Читать книгу "Система мира"

– Затем она – денежная система – пришла в ещё больший упадок, – продолжал Исаак.

– Позвольте напомнить, что я уехал лишь в середине тысяча шестьсот девяностых, когда в стране практически не осталось денег, и наша экономика превратилась в конфетти расписок.

– Теперь Англия купается в золоте. Наша денежная единица тверда, как адамант. Успехам нашей коммерции завидует весь мир, и даже Амстердам уступил нам первенство. Тщеславием с моей стороны было бы приписывать это только своим заслугам. Однако простая честность требует сказать, что такое не стало бы возможным, не знай каждый англичанин, что одну гинею можно смело обменять на другую. Что все гинеи одинаковы.

Внезапно всё, что Даниель знал о мистере Тредере, выстроилось в новую, неожиданную, но чрезвычайно связную картину: как будто груда щебня у него на глазах сложилась в мраморную статую.

– Позвольте догадку. Весовщик, – (Даниель едва не сказал: «мистер Тредер»), – это человек, который делает вид, будто, как всякий честный англичанин, верит в одинаковость гиней, однако тайно взвешивает каждую попавшую ему в руки монету на очень точных весах. Лёгкие и средние он возвращает в оборот. Тяжёлые – откладывает. Накопив, предположим, сотню таких, он получает достаточно металла, чтобы отчеканить сто и одну гинею. Он создал новую гинею из ничего.

Исаак сказал «да» медленным движением век.

– Конечно, то, что вы описали, лишь самая простая из их уловок. Те, кто её освоил, быстро переходят к более преступным махинациям.

Однако Даниеля, всё ещё переваривавшего новость, заклинило на самом простом.

– Такое возможно, – предположил он, – только если через руки этого человека, по роду его деятельности, проходит большое количество монет.

– Разумеется! Вот почему практика взвешивания столь распространена среди денежных поверенных. Я чеканю гинеи и отправляю их в оборот; эти люди распускают ткань, с таким трудом мною сотканную, – возвращают самые тяжёлые монеты в Лондон, где те неизменно оказываются в сундуках у самых гнусных изменников королевства!

Даниель вспомнил, как они проезжали мимо казнённых на Тайберне.

– То есть весовщики связаны с монетчиками.

– Как пряхи с ткачами, Даниель.

Мгновение Даниель молчал, припоминая всё, что знал о мистере Тредере.

– Вот почему я был потрясён – до глубины души, если желаете знать, – увидев, что вы путешествуете в обществе такого человека! – проговорил Исаак, и впрямь слегка дрожа от преизбытка чувств.

Даниель так привык к загадочному всеведению Исаака, что почти не удивился.

– На сей счёт, – сказал он, – у меня есть объяснения, которые, знай вы их, показались бы вам неимоверно скучными.

– Я озаботился навести справки и соглашусь, что в вашем временном знакомстве с упомянутым господином нет ничего недолжного, – отвечал Исаак. – Будь я склонен к мнительности, как Флемстид, я бы истолковал ваше продолжающееся с ним общение наихудшим возможным образом! Однако я вижу, что вы, не ведая истинной сущности этого человека, подпали под его обаяние, потому и предостерегаю вас сейчас в надежде, что вы сделаете самые серьёзные выводы.

Даниель чуть не расхохотался. Он не знал, какое утверждение смешнее: что Исаак не мнителен или что мистер Тредер наделён обаянием. Лучше сменить тему!

– Вы так и не ответили на мой вопрос, зачем он надкусил монету, если уже её взвесил.

– Есть способ обмануть проверку взвешиванием, – сказал Исаак.

– Невозможно! Нет ничего тяжелее золота!

– Я открыл, что есть золото тяжелее двадцатичетырёхкаратного.

Даниель на мгновение задумался.

– Абсурд.

– Ваш мозг как логический орган отвергает подобную мысль, – сказал Исаак, – поскольку чистое золото, по определению, соответствует двадцати четырём каратам. Чистое золото не может стать чище, а следовательно, не может быть тяжелее. Разумеется, мне это известно. Однако, говорю вам, я собственными руками взвешивал золото более тяжёлое, чем достоверно чистое.

В устах любого другого человека на земле – включая натурфилософов – фраза означала бы: «я напортачил со взвешиванием и получил неверный результат». В устах сэра Исаака Ньютона это была истина евклидовой непреложности.

– Мне вспомнилось открытие фосфора, – проговорил Даниель после некоторого раздумья. – Нового природного элемента с невиданными прежде свойствами. Может быть, есть и другие. Может быть, существует вещество, во многом сходное с золотом, однако обладающее большим удельным весом, и золото, о котором вы говорите, имело примесь этого вещества.

– Отдаю должное вашей изобретательности, – с лёгкой иронией проговорил Исаак, – но есть более простое объяснение. Да, золото, о котором я говорю, содержит примесь: флюидную субстанцию, заполняющую промежутки между его атомами и придающую металлу больший удельный вес. Я полагаю, что субстанция эта – не что иное, как…

– Философская ртуть! – Слова сорвались с языка под влиянием искреннего чувства, отразились от тёмных дубовых стен и, вернувшись через уши, заставили Даниеля вздрогнуть от собственного идиотизма. – Вы считаете, что это философская ртуть, – поправился он.

– Тонкая материя, – проговорил Исаак без тени волнения, но с суровой торжественностью Радаманта. – Цель алхимиков с тех самых пор, как тысячи лет назад царь Соломон увёз знание на Восток.

– Вы искали следы философской ртути, сколько я вас знаю, – напомнил Даниель, – и ещё каких-то двадцать лет назад все ваши поиски были безуспешны. Что изменилось?

– По вашему совету я принял руководство Монетным двором. Я начал Великую Перечеканку, которая извлекла на свет Божий огромное количество золота.

– И установили такое соотношение золота к серебру, при котором цена первого оказалась сильно завышена, – подхватил Даниель, – чем, как все знают, практически изгнали из Англии серебро и привлекли в неё золото из всех уголков мира, куда протянула свои щупальца коммерция.

Исаак не снизошёл до ответа.

– До того, как двадцать лет назад вы… – тут Даниель чуть не сказал: «впали в помрачение рассудка», но вовремя поправился: – …сменили род занятий, вы работали с небольшими образцами золота, приобретёнными в Англии. Назначение на пост директора Монетного двора вкупе с вашей политикой в этой должности сделало Тауэр узким горлышком, через которое течёт всё золото мира. Вы можете сколько душе угодно запускать руку в этот поток, исследовать золото из самых разных стран. Я угадал?

Исаак кивнул, и в облике его проступила какая-то плутоватость, словно у шкодливого старика.

– Все алхимики со времён Гермеса Трисмегиста считали, что золото Соломона утрачено навсегда, и пытались заново открыть утерянное искусство путём кропотливых опытов и эзотерических изысканий. На этой стезе я потерпел неудачу перед тем, что вы стыдливо назвали «сменой рода занятий». Однако, выздоравливая, я посетил Монетный двор, побеседовал с моими предшественниками и понял, что старые убеждения эзотерического братства больше не верны. Даже если Соломон отправился на самые далёкие острова Востока, что ж, коммерция проникла и туда, и в области ещё более отдалённые. Испанцы и португальцы в поисках золота и серебра не обошли вниманием ни один самый затерянный уголок мира. Соломон, где бы он ни обосновался, должен был оставить следы в виде Соломонова золота, то есть золота, полученного алхимически и содержащего философскую ртуть. За тысячелетия, прошедшие с исчезновения его царства, золото несомненно много раз переходило от одного невежды к другому. Его возили по морю, перековывали на погребальные маски, прятали в потайных сокровищницах, находили, похищали, использовали в украшениях, перечеканивали на монету разных государств. И всё это время оно сохраняло следы философской ртути – печать своего рождения. И я понял, как его найти. Не выискивать в древних трактатах крупицы алхимических знаний, не снаряжать экспедиции на край света. Достаточно усесться, словно пауку, в центре мировой коммерческой паутины и сделать так, чтобы золото текло ко мне, как всякая материальная точка в Солнечной системе естественно падает на Солнце. Если проверять весь металл, поступающий на Монетный двор для перечеканки на гинеи, то со временем я, возможно, отыщу следы Соломонова золота.

– И теперь вы говорите, что сумели его найти, – сказал Даниель, не желая пока вступать в спор. – Когда это случилось?

– За первые несколько лет я не обнаружил ничего. Ни намёка. Я отчаялся когда-нибудь его отыскать, – признался Исаак. – Потом во время передышки в войне, году в тысяча семьсот первом, я нашёл золото, более тяжёлое, чем двадцатичетырёхкаратное. Не могу описать словами свои тогдашние чувства! Это был всего лишь кусочек золотой фольги, изъятый в мастерской монетчика при обыске, совершённом по моему приказу курьерами королевы. Самого монетчика убили при задержании – вообразите мою досаду! Ещё через несколько лет мне попалась поддельная гинея, более тяжёлая, чем положено. Со временем я выследил изготовившего её монетчика. На допросе он показал, что по большей части приобретал золото из обычных источников, но не так давно купил через посредника некоторое количество металла в кованых листах толщиною примерно в восьмую часть дюйма. Шесть месяцев спустя я говорил с другим монетчиком, и тот вспомнил, что видел крупный кусок такого золота. Он сказал, что металл был с одной стороны расчерчен царапинами, с другой – испачкан смолой.

– Смолой!

– Да. Однако сам я не видел ни одного образца и нахожу лишь свидетельства в монетах – поддельных гинеях такого качества, что сам иногда принимаю их за подлинные!

– Получается, что хозяин золота где-то хранит его в виде золотых листов, испачканных смолой, и время от времени продаёт монетчику…

– Не просто монетчику, а Монетчику с большой буквы. Джеку-Монетчику. Моей Немезиде и человеку, на которого я охочусь последние двадцать лет.

– Занятный, должно быть, малый этот Джек, – проговорил Даниель, – и я надеюсь, что вы расскажете о нём больше. А пока, правильно ли я понял, что он держит золотые листы в запасе и время от времени чеканит из них монеты?

– Будь у него запас, он перечеканил бы всё до последней унции так быстро, как только могут работать его подручные. Нет, я полагаю, что Джек знаком с хозяином золота, который по мере надобности в деньгах передаёт ему отдельные листы.

– Есть ли у вас догадки касательно того, кто хозяин?

– Ответ подсказывают царапины и смола. Это золото с корабля.

– Корабли и впрямь смолят, но в остальном я бессилен проследить ход вашей мысли.

– Вам недостаёт следующего звена: у матросов и офицеров французского военного флота есть легенда…

– Ах, вообще-то я её слышал! – воскликнул Даниель. – Просто не увидел связь. Вы о легендарном корабле, корпус которого обшит золотом.

– Да.

– И, как я понимаю, не считаете это легендой.

– Я изучил вопрос, – торжественно проговорил Исаак, – и теперь могу проследить историю Соломонова золота от страниц Библии, через века, до корпуса этого корабля и образцов, которые анализировал в лаборатории лондонского Тауэра.

– Расскажите же мне её!

– Рассказывать, собственно, не о чем. Острова царя Соломона расположены в Тихом океане. Здесь золото и лежало, не потревоженное человеческой рукой, примерно до той поры, когда затикали Гюйгенсовы часы, а мы с вами вступили в пору отрочества. Испанский флот, унесённый тайфуном далеко от торгового пути из Акапулько в Манилу, бросил якоря у Соломоновых островов. Моряки запаслись водой, провизией, а также песком, чтобы обложить печи на камбузах для защиты от пожара. По пути в Новую Испанию жар печей выплавил из песка золото либо что-то на него похожее; при разгрузке в Акапулько обнаружили небольшие слитки удивительной чистоты. Вице-король Новой Испании, тогда как раз начинавший своё двадцатипятилетнее правление, немедленно отрядил на Соломоновы острова корабли, чтобы добыть ещё такого золота. Все эти годы оно лежало в его сокровищнице в Мехико. Перед возвращением на родину вице-король велел погрузить Соломоново золото на свой личный бриг, который отплыл вместе с испанским флотом и благополучно добрался до Кадиса. Однако затем маленький бриг был по недомыслию отправлен без сопровождения в Бонанцу, к вилле, где вице-король намеревался безбедно жить до конца дней. До того, как золото успели разгрузить, на бриг напали пираты, переодетые турками, под предводительством гнусного злодея, известного как Джек Куцый Хер, Король бродяг или, у французов, L’Emmerdeur. Золото было похищено; долгим путём разбойники добрались вместе с ним до Индии, где почти всё оно попало в руки языческой царицы пиратов, чёрной, как сажа, и не имеющей понятия об истинной ценности своей добычи. На тамошних берегах Джек и его сообщники выстроили пиратский корабль. У неких голландских корабелов они позаимствовали мысль – отнюдь не ложную, ибо даже стоящие часы дважды в день показывают правильное время, – что, если корпус до ватерлинии обшить гладкими металлическими листами, он не будет обрастать ракушками и разрушаться древоточцами.

– Мысль вполне разумная, – заметил Даниель.

– Разумная, но самым чудным образом воплощённая! Ибо в своём расточительном тщеславии Джек велел обшить корабль золотом!

– Итак, рассказ французских моряков не фантастичен, – подытожил Даниель.

– Я бы сказал иначе: правдив при всей своей фантастичности! – отвечал Исаак.

– Знаете ли вы, где сейчас этот корабль? – спросил Даниель, пытаясь не выдать нервозности; он-то знал.

– Считается, что его назвали «Минервой». Неизвестно, правдивы ли эти сведения, и, даже если правдивы, проку от них мало: сотни кораблей носят такое имя. Однако я подозреваю, что он по-прежнему бороздит моря и время от времени заходит в Лондон, где между Джеком-Монетчиком и владельцами корабля происходит некий обмен. Золотые листы извлекают из трюма – поскольку, без всяких сомнений, их сняли и заменили медными много лет назад, наверное, где-нибудь в Карибской бухте – и передают Джеку, а тот чеканит из них превосходнейшие гинеи, которыми отравляет денежную систему её величества. Вот и весь рассказ о золоте Соломона, Даниель. Я надеялся, что вы найдёте его занятным. Почему у вас такой рассеянный вид?

– Меня удивило, что цель всей вашей жизни в руках у человека, которого вы назвали своей Немезидой.

– Моей Немезидой в том, что касается Монетного двора. В прочих областях у меня иные недруги, – напомнил Исаак.

– Это несущественно. Почему золото царя Соломона хранится не в Севилье, не в Ватикане, не в Запретном Городе Пекина? Почему оно во власти Джека-Монетчика – того самого, которого вы более всего хотели бы видеть на Тайбернском эшафоте?

– Потому что оно тяжелее обычного и тем ценно для фальшивомонетчика.

– Оно куда ценней для алхимика. Как по-вашему, известно ли это Джеку, и знает ли он, что вы, Исаак, алхимик?

– Он обычный проходимец.

– Скорее, весьма необычный, судя по тому, что вы рассказали.

– Уверяю вас, что он ничего не смыслит в алхимии.

– Я тоже. Тем не менее я понимаю, что вы хотите получить это золото!

– Какая разница? Ему известно, что я стремлюсь найти его и покарать, – довольно и того.

– Исаак, у вас есть обыкновение недооценивать ум всех тех, кто не вы. Возможно, Джек рассчитывает с помощью Соломонова золота заманить вас.

– Если мышь хочет заманить льва – что с того?

– Смотря куда она хочет его заманить. Что, если в ловчую яму с острыми кольями на дне?

– Не думаю, что ваша аналогия применима, хоть и благодарен вам за заботу. Давайте мы покончим со скучными разговорами о Джеке, покончив с Джеком!

– Вы сказали «мы»?

– Да! Поскольку здесь всего два человека, разумеется, я имею в виду вас и меня. Как мы делили комнату и трудились вместе на заре жизни, так будем действовать и сейчас, на её закате.

– Чем я могу помочь в задержании Джека-Монетчика?

– Вы прибыли из Америки с таинственной целью, проехали через Англию в обществе известного весовщика и, по слухам, предаётесь неким оккультным занятиям в Клеркенуэллском склепе.

– Отнюдь нет, разве что считать застройку областью чёрной магии.

– Если теперь вы представитесь лондонскому преступному миру в качестве весовщика, владеющего золотом из Америки…

– Я не имею желания представляться лондонскому преступному миру ни в каком качестве!

– Но если бы представились, вы могли бы установить связь с осведомителями Джека и воровским подпольем…

– Второй раз за сегодня я слышу слово «подполье» в таком смысле. Мне всегда казалось, что это род погреба.

– Оно и больше, и куда опаснее, – заметил Исаак.

– Я не намерен иметь с ним ничего общего.

– Если вы сегодня слышали это слово, то, надо понимать, уже сошлись с его представителями, – проговорил Исаак насмешливо, – что ничуть меня не удивляет, учитывая ваши последние знакомства.

Даниель молчал. Он не мог сказать Исааку, что беседует с людьми, упоминающими воровское подполье, – такими, как Питер Хокстон, – единственно из желания разыскать пропавшее наследие Гука.

Исаак решил, что ему просто нечем крыть. Будь у Даниеля время, он бы как-нибудь вышел из положения. Однако в дверь постучали. Чуть раньше хлопнула входная дверь: видимо, принесли записку, и слуга пришёл её передать, оборвав разговор в самый неудачный для Даниеля момент. А может, слуга караулил под дверью, чтобы постучать по некоему тайному сигналу Исаака: «Ловушка сработала, скорее прерви нас, иначе он вывернется!»

– Войдите! – сказал Исаак.

Вошёл слуга, тот самый, что провожал Даниеля в кабинет. В руках у него был лист дорогой бумаги с несколькими строками, написанными небрежной рукой знатной особы. Пока Исаак их расшифровывал и обменивался со слугой тихими невразумительными замечаниями, Даниель смог наконец мысленно подытожить разговор начиная со своих слов про гинею.

Чего он ждал? В лучшем случае холодности. Худший вариант рисовался так: Исаак, прознав, что он разыскивает наследие Гука и выполняет поручения Лейбница, вырвет ему сердце из груди, словно ацтекский жрец. Долгую дружескую беседу – если бы некий оракул предрёк её заранее – Даниель бы расценил как триумф. Что ж, возможно, это и впрямь триумф – только не его, а Ньютона. Вне зависимости от того, знает ли сэр Исаак о верности доктора Уотерхауза Гуку и Лейбницу, он решил держать бывшего приятеля под рукой и по мере надобности употреблять в дело.

– Мы так и не коснулись притязаний барона фон Лейбница на создание анализа бесконечно малых, – проговорил Исаак свойским тоном, плохо вязавшимся с его образом, – а мне уже пора уходить.

– Я безмерно признателен, что вы уделили мне столько своего времени, – ответил Даниель, стараясь, чтобы фраза не прозвучала иронически.

– Это мне следует вас благодарить, и, уверяю, предстоящая встреча не будет и вполовину столь приятной! Будь Монетный двор исключительно храмом натурфилософии, заведовать им было бы чистое наслаждение. Увы, мне приходится тратить много часов на дела политического свойства, – последние слова Исаак произнёс, поднимаясь из-за стола.

– Так сегодня виги или тори? – Даниель тоже встал. Всё сказанное дальше не имело никакого значения: с тем же успехом они могли обмениваться светскими любезностями на ирокезском.

– Немцы, – отвечал Исаак, пропуская гостя вперёд; видимо, Катерина Бартон или кто-то ещё научили его манерам.

– Немцы и так скоро будут тут заправлять, зачем они докучают вам сейчас?

За дверью кабинета они помедлили, чтобы Исаак сменил шлафрок на поданный слугою камзол.

– Они докучают не мне, а другим людям, более высокопоставленным, со всеми вытекающими последствиями. Я бы предложил вас куда-нибудь подвезти, но вы со мной не поместитесь. Приказать, чтобы вам вызвали экипаж?

– Благодарю, я прогуляюсь пешком, – ответил Даниель.

Они вышли в переднюю, где оказалось очень тесно. Между двумя дюжими молодцами, от которых разило улицей, стоял чёрный вертикальный ящик; за открытой дверцей виднелось алое кожаное сиденье. Исаак залез внутрь и уселся, расправив полы камзола. Слуга застыл рядом, ожидая знака, чтобы захлопнуть дверцу.

– Вы сообщите о своём ответе на мои предложения, – предрёк Исаак. – И не забудьте, что нам надо как-нибудь побеседовать об анализе бесконечно малых.

– Не было дня, чтобы я о нём не думал, – отвечал Даниель.

Дверца захлопнулась. Из ящика чётко донёсся голос Исаака: «Боже, храни королеву», напомнив Даниелю, что их разделяет лишь чёрная материя, через которую Ньютон всё видит и слышит, оставаясь незримым для внешнего мира.

– Боже, храни королеву, – отозвался Даниель и вслед за портшезом вышел на Сент-Мартинс-стрит.

Исаака быстро понесли на юг, в сторону Сент-Джеймсского дворца, Вестминстера и всего государственно значимого. Даниелю неловко было идти рядом с портшезом, поэтому он двинулся в противоположную сторону.

Пройдя через ворота в начале улицы, он оказался на широком открытом пространстве, называемом Лестер-филдс. С трёх сторон квадрат окаймляли новые дома, какие начали строить после Пожара, но в северной части, то есть прямо перед Даниелем на расстоянии полёта стрелы, высился уцелевший тюдоровский ансамбль: краснокирпичные и фахверковые здания, вместе называемые Лестер-хауз. Прежде, когда в Лондоне было не так много мест, достойных особ королевской крови, здесь проживали различные Тюдоры и Стюарты. Елизавета Стюарт занимала этот дворец до того, как отправиться в Европу, стать Зимней королевой и дать жизнь множеству детей, в том числе Софии. Нынешние монархи не питали к дому сентиментальных чувств, а новое строительство изменило представления о роскоши и великолепии; на фоне современных зданий Лестер-хауз представлялся обычной деревенской усадьбой.

Выйдя на Лестер-сквер, Даниель взглянул в ту сторону, пытаясь сориентироваться, словно моряк, высматривающий на небосводе старые знакомые звёзды. Перед дворцом стояло множество лошадей и телег. У Даниеля ёкнуло сердце: ему подумалось, что Лестер-хауз собрались сносить. Он зашагал по траве, распугивая овец и кур, и вскорости понял, что телеги не такие, на которых вывозят битый кирпич, а куда более приличные, для дорожной клади. Здесь же был и экипаж, запряжённый четвёркой вороных. Из него как раз вылезла дама и пошла в сторону Лестер-хауза, а слуги, выстроившись в два ряда, её приветствовали. Даниель видел только, что дама миниатюрная и хорошо сложена. Голову скрывал огромный шёлковый шарф поверх шляпы или парика. При своём слабом зрении Даниель не мог с такого расстояния различить губы, глаза, носы слуг, однако по тому, как слуги поворачивались к идущей даме, чувствовал, что все улыбаются, и понимал: хозяйку в доме любят.

Там, где два ряда слуг сходились перед парадным входом особняка, стоял человек, явно не принадлежащий к челяди; он был одет как джентльмен. Однако в его облике сквозило нечто необычное; Даниель не мог понять что, пока человек не склонился в низком поклоне, чтобы приложиться даме к руке. Он был совершенно чёрный. Дама взяла чернокожего под руку, и тот повёл её в Лестер-хауз, а слуги бросились разгружать багаж или занялись какими-то другим делами.

Поскольку смотреть больше было не на что, Даниель повернулся и побрёл к краю сквера. И, как оказалось, не он один. Бродяги, мелочные торговцы, гуляющие джентльмены и мальчишки-чистильщики расходились по окрестным улицам, а в новых домах по периметру Лестер-сквер на окнах задёргивали занавеси.

Лестер-хауз

Десять секунд спустя

Элиза и Даппа в Лестер-хаузе

ОНА ВЗЛЕТЕЛА по крутой деревянной лестнице чуть ли не бегом, не переставая говорить, так что ему, чтобы расслышать, пришлось поспевать следом, и лишь на мгновение замедлила шаг перед рассохшейся деревянной дверью. Прежде чем Даппа успел выговорить: «Позвольте мне», она толкнула створку плечом и скрылась в гулком пространстве по другую сторону, оставив дверь содрогаться на петлях.

Последние несколько ступеней Даппа преодолевал с опаской. Его ноги отвыкли от опоры, которая не кренится поминутно с боку на бок и с носа на корму. Избежав стольких смертей, обидно было бы сломать шею на старой лестнице в английском особняке.

Теперь они были в равнобедренном треугольнике, образованном скатами крыши и шатким дощатым полом. В доме обычных размеров, но тех же пропорций места на таком чердаке хватило бы разве что голубям, здесь же можно было отплясывать контрданс.

Даппа пожалел, что с ним нет моряков – вот бы они посмеялись! У людей, которые долго живут на суше, развиваются нелепейшие привычки. Они забывают, что всё в Божьем мире движется, и думают, будто можно притащить вещь, например шкаф, в некое помещение, например в эту комнату, накрыть холстиной и оставить, не принайтовив, а через двадцать лет обнаружить на прежнем месте.

Дальше некоторые совершенно распоясываются. Такие комнаты – памятники, которые они воздвигли себе. Накрытая холстом мебель, упакованные картины, стопки книг наползали друг на друга, как ледяные торосы в бухте. Пауки потрудились: целая команда усердных маленьких такелажников день и ночь скрепляла и обвязывала это непотребство. Элиза разрушала их работу, уверенно лавируя к дальнему концу комнаты. За платьем тянулся прозрачный паутинный шлейф, кильватер отмечали пыльные завихрения. Она так напряженно просчитывала путь, что даже забыла говорить.

Через каждые несколько ярдов были прорублены небольшие мансардные окна, и в льющемся из них свете Даппа отлично видел, сколькими способами может замарать камзол, если последует за хозяйкой. Забыв, что дом точно не накренится под ногами, он рассеянно ухватился за поперечную балку между стропилами. Небольшая лавина светло-серого помёта летучих мышей скатилась по рукаву и обрела единение с дорогим чёрным сукном.

– Хорошо, что моя голова и раньше была седа. – Даппа сам изумился, как громко прозвучал в полной тишине его голос.

– Простите?

– Не обращайте внимания, я просто ворчу себе под нос.

– Ничего страшного, – отозвалась Элиза. – Только не забывайте, что в присутствии посторонних – особенно родовитых особ…

– Вы – моя знатная патронесса, – подхватил Даппа, – а я писака, измазанный в чернилах с головы до ног и потому чёрный везде, за исключением ступней, которые я стаптываю, собирая невольничьи рассказы.

– И ладони руки, которой сжимаете перо. Я узнаю фразы из вашей апологии к новой книге, – ответила она, удостаивая его лёгкой улыбки.

– Так вы её прочли!

– Ну разумеется! Как же иначе?

– Я боялся, что вас утомили невольничьи рассказы с их пугающим однообразием. «Меня захватили воины из соседней деревни… продали племени, живущему за рекой… пригнали к большой воде, заклеймили, погрузили на корабль, вытащили с него полумёртвым, и теперь я рублю сахарный тростник».

– Все человеческие истории в какой-то мере одинаковы, если сжать их до такой степени. И всё же люди влюбляются.

– Что?!

– Влюбляются, Даппа. В конкретного мужчину или конкретную женщину и ни в кого иного. Либо женщина любит своего ребёнка, как бы ни походил он на других детей.

– Вы говорите, что возникает связь между людскими душами, несмотря на одинаковость…

– Нет никакой одинаковости. Если бы вы смотрели на мир с высоты, как альбатрос, люди внизу казались бы вам одинаковыми. Мы не альбатросы, мы видим мир с уровня земли, своими собственными глазами, каждый в своей собственной системе координат, которая меняется в зависимости от нашего положения. Пресловутая одинаковость – химера, призрак, который мучает вас, когда вы ночами ворочаетесь в гамаке.

– По правде сказать, у меня своя каюта, и теперь я ворочаюсь в койке.

Элиза не ответила. Некоторое время назад она достигла дальней стены и теперь, говоря, смотрела на Лестер-филдс через круглое окошко в фасаде. На корабле это означало бы, что она следит за погодой. Но что можно высматривать здесь?

– Нужно, чтобы читатель в одном из ваших повествований нашёл родственную душу, – рассеянно продолжала Элиза, – и тогда он поймёт, как отвратительно рабство.

– Что, если печатать их по отдельности, в виде памфлетов?

– Листки дешевле, их можно расклеивать на стенах и тому подобное.

– Ах, как вы меня опережаете.

– Распространение – моя забота, ваша – сбор.

– Почему вы смотрите в окно? Боитесь любопытства соглядатаев?

– Когда герцогиня сходит с корабля в лондонской гавани и едет через город в сопровождении целого поезда карет, она, естественно, возбуждает любопытство, – спокойно ответила Элиза. – Я составляю реестр тех, кто на меня заглядывается.

– Увидели кого-нибудь знакомого?

– Вот старый пуританин, которого я вроде бы знаю… несколько гадких тори… и чересчур много соседей, теребящих занавески. – Она отвернулась от окна и совершенно другим тоном спросила: – Что-нибудь стоящее из Бостона?

– Там всё больше ангольцы, а я несколько подзабыл их язык. Гавкеры в Массачусетсе действуют в последнее время более решительно – раздают памфлеты на улицах…

Как раз когда Даппа думал, будто сообщает ценные сведения, Элиза нетерпеливо отвернулась к окну. Ну разумеется, ей прекрасно известно, что делают гавкеры в Массачусетсе.

– Соответственно и рабовладельцы там бдительнее, чем, например, в Бразилии. Увидев, что их невольники разговаривают с подозрительно хорошо одетым арапом…

– Вы не собрали в Бостоне ничего полезного, – оборвала она.

– Я слишком пространен, ваша милость?

– Я слишком много сокращаю? – Элиза отвернулась от окна и снова смотрела на собеседника.

– Это помещение – опрокинутый трюм, – понял вдруг Даппа. – Если перевернуть «Минерву» так, чтобы мачты указывали к центру Земли, то её киль смотрел бы в небо, как коньковый брус у нас над головой, а доски корпуса образовали бы крышу.

– И там по-прежнему бы много всего хранилось, как и в мансарде.

– Это так называется?

– В них живут голодные литераторы.

– Вы предлагаете мне жильё или грозите уморить меня голодом?

– Смотря что вы привезёте из следующего рейса.

Она подошла и с улыбкой взяла его под руку.

– Куда теперь?

– Снова в Бостон.

Отсюда им была видна лестница. Слуги, столпившиеся внизу, могли слышать их разговор.

– А ваша милость? – громко спросил Даппа.

– Вы спрашиваете, куда собираюсь я?

– Да, миледи. Вы ведь только что из Ганновера?

– Из Антверпена, – прошептала она. – Теперь я здесь… как бы вы сказали, в долгом плавании.

Они спустились по лестнице, что было бы куда проще, если бы домашние и слуги герцогини не ринулись предлагать помощь. Чуткое к языкам ухо Даппы уловило немецкую речь: две молодые дамы говорили между собой. Они были одеты как простые дворянки, но держались, на взгляд Даппы, как титулованные особы.

ДАППА ВПЕРВЫЕ ВСТРЕТИЛСЯ с Элизой лет двадцать назад. У него были все основания её ненавидеть. Они с Джеком, ван Крюйком и Врежем Исфахняном отплыли из Веракруса на корабле, нагруженном золотом, направляясь в Лондон или Амстердам, а к Йглму свернули только из-за Джековой страсти к этой женщине. Письмо, которым их туда заманили, оказалось подложным – его изготовил иезуит отец Эдуард де Жекс. «Минерва» попала в ловушку, расставленную французами. Джека постигло своего рода возмездие. Даппу, ван Крюйка и команду отпустили вместе с кораблём, но лишь после того, как французы забрали из трюма «Минервы» всё золото. У них остались лишь золотые листы, которыми при постройке обшили корпус ниже ватерлинии. И ещё сама «Минерва» – их дом и хлеб. Другими словами, они были обречены провести остаток дней в опасных трудах и скитаниях. Ван Крюйка это устраивало в полной мере. Даппу – куда меньше.