну вот, деточка… я покажу тебе доброе чудо.
Лео присел на корточки, его смолистые кудри рассыпались по жёлто-красному шарфу на плечах.
Надинька смотрела в большое смуглое лицо, видела каждую чёрную волосинку в бровях, каждую искорку в крупных маслянистых глазах и очень, очень боялась. Но… она понимала, что ей нужно получить ответ на страшно важный вопрос про добрые чудеса. Осмеянной Морковке хотелось самой понять и простить волшебника Леонарда. Она понимала, что должна дать знаменитому волшебнику шанс сделать добро.
– Чудо будет очень сложное, но очень доброе, – говорил Лео, как бы улыбаясь блестящими глазами. – Хочешь, в течение целого месяца все вокруг, завидя тебя, будут радостно улыбаться? Один только взгляд на твоё лицо будет поднимать людям настроение! Ты сможешь развеселить самого печального старика, самого грустного ребёнка.
– Простите… – пролепетала Надинька, – не надо так шутить. Я же не волшебница…
И тут Лео больно схватил её запястья. Глубоко и страшно заглянул в глаза и прошептал:
– Ошибаешься!
– Что?..
– Ты не знаешь про себя ничего! – поспешно зашептал он. – Запомни: ты – очень сильная волшебница. Я почувствовал эту скрытую силу, едва вошёл в класс. У тебя врождённый дар. Да! Из тебя могла бы выйти могущественная белая волшебница… Настоящая добрая ведьма.
– Прошу, ну прошу Вас… – Надинька готова была разрыдаться снова, да только слёз не осталось. – Пожалуйста, не смейтесь надо мной! Я не могу…
– Доверься мне. Магическая сила дремлет в тебе, остаётся лишь разбудить это пламя. И тогда – ты сама сможешь творить чудеса, дарить людям радость. Представляешь, как они будут благодарны?! Как они будут любить тебя! Ну, каково? – он торжествующе потёр руки. – Помнишь, ты просила показать тебе не дешёвый фокус, а настоящее доброе чудо. Теперь я могу сделать это для тебя. Прямо сейчас.
– По-настоящему? – глаза Надиньки глянули слишком серьёзно.
– Обещаю. Только нужна твоя помощь.
Леонардик вынул из рукава волшебную палочку. Теперь вблизи Надинька заметила, что палочка была сплошь исцарапана крошечными нерусскими буквами.
– Ты сейчас закроешь глаза, и пока я буду колдовать, ты должна сосчитать до десяти тысяч. Умеешь считать до тысячи?
– Да-да, – быстро кивнула Надинька. У неё почему-то стала дрожать левая коленка. Видимо, от усталости.
– Отлично! Считай десять раз до тысячи! Что бы ни случилось: не прекращай считать. И не открывай глаза, пока не произнесёшь самое последнее число – десять тысяч.
В раздевалке сделалось сумрачно, видимо, у солнца уже не было сил светить так ясно, как поутру. Облака задавили свет, в углах сгустился полумрак.
– Нельзя открывать глаза? – переспросила Надинька.
– Совсем-таки нельзя. Иначе чудо не сработает. И больше того, свершится ужасная беда: заболеет кто-то, кого ты любишь!
– Мама? – Надинька чуть не упала от страха. – Или папа?
– Этого, драгоценная моя, точно никто не знает. Лучше не проверять.
– Мне надо подумать, – прошептала Морковка. Теперь у неё тряслись уже обе коленки. Это было довольно противно и мешало думать. Через минуту она спросила:
– А если я согласна, тогда я стану настоящей волшебницей? И смогу делать так, чтобы люди не грустили?
– Да. Глядя на тебя, все будут улыбаться.
– И Марья Степановна? И даже безрукий дяденька в метро? И наша соседка тётя Катя, у которой старшего сына на войне зарезали?
– Все, абсолютно все будут улыбаться и даже весело смеяться. Это и есть доброе чудо. Только не прекращай считать. Даже если будет немного неприятно.
– Мне уже… Я согласна, – Надинька кивнула. Убитый хвостик покорно мотнулся.
За окнами усилился ветер, суетные тени облаков замелькали по стене. Истошно, точно закашлявшись, закаркала ворона, и в тот же миг ударом ветра распахнуло старую оконную раму – взметнулись занавески, раздражённо задребезжал сорванный шпингалет. Девочка вздрогнула.
– Последнее условие, – улыбнулся юный волшебник Лео. – Если правда хочешь стать белой волшебницей, ты должна понять, что волшебство – главное дело твоей жизни. Оно превыше всего. Превыше родины, семьи и даже, например, Бога. Готова ли ты пойти против воли родителей, учителей – ради того чтобы посвятить всю свою жизнь служению белой, доброй магии?
Надинька кивнула. Из распахнутого окна веяло осенней гнилью, по подоконнику лупили холодные мокрые ветки. Бедная Надинька! Ей так хотелось приносить людям счастье! Неужели папа с мамой будут против? Неужели дедушка запретит? Да нет же! Дедушка всегда учил Надиньку быть доброй, помогать другим…
– Громче скажи! – прошептал волшебник. – Готова ли пойти против воли родителей, лишь бы только стать доброй волшебницей?!
– Да, – прошептала Надинька.
– Главнее ли для тебя волшебство, чем воля твоих родителей, твоей церкви, твоих учителей, всего на свете? Говори ещё громче!
– Да, да! – чуть не крикнула девочка, ей уже хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось…
Ворона за окном смолкла.
– Тогда… закрывай глаза и начинай считать, – пластмассовым голосом произнёс волшебник.
В тот же миг что-то маленькое, жутко горячее прижгло Надину кожу над переносицей.
Глава 4.
Генеральская внучка
С первого взгляда она не очень мне понравилась. Я смотрел на неё с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, совершенной дурочкою.
А. С. Пушкин. Капитанская дочка
В половине четвёртого поток праздничных детишек, выходящих из школы № 1505, совершенно иссяк. Остались только россыпи безумных малышей, списанных родителями на продлёнку, да несколько очкастых старшеклассниц из клуба обожателей серебряного века. Сообщество из четырёх-пяти нестарых ещё учительниц довольно шумно отмечало День знаний в кабинете биологии, однако никто из этих достойных педагогических леди не смог навести генерал-полковника Тимофея Еропкина на след потерявшейся внучки.
Уж добрых полчаса огромный и чинный старик в золочёном мундире и брюках с алыми лампасами, заведя руки за спину и терпеливо сопя, мерил большими шагами диагонали школьного дворика. Вы видели каменного льва у арки Генерального штаба – зимой, когда грива почтенного зверя белеет от снега? Точно так, по-львиному, глядит из-под сдвинутых бровей генерал-полковник Еропкин – кажется, вот-вот разгневается! И всё же таится в морщинках у глаз великодушная улыбка.
Ветераны Первой чеченской помнят, как с этой царственной улыбкой он приезжал на позиции к изжёванным, одуревшим от страха бойцам – огромный, как несгораемый шкаф, негнущийся и жарко-румяный, точно тульский самовар. Других генералов, кроме Еропкина, на передовой замечали нечасто – а про этого заранее знали: везде свой малиновый нос сунет – и в прицелы поглядит, и под грязный брезентик заглянет. Пули «чехов» от него шарахались, точно птички от пугала, а ещё была примета: после визита Еропкина на позиции, точно по волшебству, приходила новая техника, боеприпасы и даже… водка. Сам генерал почти не потреблял, но считал, что в военное время солдату положено «немного, но регулярно – для румянца».
Солдаты Еропкина побаивались, называли «толстым батяней», но любили – разумеется, не только за регулярный румянец. Скорее за то, что генерал был похож на настоящего барина: и наказывает часто, да как-то… любя. А офицеры поражались сказочному львиному самообладанию генерала, которое мгновенно передавалось окружающим. Молва приписывала Тимофею Петровичу с дюжину героических деяний – якобы собственными ручищами он вытаскивал подчинённых из горящего «бардака»[4]4
БРДМ – боевая разведывательная десантная машина, состоящая на вооружении российской армии.
[Закрыть], лично ходил к извращенцу Радуеву меняться пленными, а однажды во время нападения на колонну застрелил из табельного оружия жутко опытного египетского наёмника. Доподлинно известно, что именно Еропкин в 200… году командовал операцией по «прополке» двух западных районов Дагестана – именно тогда был сокрушён позвоночник бандитской армии эмира Басаева.
У «толстого батяни» было ещё одно боевое прозвище: «Самоварыч». Частенько Тимофей Петрович кипятился и даже закипал. Мог и затрещину влепить – доставалось всем, вплоть до майоров, в особенности за трусливый эгоизм и желание по-тихому обогатиться за счёт личного состава. Но это бывало раньше, а теперь уж – без малого три года – генерал-полковник Самоварыч пребывал в столице на пенсии, и только по телевизору глядел на знакомые развалины русского города Грозного. За эти три года он погрузнел, грива и роскошные усы побелели окончательно, брови пуще сдвинулись к переносице – и только щёки Тимофея Петровича неизменно были ярко-розовыми, будто совсем недавно напился генерал горячего чаю с малиной.
Заложив руки за спину, Тимофей Петрович неспокойно похаживал по школьному дворику. По привычке, приметил непорядок: в кустах неведомый злодей припрятал недопитую бутылку портвейна, а в клумбе среди рыжих цветочков гадко поблескивала – криминал, едрёна матрёна! – использованная игла от одноразового шприца.
Тимофей Петрович хмыкнул, почесал косматую бровь и подумал, что дамочке-директрисе надлежит построже приглядываться к своим старшеклассникам. Как только эти педагоги обходятся с личным составом без гауптвахты? Генерал-полковник в очередной раз крякнул, поглядел зачем-то на ясно солнышко, потом на огромные наручные часы… Нахмурился – и подошел к охраннику, дремавшему на скамеечке у входа в корпус.
– Здравь желаю. Гхм… Маленькая такая, с хвостиком на макушке, и портфельчик жёлтый? – хрипловато спросил генерал. – Не выбегала?
Охранник невольно поднялся и обстоятельно доложил уважаемому товарищу генералу, что видел никак не меньше пятидесяти хвостиков и жёлтых портфельчиков, да только все они давно благополучно разъехались по домам.
– А Вы поглядите в раздевалке, – подсказал охранник. – Если мешок со сменной обувью висит, значит, домой ушла Ваша внучка. А если уличные ботинки висят, стало быть, где-то в школе задерживается.
– Здраво, здраво рассуждаете! – радостно спохватился Тимофей Петрович и почти побежал в раздевалку четвёртых классов. Генералу было уже под семьдесят, но это не мешало ему каждое утро пробегать полтора километра по аллеям Нескучного сада. Размеренно сопя в усы, генерал, как старый тепловоз, влетел в полутёмную раздевалку – и сразу услышал странный, полусонный голосок:
– Шесть тысяч четыреста десять…
– Надюня! – Тимофей Петрович мгновенно опознал внучку по голосу. – Ты где, любимая внученция?
Голос на секунду сбился, и через миг Надюня ответила:
– Шесть тысяч четыреста одиннадцать!
– Эй, Надежда! – генерал заговорил строже. – А ну-ка, отставить прятки! Приказываю тебе вылезать, слышишь?
– Шесть тысяч четыреста двена-адцать… – голосок задрожал, потускнел, сжался, и девочка совершенно расплакалась. Генерал подскочил к внучке, сидевшей на холодном полу, поспешно прижал к себе:
– Миленькая, миленькая… да что случилось, скажи?!
Внучка продолжала плакать и считать. На руках дед принёс её в машину и скорее, скорее повёз домой. По пути пытался расспрашивать, но Надюня, зажмурив глазки, заливала слезами белый фартучек на груди.
Генерал скорее позвонил в бюро детских праздников и вызвал знаменитого клоуна Петю – прямо сейчас, сию минуту, срочно на улицу Вавилова. Диспетчер бюро досуга утверждала, что по нынешним автомобильным пробкам прибыть на Вавилова за час нет никакой возможности, но генерал был настойчив, и тогда трубку взял сам клоун Петя – молча выслушал и грустным, неклоунским голосом пообещал быть вовремя. Следующий звонок генерал сделал в Нескучный сад, в клуб проката маленьких пони – к счастью, белый пони по кличке Снежок был свободен, и генерал обещал заплатить втридорога, если Снежок согласится выйти за границы сада, пересечь ужасный Ленинский проспект и добраться своим ходом во двор, где жил генерал-полковник Еропкин.
Он ещё говорил с менеджером Снежка, когда внучка вдруг дёрнула за рукав. Генерал резко затормозил, сходу прижал «Тайгу» к обочине. Надюня, не раскрывая глаз, не прекращая зачарованно считать, пыталась написать ему что-то на стекле… Он выхватил блокнот, вложил авторучку в мокрые пальчики…
«НЕВОЛНуЙся дедШКА Я тебя ЛЮБЛЮ!!!» – было написано на бумажке.
Никто и никогда не видал генерала Еропкина плачущим. Впрочем, и теперь у единственной свидетельницы – Надиньки – были сожмурены глаза.
Во дворе их уже встречали – белый пони Снежок и клоун Петя, примчавшийся сквозь пробки на мотоцикле. Клоун был почему-то в кожаной клёпаной куртке, кожаных штанах и серебристом шлеме, а от прежнего клоунского обличья у него имелись только совершенно вытаращенные синие глаза. Они сделались ещё шире, когда генерал бережно вытащил девочку из машины…
– Ой! – перепуганно сказал клоун, поспешно стаскивая свой мотоциклетный шлем. – Посмотрите… А что это… на лбу?
Только сейчас генерал заметил, что под волосами внучки темнеет пятно. Раньше, видать, светлая чёлочка скрывала, да и генерал впопыхах не приметил… а теперь… холодея от ужаса, дедушка Тима разглядел на бледной коже чуть повыше переносицы нечто, похожее на оттиск резинового штампа. Красивые такие буквы, с фитюльками под старину, настоящее рабское клеймо:
А чуть ниже – мерзкий, по-настоящему непристойный рисунок.
– Одеколон! Быстро, едрёна-гангрена! – заторопился Тимофей Петрович. Однако… клеймо не стиралось. Когда генерал попытался удалить его при помощи носового платка, пропитанного одеколоном, отметина изменила цвет, теперь она была ярко-красной, как свежая ссадина и даже, казалось, немного увеличилась в размерах!
– Надюня, внученька, всё хорошо… – запыхтел генерал, поспешно прилаживая на лоб девочки маленький пластырь. – Приказываю открыть глазки, слышишь? Вон смотри, это же твой любимый Снежок, он прискакал к тебе из парка. Погляди, какой у него красивый бант на хвостике!
– Семь тысяч сто пять, – еле слышно отозвалась девочка.
– Давайте я возьму это на себя, – быстро прошептал клоун Петя, вытаскивая из мотоциклетного багажничка шуршащий пакет с игрушками. – А Вам лучше позвонить врачам. У девочки психологический шок. Кто-то очень злобно пошутил над ней. Посмотрите, какие колючие слёзы. Я видел такие слёзы у детишек в шахтёрском посёлке года два назад.
– Добро, приступайте немедленно! Развеселить, и чтоб никаких штампов на лбу! – бормотал седой генерал, тиская пальцами кнопки телефона. – И ещё – срочно позвонить в наш госпиталь… там врачи хорошие!
Через несколько часов Наденька внезапно перестала считать и раскрыла глаза.
К счастью, генерал уже распорядился убрать, завесить, загородить все зеркала в доме. Сняли даже зеркальный потолок в ванной. Вдруг Наденька раскрыла глаза и, вскочив с дивана, бросилась к дедушке, который в этот момент разговаривал по телефону с академиком Лапушкиным, главным специалистом по детской психологии в Москве.
– Она перестала, перестала считать! – крикнул генерал в трубку. – Я Вам перезвоню!
Тимофей Петрович чуть склонился, опасаясь даже протягивать к ней руки, чтобы не испугать… Она прыгнула к дедушке на шею.
– Деда Тима, деда Тима, ну прости, прости меня! – лепетала Надюня сквозь слёзы. – Я должна была досчитать до десяти тысяч, понимаешь? Ах, как я хотела с тобой говорить и не могла!
– Миленькая! Зачем эти глупые цифры, разреши-ка спросить…
– Очень надо было, дедушка. Это чтобы произошло чудо. Вот видишь, ты на меня смотришь и улыбаешься! – она и сама вдруг улыбнулась, хотя улыбка получилась бледная и подраненная. – Значит, волшебство уже действует.
– Какое волшебство, Надюнечка? – генерал насторожился. – Что за фантазии, милая?
– Никакие, никакие не фантазия, деда Тима, – шмыгнув носом, серьёзно сказала Надюня. Её брови чуть сдвинулись, и гадкая печать на лбу тоже поморщилась, выглянула из-под пластыря – глядя на всё это, генерал Еропкин чуть не разрыдался второй раз в жизни.
– Один мальчик меня заколдовал, чтобы я приносила окружающим людям радость, как настоящая добрая ведьма. Ах, дедушка, я тоже буду настоящей волшебницей!
– А что за мальчик, Надюнечка? Я его знаю?
– Нет, дедушка, – строго качнулся белобрысый хвостик. – И не узнаешь. Потому что ты сам запретил мне ябедничать.
– П-причём здесь ябеды? Ведь ты говоришь, он не сделал ничего дурного… И не стану я его наказывать! Вот даже если ты попросишь наказать – ни за что не стану! А как его зовут, скажи…
– Дедушка-а… – внимательный голубой глаз строго глянул искоса. – Мне кажется, ты всё-таки хотел бы его наказать. Прости, я не могу ябедничать, это подло.
– Допустим, он действительно добрый паренёк. Но ведь он совсем салаж… маленький ещё, молодой! У него мало опыта. Что если малец что-нибудь напутал и заколдовал тебя неправильно?
– Что ты, дедушка, об этом, пожалуйста, даже не волнуйся. Он очень могучий волшебник. Он закончил знаменитую школу волшебства Мерлин, у него чёрный диплом, и к тому же…
Дедушка заинтересованно приподнял бровь.
– Ой, – прошептала внучка, – кажется, я зря сказала тебе, как называется школа, которую он закончил.
– Школа волшебства Мерлин… Где-то я уже слышал об этой гангрене, – пробормотал генерал Еропкин и покосился на большой белый телефон устаревшего дизайна, стоявший на самом дальнем углу письменного стола.
«М-да, тут врачи не помогут, – подумал генерал. – Не врачам надо звонить, а… доктору».
Да-да. Доктору Савенкову.
Доктор юридических наук Севастьян Куприянович Савенков вот уже пятьдесят лет был лучшим другом Тимофея Еропкина. В середине прошлого века они учились в Тверском Суворовском училище, потом безусыми лейтенантами служили в танковых войсках, впервые нюхнули настоящего пороху в Корее. В начале восьмидесятых в судьбы старых друзей кровавым, нагноившимся шрамом врезались четыре афганских года. В 96-м году – уже в генеральских мундирах – Еропкин и Савенков двумя днями разминулись в Чечне. Потом доктор Савенков возглавил в Федеральной службе безопасности специальный отдел, изучающий методы тоталитарных сект и оккультных групп, угрожающих национальным интересам России.
Верное солдатское чутьё подсказывало генерал-полковнику Еропкину, что юный кудесник из школы Мерлина должен проходить аккурат по ведомству Куприяныча… Тимофей Петрович, раздумчиво шевеля усами, протянул руку к белому аппарату, и вдруг… как по волшебству аппарат зазвонил сам собой.
– Во как! – крякнул генерал. – Ну точно, Куприяныч звонит. Он всегда, когда нужен, сам появляется.
Хватая трубку, генерал Еропкин успел подумать: вот сейчас он скажет Куприянычу: «Прости Куприяныч, у меня дело срочное, не до шуток, едрёна-гангрена!» – и спросит про колледж Мерлина.
– Алло! – сказал он.
– Здорово! – затрещала трубка пулемётным голосом доктора Савенкова. – Прости, дорогой старик Самоварыч, дело срочное к тебе. Брат ты мой, прямо не до шуток. Большая трудность у нас возникла с одним колледжем иностранным, имени Мерлина, в Шотландии находится. Ты у нас всё-таки начальник училища, с заграничными школами контакты имеешь… Не слыхал про такой колледж?
Кажется, за всей этой суетой вокруг злополучного мальчика Лео я запамятовал предупредить читателя, что Тимофей Петрович Еропкин, будучи генерал-полковником в отставке, вот уже три года являлся, ни много ни мало, начальником Московского Суворовского училища, что расположено на севере русской столицы.
С недавних пор Суворовскому училищу приходилось поддерживать разного рода сотрудничество с зарубежными учебными заведениями. То делегация французских курсантов приедет, то американские кадеты в гости зазовут… За долгую свою жизнь генерал побывал и в Оксфорде, и в Сорбонне, и даже в Народном Университете Мадагаскара… Однако про Международную академию имени Мерлина прежде не слыхивал.
Тем не менее, уверенно и твёрдо генерал ответил:
– Приезжай, покалякаем про твой Мерлин.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?