Текст книги "Фавориты Екатерины Великой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/favority-ekateriny-velikoy-182745.jpg)
Автор книги: Нина Соротокина
Жанр: История, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Станислав Понятовский
В июне 1755 года на смену английскому послу Гюю Диккенсу в Петербург приехал Генбюри Вильямс, служивший прежде при польско-саксонском дворе. Англия рассчитывала в случае ее разрыва с Францией на содействие русской армии, для чего надобно было обновить договор с Россией, подписанный еще в 1742 году.
На этом периоде жизни Екатерины надо остановиться подробнее, потому что он сыграл очень важную роль в ее судьбе. Великая княгиня выполнила свою главную задачу – дала России наследника. После этого она отошла на второй план, надзор за ней и великим князем был снят. Великая княгиня все равно была стеснена в своих поступках, но это была уже дань этикету, а не полицейская слежка. Елизавета старела, болела, а Екатерина постепенно набирала силу. Так возник молодой двор, явление уникальное, он существовал параллельно двору императрицы шесть лет и был для Екатерины трамплином в будущее.
Английский посол ничего не добился от Елизаветы, политика ее интересовала постольку-поскольку, у Бестужева были свои виды. Вот тогда-то Вильямс и обратил внимание на молодой двор и главную персону этого двора – Екатерину. Дипломат знал во всех подробностях увлечения Екатерины и Чернышевым, и Сергеем Салтыковым и решил использовать эту слабость великой княгини в своих целях.
В свите Вильямса находился молодой польский граф Станислав Понятовский. Звание его – «кавалер посольства» – не предполагало какой-либо политической работы. Задача «кавалеров» была придать значимость и блеск английскому посольству. С последней задачей Понятовский справился отлично. Он был хорош собой, в свои 22 года успел попутешествовать и посмотреть мир, светскую выучку он проходил в Париже, он был хорошо по тому времени образован, при этом изящен, доброжелателен и скромен. Романтический герой, иными словами. Отец его начал карьеру в армии, примкнул к Карлу XII и воевал против Петра. Но все скоро кончилось с Полтавской битвой. Дальнейшая карьера отца Понятовского была успешной, он получил чин генерала, со временем стал старостой Кракова и очень выгодно женился. Взяв жену из рода Чарторыйских, он сразу попал в число наиболее уважаемых семей Польши. Михайла Чарторыйский был канцлером Речи Посполитой.
Ах, что бы делали многочисленные бытописатели Екатерины, не веди она дневников и не напиши в свое время «Записок»! Из них мы знаем, что впервые Екатерина увидела молодого человека на балу в Ораниенбауме, где праздновали Петров день. Туда же были приглашены иностранные послы. Как известно, многие политические вопросы у нас решаются в бане, так в XVIII веке для этих целей использовали балы и маскарады.
За ужином соседом Екатерины был Вильямс. Английский посланник был умен, остроумен и образован, в лице молодой великой княгини он нашел великолепную собеседницу. Граф Понятовский не принимал участия в разговоре, он танцевал, и делал это отлично, чем и привлек внимание Екатерины.
Глядя, как легко он скользит в менуэте, она посетовала: трудно-де представить, что отец такого милого молодого человека принес столько зла России и Петру I. Вильямс деликатно заметил, что это было очень давно, а молодой человек заслуживает ее внимания. Чарторыйские составляют в Польше русскую партию, и дядя Станислава Понятовского поручил ему своего племянника, чтобы он, Вильямс, воспитал его в лучших чувствах к России и сделал из него дипломата. Екатерина: «Я ответила ему, что вообще считаю Россию для иностранцев пробным камнем их достоинств и что тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе. Это замечание я всегда считала безошибочным, ибо нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что естественно всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца». Едкое замечание в устах будущей императрицы.
На балу в честь Петрова дня Понятовский заметил внимание великой княгини. Не знаю, влюбился ли он с первого взгляда, но очень скоро молодой человек сосредоточил на Екатерине все свои помыслы. Понятовский тоже оставил «Записки». В них он охарактеризовал Екатерину в очень пылких выражениях: «Ей было двадцать пять лет; она только что оправилась от своих первых родов и была в той поре красоты, которая называется расцветом каждой женщины, наделенной ею. Брюнетка, она была ослепительной белизны; брови у нее были черные и очень длинные; нос греческий, удивительной красоты руки и ноги, тонкая талия, рост скорей высокий, походка чрезвычайно легкая и в то же время благородная, приятный тембр голоса и смех такой же веселый, как и характер, позволявший ей с одинаковой легкостью переходить от самых шаловливых игр к таблице цифр, не пугавших ее своим содержанием».
Он ехал в Россию, приказав себе быть предельно осторожным. У всех еще живы были в памяти ужасы времен императрицы Анны Иоанновны: любовников царской семьи примерно наказывали. В Петербурге слух о Салтыкове достиг его ушей. Как знать, может быть, Екатерина до конца дней будет верна своему возлюбленному. Трудно, господа, очень трудно решиться на первый шаг! Позднее он напишет: «Сперва строгое воспитание оградило меня от беспутного знакомства. Потом честолюбие побуждало меня проникнуться и держаться в так называемом высшем обществе в особенности в Париже; честолюбие ограждало меня в путешествиях и странное стечение обстоятельств всегда мешало мне в моих попытках вступить в связь за границей. У себя на родине и даже в самой России и, казалось, сохраняло меня умышленно цельным для той, которая с той поры располагала моей судьбой». Он был влюблен, но очень трусил. Но Вильямс слегка подтолкнул его, и первый шаг был сделан.
А Екатерина была открыта для новой любви. Салтыков все еще находился за границей. Тамошняя публика отзывалась о его поведении очень неодобрительно. Он вел себя нескромно и в Стокгольме, и в Дрездене. Где бы он ни бывал, он не пропускал ни одной юбки. Салтыкова надо было вычеркнуть из жизни.
Помните две кандидатуры, цинично названные Чоглаковой: Сергей Салтыков и Лев Нарышкин? Теперь подле Екатерины находился второй. Он никогда не был ее любовником, его назначение – быть шутом и развлекать великую княгиню. Екатерина пишет, что в это время очень сблизилась с Анной Никитичной Нарышкиной. Лев был ее деверем, то есть мужниным братом, еще были сестры, беспечные и молодые. В компанию вовлекли Екетерину, в театре и на балах молодежь весело проводила время. Случилось, что Лев Нарышкин заболел горячкой, болел он трудно и каждый день писал Екатерине письма. В них он дурачился, просил сочувствия, а еще варенья и прочих лакомств. Потом вдруг стиль писем изменился, они стали более серьезными и сдержанными. Екатерина поняла, что под именем Льва ей пишет кто-то другой. Впоследствии выяснилось, что тайным корреспондентом был Станислав Понятовский.
Наступила осень, пора очарования, и влюбленный кавалер решил написать великой княгине от своего имени. Посыльным был Нарышкин, он же принес ответ. «Я забыл, что есть Сибирь», – сознается Понятовский в своих «Записках». Он жил, предвкушая встречу, и она состоялась, Лев Нарышкин этому поспособствовал. Екатерина очень подробно описывает эту встречу, вернее, подготовку к ней. Попасть в комнаты Екатерина во дворце можно было только пройдя покои великого князя. Это не составляло труда, но, чтобы встретиться с самой Екатериной, балагур Лев взял себе в привычку мяукать под ее дверью: мол, впустите! Екатерина точно отметила это вечер в дневнике – 17 декабря. Нарышкин, как обычно, мяукал, его впустили. Озорно блеснув оком, он сказал, что сестра его прихворнула и ее надо навестить.
«– Я охотно бы это сделала, но вы знаете, что я не могу выходить без позволения и что мне никогда не разрешат пойти к ней.
– Я сведу вас туда.
– Вы в своем уме? Как можно идти с вами? Вас посадят в крепость, а мне за это Бог знает какие будут истории.
– Никто этого не узнает. Мы примем свои меры».
Нарышкин и предложил план, по которому Екатерина должна будет переодеться в мужское платье. Великий князь Петр давно спал отдельно от жены, кроме того, после ужина он всегда пьян, а потому ничего не заметит.
«Это предприятия стало меня соблазнять. Я всегда была одна в своей комнате, со своими книгами, без всякого общества». Словом, она решилась. Как только Владиславова (наперсница и цербер) пошла спать, Екатерина оделась в мужской костюм. Они прошли через покои великого князя, через маленькую переднюю вышли на улицу и сели в карету, «смеясь, как сумасшедшие над нашей проделкой». В доме Нарышкиных они нашли веселую компанию, с ними Понятовского. «Лев представил меня как своего друга, которого просил принять ласково. И вечер прошел в самом сумасшедшем веселье, какое только можно себе вообразить».
На следующий день Лев предложил ответный визит. Тем же путем через маленькую переднюю он провел всю компанию в покои великой княгини. Молодежь получала огромное удовольствие от своих проделок, тем более что они ни разу не были пойманы. Один раз во время визита Нарышкина и Понятовского великому князю вздумалось навестить жену. Лев тут же увлек своего приятеля в спальню Екатерины и поднес палец к губам – молчи! Понятовский был вне себя от восторга – он проник в святую святых обожаемой. И на этот раз все обошлось.
Молодая компания встречалась тайком два-три раза в неделю. Место встречи «обговаривалось» в театре. Женщины сидели в ложах, мужчины в креслах, но азбука взглядов и жестов действовала безотказно. Летом двор уезжал за город, но это не помешало влюбленным видеться. Однажды Понятовский признался Бестужеву, что пять раз был в Ораниенбауме, где жила Екатерина. Канцлер не преминул сообщить об этом Вильямсу, добавив: «Ваш кавалер чертовски смел!» Понятовскому было море по колено.
Но тесной дружбе и любви Екатерины и молодого поляка должен был прийти конец. В Европе назревала война: с одной стороны Россия и Австрия, с другой – Пруссия, к которой должна была примкнуть Англия. Кроме того, Понятовского ждали в Польше. Родители и родственники требовали, чтобы он выступил на предстоящем сейме. Молодому человеку пора было делать настоящую карьеру. Нельзя вечно ходить в посольских кавалерах! Его ждал отъезд.
Понятовский приехал в Ораниенбаум проститься с великокняжеской четой. Его сопровождал шведский граф Горн, которому тоже предстояло уехать на родину, а также вездесущий Лев Нарышкин с невесткой. Гостей приняли очень радушно и уговорили задержаться на два дня. Великому князю вскоре наскучила их компания, у него женился егерь, предстояло веселое пиршество, и посему он целиком предоставил жене заниматься Понятовским и Горном.
Здесь приключилась забавная история. После обеда Екатерина повела их показать свой кабинет. Ее маленькая болонка бросилась к Горну с отчаянным лаем, но, увидев Понятовского, запрыгала от радости. Граф Горн точно оценил обстановку и, улучив момент, сказал Понятовскому: «Друг мой, нет ничего более предательского, чем маленькая болонка; первая вещь, которую я делал с любимыми мной женщинами, заключалась в том, что дарил им болонку, а через нее-то я всегда узнавал, пользовался ли у нее кто-нибудь большим расположением, чем я сам. Вы видите, собака чуть не съела меня и обрадовалась вам. Нет сомнения, что она не первый раз вас тут видит». Понятовский смутился и стал уверять графа, что это просто случайность, на что Горн заметил: «Не бойтесь ничего. Вы имеете дело со скромным человеком».
По дороге в Польшу Понятовскому пришлось пережить несколько неприятных минут. На подъезде к Риге его догнал императорский курьер. В своих «Записках» граф горячо заверяет читателя, что ничуть не испугался, но именно эта его горячность говорит об обратном. Елизавета могла найти много способов наказать смелого любовника. Как тут не вспомнить о Сибири! Но, оказывается, курьер был вестником добра. Он вручил Понятовскому письма от М.И. Воронцова и И.И. Шувалова, а также драгоценную табакерку – дар самой императрицы.
Пребывая на родине, Понятовский вел с Екатериной через Вильямса активную переписку. Эти письма не сохранились, но сохранились другие, те, которыми Екатерина обменивалась с самим Вильямсом. Об этих письмах позднее будет особой разговор. Из них мы знаем, что Екатерина заинтересовалась политикой, теперь она уже другими глазами смотрела на карту Европы. Польские дела ее интересовали особо, у нее была своя цель – Понятовский должен вернуться в Петербург, но уже не в свите чужого посольства, а посланником польского короля Августа III.
Родители Понятовского был против его возвращения в Россию, особенно категорично была настроена мать. Она попросту боялась за сына, поскольку выведала, что именно заставляет его настойчиво стремиться в Петербург. «Я остался в самом отчаянном положении, в каком когда-либо бывал, – пишет Понятовский, – я всю ночь не сомкнул глаз, я бился головой о стену более с ревом, чем со слезами». Но дядя оказались дальновиднее: «Не время заниматься пустяками – и он сам, и мы все сломаем себе шеи, если он не вернется. Мы потеряем поддержку Коллеты и заслужим ее ненависть, если не устроим его возвращение». Коллетой в семье в шутку прозвали Екатерину. Молодому человеку обеспечили «побег» из родного дома, а матери сказали, что сын якобы уехал в Литву по делам. Ну а дальше все легко было объяснить, мало ли какие обстоятельства заставили его вернуться в Россию.
23 декабря 1756 года Понятовский в качестве польского посланника приехал в Петербург. Теперь значимость его при русском дворе была очевидна, да и настроение там было совсем другое. 26 августа 1756 года Фридрих II дал приказ своим войскам перейти границы Саксонии. Началась война, получившая в истории название Семилетней. Август III переехал в Варшаву, шла активная борьба партий, а Станислав Понятовский в качестве посланника далеко не всех удовлетворял. Ему было необходимо зарекомендовать себя в Петербурге самым лучшим образом, что он и сделал.
31 декабря он был официально принят у императрицы, где и произнес речь, в которой не только расточал комплименты, но обвинил Фридриха II в развязывании войны. Более того, он обозвал прусского короля «гидрой». Елизавете речь понравилась, но еще больше она понравилась самому Понятовскому. Позднее он написал: «Императрица слыхала лишь банальные приветствия, которые произносились людьми, совершенно непривычными говорить публично, произносились так, что иногда нелегко было разобрать слова; для нее было совершенной новостью слышать лестные речи от иностранца, который был проникнут своим сюжетом, и думал, как и она, что король прусский действительно поступил несправедливо».
Речь по приказанию императрицы напечатали. Родственники в Варшаве оценили красноречие их Станислава, но и перепугались: а вдруг Фридрих обидится на слово «гидра» и захочет отомстить Польше? Но вскоре стала известна реакция Фридриха: «Я бы очень желал, чтобы то, что он говорит, оказалось правдой, и у меня бы действительно отрастали новые головы, когда старые будут срублены». Понятовский ходил в героях.
Жизнь Вильямса в Петербурге была сложной. Еще 16 января 1756 года Фридрих заключил тайный союз с Англией, Вильямс практически пребывал во враждебной державе. Понятовский жил теперь отдельно, виделись они редко, но Вильямс продолжал внимательно следить за поведением любовников. В письмах к Екатерине он писал: «Встречайтесь где угодно, но не у вас; если вас встретят на улице и узнают, это вызовет подозрения и только. Но если его схватят при входе к вам, – все кончено: он погиб».
Но когда влюбленные слушают мудрые предостережения? Екатерина пишет: «В эту зиму образ жизни у нас был тот же, что и в прошедшую: те же концерты, те же балы, те же кружки», а значит, частые встречи веселой компании. Необходимость в Нарышкине уже отпала. Теперь Понятовский часто приходил к Екатерине один. Он надевал белый парик, закутывался в плащ и по знакомой, хорошо изученной лестнице шел в покои Екатерины. Стража его останавливала: «Кто идет?» – «Музыкант великого князя», – отвечал Понятовский и проходил беспрепятственно. Потом гвардейцы и спрашивать перестали – привыкли.
В декабре 1757 года у Екатерины родилась дочь. Ее нарекли Анной в честь покойной матери Петра – Анны Петровны, герцогини Голштинской. Рождение девочки праздновали очень широко. На одном из куртагов за ужином Петр, в подпитии, конечно, позволил себе бестактность, сказав во всеуслышание: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это ребенок и должен ли я принимать его на свой счет». Петр был очень близок к истине, но Екатерина пишет об этом с обидой. Молва приписывала отцовство Анны Понятовскому. Бедная девочка умерла двух лет от роду.
Роды были трудными. Как и в первый раз, Екатерина страдала от одиночества и заброшенности. И все-таки молодой компании удалось прорваться в ее покои. Екатерина сказала Владиславовой, что рано уснет, и та оставила ее в покое. Здесь компания и просочилась – три дамы и Понятовский.
И надо же такому случиться, чтобы в этот поздний час с визитом пожаловал сам глава Тайной канцелярии, «оракул», как его называли, – Александр Иванович Шувалов. Екатерина приняла его лежа в постели. По счастью, в спальне за занавесом и ширмами находился маленький кабинет. В нем и укрылась спешно веселая компания. Шувалов исполнял при дворе должность генерал-фельдцейхмейстера, то есть отвечал за фейерверки. Готовилось новогоднее празднество, и он явился к великой княгине посоветоваться относительно его устройства. Шувалов показывал план, Екатерина зевала и терла глаза, якобы со сна, а за занавеской в тесной комнатенке беззвучно давились от смеха веселые гости.
Когда Шувалов ушел, выяснилось, что от пережитого волнения все страшно проголодались. Были призваны слуги. Им велено было принести много разнообразных блюд. Как только кушания появились на столе, молодежь вышла из-за занавески и набросились на еду. «Признаюсь, этот вечер был одним из самых шальных и самых веселых, какие я провела в своей жизни. Когда проглотили ужин, я велела унести остатки еды также, как ее принесли. Я думаю только, моя прислуга была немного удивлена моим аппетитом».
Начало 1758 года ознаменовалось очень важным событием – 14 февраля великий канцлер Бестужев был отставлен от должности и арестован. Его отставка готовилась не менее двух лет, императрица давно не находила с канцлером общих слов как в делах политических, так и в личных. Одной из серьезных претензий, если рассуждать очень начерно, было «преступное» потворство генералу Апраксину, главе русской армии. Апраксин, сам того не ожидая, выиграл у Фридриха битву при Гросс-Егерсдорфе, но не воспользовался победой, не взял Кёнигсберг, а позорно отступил. Апраксин тоже был арестован, и только внезапная смерть спасла его от суда.
И в Петербурге, и за границей пошли слухи о предательстве. Екатерина узнала об аресте канцлера из записки Понятовского и, по ее словам, «так и остолбенела». Кроме Бестужева были арестованы: Елагин, бывший адъютант графа А.К. Разумовского, Ададуров, когда-то учивший Екатерину русскому языку, а теперь служивший у Бестужева, и ювелир Бернарди. Екатерине было из-за чего волноваться. Понятовский был дружен с Елагиным. Кроме того, у нее самой были личные отношения с Бестужевым. Их неприязнь друг к другу давно канула в лету. Они тесно общались, более того – переписывались.
Письма – это всегда улика. Из-за них Екатерина места себе не находила. На следующий после ареста Бестужева день голштинский министр Штамбке, как обычно докладывая Екатерине о последних событиях в герцогстве, как бы между делом сообщил, что получил от Бестужева записку. В ней канцлер просил передать Екатерине, что успел сжечь все опасные бумаги. Екатерина перевела дух. В огонь пошли и ее письма. Мы никогда не узнаем их содержания, но совершенно очевидно, что они могли серьезно скомпрометировать великую княгиню. Новый удар – у Бестужева была найдена записка от Понятовского, записка совершенно невинного содержания, но при создавшейся ситуации – все в копилку. Русский кабинет потребовал у Польши официальной отставки Понятовского. Штамбке, голштинский министр, за связь с Бестужевым уже был отставлен и выслан.
В апреле и мае этого года состоялись два очень важных разговора императрицы с Екатериной, решившие дальнейшую судьбу последней. К этому времени поведение и Петра, и Екатерины совершенно вывело Елизавету из себя. Великий князь пил и вообще вел себя непотребно, великая княгиня излишне вольничала, кроме того, вмешивалась в политические дела, что было не по чину. Словом, у императрицы накопилось столько претензий к наследнику и его супруге, что она в запальчивости сказала – а не выслать ли эту парочку в Европу (так сказать, по месту жительства)? Екатерина знала об этом и восприняла слова Елизаветы как реальную угрозу.
Теперь о великолепной интриге, которую сплела Екатерина и которую с блеском выиграла. Все началось вполне буднично. Екатерина хотела поехать в театр на русскую комедию. Там она собиралась встретиться с Понятовским. Встреча эта была крайне необходима. В театр по этикету ей полагалось ехать со своими фрейлинами. А Петр не любил русской комедии. Он предпочел в этот вечер провести с этими же фрейлинами дома. Одна из них, Елизавета Воронцова (сестра известной Дашковой), была его любовницей.
Екатерина подробно описывает этот вечер в своих «Записках». Супружеская сцена, «он был в ужасном гневе, кричал, как орел, говоря, что я нахожу удовольствие в том, чтобы нарочно бесить его…» Слово за слово, наконец, Петр запретил давать Екатерине карету. В дело как-то боком вмешался Александр Шувалов. Что-то он там блеял: мол, нельзя идти против воли великого князя, но Екатерина сказала ему, что напишет письмо императрице и расскажет об этом безобразии. В театр она все-таки попала (без фрейлины Воронцовой), а ночью исполнила свою угрозу – по-русски написала письмо императрице. В нем она описывала свою трудную жизнь, невозможность общения с собственными детьми, ужасные отношения с мужем, добавила, что так больше жить не может, и умоляла отпустить ее на родину: «… я проведу остаток дней у моих родных, молясь Богу за Вас, за великого князя, за детей и за всех тех, кто мне сделал добро или зло…» Письмо ее передал императрице Шувалов, и вскоре сообщил, что «императрица вызовет вас для разговора – ждите».
Императрица не торопилась с разговором, а между тем дала отставку верной дуэнье Екатерины – Владиславовой. Когда-то дуэнья была врагом, теперь стала другом. Это была «последняя капля». Екатерина дала волю слезам. То есть она плакала и плакала, ее утешали, но не могли утешить. Пришла утешать великую княгиню и ее камер-юнгфер – Шарогородская. Искренне печалясь за Екатерину, Шарогородская предложила помощь: «Мы все боимся, как бы вы не изнемогли от того состояния, в каком мы вас видим; позвольте мне пойти сегодня к моему дяде, духовнику императрицы и вашему; я с ним поговорю и обещаю вам, что он сумеет так поговорить с императрицей, что вы этим будете довольны». Камер-юнгфер выполнила свое обещание. Дядя, он же духовник, посоветовал Екатерине сказаться больной и просить, чтобы ее исповедовали.
Сказано – сделано. Екатерине не нужно было особо притворяться. От слез и горя она уже не держалась на ногах. Играла болезнь она великолепно, приближенные уже опасались за ее жизнь. Этой же ночью пришли доктора. Но Екатерина твердила, что не телу ее нужна помощь, а душе. Духовник, наконец, был позван, и она исповедовалась. Исповедь длилась полтора часа. Екатерина пишет о духовнике: «Я нашла его исполненным доброжелательства по отношению ко мне и менее глупым, чем о нем говорили». Он дал дельный совет – в разговоре с их величеством настаивайте на том, чтобы вас отослали за границу. Их императорское величество никогда этого не сделает. Потому что «…нечем будет оправдать эту отставку в глазах общества».
Духовник дождался пробуждения императрицы и попросил о скорейшем свидании с Екатериной, потому что «горе и страдание могут ее убить». Разговор с императрицей состоялся ночью (самое деловое время для Елизаветы) и прошел по заранее оговоренному сценарию. При разговоре присутствовал и Петр. Если читатель заинтересуется подробностями этой беседы, он найдет их в «Записках» Екатерины на страницах 450–455. Главное, разговор был трудным, но кончился к обоюдному согласию. Все подозрения с Екатерины были сняты. О том, что она уедет в Европу, дабы жить в бедности и неустанно молиться, вопрос уже не стоял.
О втором разговоре императрицы с Екатериной известно только, что он был вполне доброжелательным. О высылке Понятовского в Польшу было как-то забыто.
Несколько слов от автора: хороша исповедь, если ты просчитаешь заранее, в чем надобно каяться, а о чем умолчать, мало того – ты точно знаешь, что содержание исповеди будет подробно пересказано нужному человеку. Главное, что сама Екатерина не видит в этом ничего зазорного и откровенно пишет об этом в своих «Записках». Впрочем, в вопросах веры Екатерина обладала, выражаясь в духе Достоевского, «большой широкостью», то есть никогда не была строга. Видно, из такого материала и делаются великие правители.
Когда арестовали Бестужева, она на глазах своего камердинера Шкурина сожгла все свои записки, документы, даже счетоводные книги, «все, что имело вид бумаги». Шкурину она сказала: «Будут спрашивать мои счета, скажешь, что я все сожгла». В огонь пошли и письма, которые могли ее полностью скомпрометировать, – ее переписка с английским посланником Вильямсом.
Переписка эта попала в Россию из Англии, и в 1864 году Александр II передал ее в Государственный архив. Письма Вильямса подлинные, ответные письма Екатерины – в копиях. Кроме того, переписка выглядит словно она идет между двумя мужчинами. Это дает возможность некоторым исследователям сомневаться в материале – не подделка ли! Что об этом говорить? «Слово о полку Игореве» до сих пор предмет спора, а «Слово…» живет, его и в школах проходят.
Тема «спорных» писем, их стиль, настроение, круг интересов выдают в них Екатерину. Легко объяснить, почему ее письма остались в копиях. По просьбе великой княгини (о чем не раз упоминается в переписке) Вильямс возвращал Екатерине ее письма, но, как истый дипломат, не забывал снимать с них копии. Екатерина об этом не подозревала. В своих «Записках» она ни словом не обмолвилась об активной переписке с английским посланником. Свои подлинные письма она успела сжечь на глазах у камердинера Шкурина.
Писем много, а срок их написания небольшой, четыре месяца осени 1758 года. Понятовский был тогда в Польше, Екатерина была предоставлена себе самой и очень задумывалась о своей будущей судьбе. Вильямс был опытный дипломат, он умел разговорить собеседника, направить его мысли по нужному ему курсу. И сама того не ведая (а может, ведая), великая княгиня выбалтывала сведения о намерениях правительства в отношении других государств, сообщала о своих беседах с главнокомандующим Апраксиным, о том, как и о чем обмолвился Бестужев. Ничего особенно важного она знать не могла, но излишняя откровенность с дипломатом враждебного государства, безусловно, заслуживает порицания.
В ту осень императрица очень болела, и вопрос о ее смерти и смене правления висел в воздухе. С давних пор на Руси пересуды о здоровье царствующих особ и их семей караются очень жестоко. Хорошо, если ссылка в собственное имение, а не в монастырь или в Сибирь. В переписке с Вильямсом здоровье Елизаветы обсуждалось постоянно, причем часто Екатерина позволяла себе неуважительный тон по отношению к императрице. Чего стоит, например, такая фраза: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы поскорее!»
Кроме того, в письмах Екатерина подробно, детально, с пунктами намечает план своего поведения в случае смерти Елизаветы и смены власти. Если бы любое из этих писем попало в руки императрицы, Екатерина была бы не просто выслана из страны, но подвергнута серьезному наказанию. Понятно, что она очень рисковала, ведя свой разговор с Елизаветой. Но выиграла, приобретя опыт большой политической игры.
Страсти при дворе утихли, и свидания Понятовского и Екатерины возобновились. Чувствуя себя на вершине успеха, влюбленные были не просто смелы, но беспечны. Иначе с Понятовским не случилась бы «эта неправдоподобная история», стоившая ему огромных, почти смертельных переживаний. По легкомыслию сам он считал, что все кончилось хорошо. Однако эта истории сыграла существенную роль в его отъезде из Петербурга. О случае в Ораниенбауме (27 июня 1758 года) столько раз рассказывали в литературе! Перескажу ее и я.
Екатерина в Ораниенбауме лечилась водами (очень популярное в XVIII веке занятие), Понятовский жил в Петергофе. «В эту роковую ночь» он поехал к обожаемой в обычной извозчичьей карете со слугой на запятках. Неожиданно в саду ему повстречалась веселая компания во главе с великим князем и Воронцовой. «Кто это едет?» Слуга ответил как велено: «Портного к ее высочеству». Воронцова засмеялась в ответ – а не поздновато ли для портного? Ух, обошлось! Но на обратном пути Понятовского окружили солдаты и потащили к великому князю. Петр узнал Понятовского. Бедного графа потащили куда-то к морю, он уже приготовился к смерти, но его привели в какое-то помешение. Дальше пошел такой разговор: «Какие у вас отношения с моей женой?» Понятовский описывает эту сцену по-французски. В вопросе великого князя присутствует многоточие. Видимо, во французском языке просто не было слова, знакомого русскому уху, то есть вопрос был задан в очень грубой форме. Как настоящий джентльмен, Понятовский ответит отрицательно: мол, любовных отношений нет. «Говорите правду, – настаивал Петр, – если вы сознаетесь, все устроится отлично, если станете запираться, вам будет плохо». «Я не могу сознаться в том, чего нет», – упорствовал Понятовский.
Ну-ну… Петр вышел, оставив графа одного с караулом. Через два часа томительного ожидания появилась Тайная канцелярия в лице Шувалова. «Вы должны понимать, граф, – сказал Понятовский, – что в интересах двора важно, чтобы все окончилось с наименьшим шумом. Мне нужно поскорей отсюда удалиться». Шувалов нашел эти слова разумными. Через час карета умчала Понятовского в Петергоф.
Два дня полной неизвестности были мучительны, но на третий – в день именин великого князя – он получил от Екатерины записку: мол, все благополучно, я переговорила с Воронцовой, встретимся на балу. Вечером на балу Понятовский решился пригласить Воронцову на танец.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?