Текст книги "Без ума от шторма, или Как мой суровый, дикий и восхитительно непредсказуемый отец учил меня жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bez-uma-ot-shtorma-ili-kak-moy-surovyy-dikiy-i-voshititelno-nepredskazuemyy-otec-uchil-menya-zhizni-86872.jpg)
Автор книги: Норман Оллестад
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 3
Я открыл глаза, лежа под…
…вершиной Онтарио. Снежные хлопья сыпались с неба и ложились на лицо. Только что мне снился сон, но я не мог его вспомнить. Вроде бы мы с отцом бок о бок съезжали по нехоженому склону?
На ветру трепетали сосновые иглы – такие нереально отчетливые, что я засомневался, не сплю ли до сих пор. Я лежал в неловкой позе, перед глазами маячил кусок приборной панели. Один ее конец тонул в тумане, словно перевернутый корабль. Позади нее торчал толстый ствол дерева. Невозможно было понять, где линия горизонта, и я напряженно вглядывался в пространство, пытаясь сориентироваться. Вдруг туман разлетелся, словно вспорхнувшая птичья стая, и я увидел впечатанное в ствол крыло самолета. Все эти разрозненные жутковатые детали совершенно не складывались в сколько-нибудь осмысленную картину. Хлопья снега беспорядочно сыпались во все стороны, снова взвивались вверх и пропадали в белизне надвигающегося тумана.
Я попытался вздохнуть, но не смог набрать в легкие достаточно воздуха. Живот сдавило ремнем безопасности, который удерживал меня на сиденье. Я начал звать отца.
– Я не могу дышать, – простонал я. – Папа, я не могу дышать!
Прижатый к сиденью ремнем, я не мог обернуться и посмотреть на отца и Сандру. Я то терял сознание, то приходил в себя – будто бы погружался под воду и резко выныривал на поверхность, чтобы вновь исчезнуть в глубине. Наверное, все это просто ночной кошмар, дурацкий сон. Только мне почему-то никак не удавалось проснуться…
В одно из пробуждений я кое-что увидел за обломками кабины. Это был пилот, и лежал он в такой позе, словно решил прыгнуть в воду задом. Мне показалось, что на месте носа у него зияет кровавая пустота, но туман поглотил его прежде, чем я смог в этом удостовериться.
Я вновь попытался вздохнуть. Ну хоть бы глоток кислорода! Я потянулся к застежке ремня, и мои синие полукеды «Вэнс» скрипнули по снегу. Пряжка расстегнулась, легкие обожгло холодным воздухом. «Папа все исправит», – сказал я себе. Он сделает так, что все опять встанет на свои места.
Меня одолела слабость, словно внутри кончился завод. В голове было пусто, перед глазами все плыло. Я снова не понимал, где нахожусь. Глаза слипались, и я не стал сопротивляться сну.
Глава 4
Когда мы с Чарли загрузились…
…в микроавтобус «Фольксваген», там было не продохнуть от дыма идущих по кругу косяков. Я затянулся, стараясь не вдыхать слишком глубоко. Большому Фаулеру пришлось выпрыгнуть – только тогда автобус смог сдвинуться с места и, одолев подъезд к пляжу, подняться к шоссе Пасифик-Кост. Мы проехали милю на юг и, миновав музей Гетти, свернули с трассы. Шейн до отказа выжал педаль газа, чтобы автобус дополз до вершины холма. Позже кто-нибудь из девушек отгонит его вниз, к ложбине, где Костлайн пересекается с другой улицей, а затем снова устремляется вверх.
Компания высыпала из автобуса – все как один босиком, без рубашек, с волосами, забранными в хвост. Скейты с полиуретановыми колесами были еще в новинку – они только начали приходить на смену старым моделям с глиняными колесиками. Я завороженно наблюдал, как лихо ребята выделывали змейки, несясь во весь опор вниз по улице. Мы с Чарли смотрели им вслед, пока вереница балансирующих рук не исчезла за первым поворотом.
Перед нами лежал пустой черный спуск. Казалось, Чарли было совсем не страшно. Он встал на скейт и оттолкнулся. Я еще никогда не спускался с таких крутых склонов, и мне не улыбалось делать это в одиночку. Я поехал, стараясь закладывать длинные плавные повороты и наклоняясь вперед на каждом витке. Чарли, сгруппировавшись, сделал крутой вираж, и я испугался: а вдруг он придет к финишу гораздо раньше меня и все будут глазеть, как я подтягиваюсь последним?
Стряхнув с себя страх, я направил скейт на середину улицы. Секунда – и я лечу вниз. На повороте скейт начал вилять. Выходя из виража, я опять наклонил корпус вперед, пытаясь хоть немного замедлить скорость. Дрожь передавалась от колес к шасси (металлической оси под доской), а от доски – к моим ногам, которые ходили ходуном, как расшатанные выхлопные трубы. «Держись», – приказал я себе. Дорога заворачивала, и мне пришлось войти в новый вираж. Сопротивляясь вибрации, я перенес вес тела на носки, как вдруг колеса заклинило, и скейт подбросил меня вверх. Я приземлился на левое бедро, но перевернулся еще два раза, прежде чем застыть на тротуаре. Когда я наконец остановился, спина и попа представляли собой сплошную кровоточащую рану.
Вся левая половина тела саднила при каждом движении, задняя часть ныла от удара об землю. Рука, на которую я опирался при падении, горела огнем, в бедре пульсировала боль, но в тот момент меня волновало только одно: видел ли кто-нибудь мои кувыркания? Я поискал глазами Чарли, но он уже скрылся за поворотом.
Скейт залетел в розовый куст и, вытаскивая его, я расцарапал вторую руку. Я запрыгнул на доску, оттолкнулся и оставшуюся четверть мили проехал, делая широкие круглые виражи. Когда я добрался до ложбины, Чарли сидел у автобуса. Там уже были все парни и девчонки с цветами в волосах.
– Что случилось? – спросил Чарли.
– Похоже, Норм навернулся, – сказал Трэфтон.
Я приспустил шорты с бедра, демонстрируя свое боевое ранение – оно было багрового цвета и кровоточило. Кожа вокруг раны вымазана черным.
– Полюбуйтесь-ка на эту дорожную татушку, – бросил Шейн.
Все засмеялись, и моя бравада улетучилась.
– Да ты, похоже, гнал как сумасшедший, – заметил Трэфтон.
Я пожал плечами.
– Так недолго и в лепешку разбиться, – добавил он.
– Ну, спасибо, – ответил я.
Мне не надо было смотреть ни на Чарли, ни на других – я и так знал, что теперь все они меня зауважали. Я подтянул шорты и поднял с земли скейт. Чарли предложил мне глотнуть пива, но я отказался.
* * *
Моя мама стояла возле гаража, и Шейн остановил автобус наверху. Я выкатился из него вместе с толпой парней и проскользнул в чьи-то ворота. Ребята забрались обратно в автобус, и я услышал, как он с фырканьем отъезжает. Мне оставалось лишь надеяться, что в доме никого нет: я почти не был знаком с этими людьми – знал только, что раз в месяц на выходные сюда приезжает мальчишка, погостить у отца. Я решил спуститься по лестнице сбоку от дома и вернуться к себе через пляж.
Ступеньки проходили мимо окна, и там на кровати я увидел отца того мальчика. Он устроился между ног какой-то женщины – трахал ее. Я уставился на них через окно. Женщина мотала головой, щеки ее пылали, и когда она застонала, я почувствовал, как у меня внутри нарастает волна возбуждения. Я бы не решился рассказать об этом папе: и он, и все его приятели стали бы дразнить меня, если бы узнали, что мне нравятся девочки.
Отец мальчишки с силой вонзился в ту женщину, она вскрикнула, и я не мог отвести от нее глаз. Затем он замер на ее теле. Мой нос находился в нескольких сантиметрах от окна, и стекло покрылось паром от моего дыхания. Я отступил назад; на стекле осталось влажное пятно размером с мое лицо.
Пока я брел вниз по замшелым камням, обнажившимся на время отлива, мне грезились ее розовые щеки. Чуть южнее, у основания бухты, виднелось крыльцо Боба Бэрроу, где, согнувшись над покерным столом, сидели трое – сам Боб, Ларри по прозвищу Пивная Банка и Винсент, брат Ника. Тут до меня долетели какие-то скрипучие звуки, и я обернулся. То была музыка, доносившаяся из желтого домика, где обитали все самые крутые серферы. Они называли этот дом «Желтой подводной лодкой». Там жил и Ник, до того как переехал к нам. Когда я узнал, что он не занимается серфингом, у меня был настоящий шок.
На верхней террасе появились Трэфтон и Клайд со своими электрогитарами. Они стояли, расставив ноги, и разучивали блюзовые рифы.
Тут на пляж вспорхнула девушка с волосами цвета воронова крыла. Казалось, ее принесло ветром. Она спланировала к подножию желтого домика и улеглась на песчаную отмель, нанесенную приливной волной. Девушка наблюдала за гитарными упражнениями Клайда и Трэфтона. Я перескочил с камней на мокрый песок и приблизился к ней. Она лежала на спине и смотрела на океан, покачивая головой в такт музыке. Я встал на колени и начал рыть ямку в песке, украдкой заглядывая под ее короткую юбку. Ее тело влекло меня, как магнит, и это казалось вполне естественным, но я толком не понимал, что делать с пронзавшим меня возбуждением.
Я не сразу заметил, что она смотрит на меня. Она изучала меня так, словно я заглядывал под юбку вовсе не ей, а другой женщине, не имеющей к ней никакого отношения. Она же, казалось, просто рассматривала эту сцену на фотографии. Похоже, ей было плевать, что я пялился на ее интимное местечко. Точно так же и нудистов, загорающих у мыса, никогда не волновало, что мы с Чарли слоняемся поблизости.
Подобрав скейт, я направился домой.
* * *
Я пробрался сквозь плющ, растущий на песке перед нашим крыльцом. Раздвижная дверь открылась, и мама вышла на затененную боковую галерею. Ее силуэт мелькнул в темноте и исчез внутри дома. Я забежал в галерею, спрятал скейт на нижней полке, за кошачьей и собачьей едой, и только потом зашел в дом.
Мама, наклонившись, стояла в дверях комнатки для стирки. Она выпрямилась и посмотрела на меня.
– Норман, где ты был?
– На пляже.
– Без Саншайн? – спросила она.
Санни как раз вылезла из-под кухонного стола, подпрыгивая и виляя хвостом, словно не видела меня долгие годы. Опустившись на четвереньки, я погладил ее и поцеловал в нос.
– Все ты врешь, – сказала мама.
– О чем ты?
– Ты катался на скейте. Его не было на месте.
– Просто я больше не храню его там, а то папа все время наваливает на него свои доски для серфинга.
Я шмыгнул в свою комнату – она находилась прямо возле кухни. Захлопнул дверь, и Санни сразу же начала скрестись в нее. Я быстро стянул футболку и надел рубашку с длинным рукавом.
Выйдя из комнаты, я направился прямиком к холодильнику и отпил молока из бутылки. Мама подошла к нему и встала у дверцы.
– Ты говоришь правду?
– Да.
– Норман, не ври мне в глаза. Так будет только хуже.
– Но я не вру! Спроси ребят, нигде я не катался…
Она пристально посмотрела на меня, и я пожал плечами.
– Почему на тебе рубашка с рукавами? – спросила она.
– Потому что я собираюсь к каньону.
Мама выглядела озадаченной и несколько обеспокоенной. Я позвал Санни, и мы прошли через кухню в гостиную, мимо кресла-качалки Ника, в котором он каждый вечер смотрел новости. Я думал о том, что мне опять придется выслушивать подробности уотергейтского дела[9]9
«Уотергейтское дело» – политический скандал в США в 1972–1974 гг., закончившийся отставкой президента Р. Никсона.
[Закрыть] и наблюдать, как Ник орет на телевизор, восседая в своем кресле-качалке с бутылкой водки в руке.
Санни бежала впереди. Она спрыгнула в расположенную на нижнем уровне мамину спальню и выскочила на крыльцо через открытую раздвижную дверь. У моей собаки не было левой передней лапы, но это вовсе не помешало ей сигануть с крыльца на песок.
Она знала, куда мы направляемся. В этом месте вода ручья, бегущего из каньона Топанга, скапливалась в пруду, откуда затем стекала в океан. Зимой, в период дождей, поток бывал особенно буйным. Мы шли по земляной тропинке вокруг пруда, заросшего солодкой. Воздух был напоен ее запахом. Я оторвал веточку и начал жевать, потом бросил еще одну Санни. Посредине пруда по-прежнему торчал автобус «Фольксваген» – много лет назад сильным ливнем его смыло с каньона. Как-то раз я на спор доплыл до него и постоял на крыше.
Под мостом было прохладнее, над головой гудели машины. Мы дошли до другой стороны, и тропа побежала вдоль песчаных берегов ручья. Я завел Санни в заросли бамбука, и мы уселись на потрепанное одеяльце, обозначавшее границы нашей крепости. Я продолжил рассказывать ей сюжет своего романа про знаменитого сыщика Мёрчера Кёрчера, который разыскивал похитителя «Моны Лизы» на борту корабля, идущего в Европу. Я говорил и одновременно записывал текст в блокнот – я хранил его в стареньком металлическом термосе, найденном здесь, в каньоне. Закончив историю, я сообщил Санни, что, когда вырасту, накачаю себе огромные мускулы и хорошенько накостыляю Нику, если он хоть раз заорет на меня или примется командовать мной или мамой. Санни смотрела мне в глаза. Она всегда слушала меня так, будто я был самым важным человеком на свете.
Глава 5
Я проснулся от того, что все…
…мое тело тряслось, как товарный поезд. Я жутко замерз, и холод вырвал меня из мягких объятий тумана. Передо мной была та же картина, что и в первый раз, – нереальный пейзаж, лишенный четких линий; казалось, я попал в бездонное облако. Но тут я увидел покореженную приборную панель.
Я попробовал пошевелиться и понял, что нахожусь на своей стороне перевернутого сиденья. Прямо под моим бедром ледяной занавесью срывался вниз склон – такой крутой, что я удивился, почему еще не качусь по нему. Я осторожно повернул голову. Мои светлые волосы примерзли к обломку металла, разорванному и искромсанному, словно гигантский кусок фольги. При движении они с хрустом отодрались.
Я поискал глазами то место за приборной панелью, где раньше было дерево. Его скрывали клубящиеся облака. Облачный шар накатил и на меня, и я вновь перестал понимать, где верх, а где низ.
Постепенно ко мне возвращались силы. Я, словно зародыш, начинал обживать свое молочно-белое обиталище. Мне представилось, как мы с отцом едем на лыжах сквозь белую мглу. Не пытаясь объяснить наличие приборной панели, я предположил, что врезался в дерево и, возможно, отец не может отыскать меня в этой буре.
Туман колыхался то вверх, то вниз, будто дышал. На мгновение он приподнялся над заснеженной землей. Метрах в пяти от меня на склоне виднелись ботинки пилота, и носки их смотрели в разных направлениях. Из снега торчали вывернутые ноги. Край рубашки задрался, обнажив белый живот.
Я все еще сплю, не иначе!
Я сполз со своего сиденья, задев ногой приборную панель. Она отскочила, как крышка люка, покатилась по ледяному занавесу и исчезла в тумане. Я не мог больше смотреть на этот отвесный скат и поспешно пополз по склону в сторону, упираясь бедром и плечом. Неужели пилот действительно так искалечен, как мне показалось? Я услышал скрип металла по льду – вероятно, сдвинулся какой-то обломок самолета, но все скрывал поднимавшийся от земли туман. Я тоже начал соскальзывать, поэтому остановился и перекатился на живот. Холод пробирался сквозь лыжный свитер и кеды. «Вчера в Биг-Бире было тепло, – подумал я. – Жаль, что на мне нет перчаток, куртки и лыжной шапочки». Я цеплялся за лед всеми частями тела: голыми пальцами, подбородком, грудью, тазом и коленями. Ледяная завеса уходила в туман прямо передо мной и была до того крутой, что, казалось, я вот-вот полечу вниз. Вокруг сомкнулось кольцо тумана, заключив меня в крохотный серый кокон.
* * *
Я осторожно переместился по склону слева направо, в ту сторону, где заметил пилота. Вскоре лед сменился твердым настом, и держаться стало проще. Я отметил про себя этот участок, где было за что зацепиться. Приблизившись к пилоту, я увидел, что его нос лежит на снегу отдельно от лица. Зияющая дыра была заполнена замерзшей кровью, а глаза распахнуты, словно он силился разглядеть собственный лоб. Из задней части черепа вытекало мозговое вещество.
Я стал звать отца, вглядываясь в туман, наплывавший отовсюду, и нигде не мог его найти.
– Папа! Папа! – снова позвал я.
Отозвался женский голос и тут же растворился в шуме ветра.
Чуть выше по склону я увидел Сандру – смутную фигуру, окутанную туманом. Она сидела на своем сиденье, оторванном от корпуса самолета. Порыв метели на мгновение скрыл ее, а когда снег улегся, я смог все разглядеть. Я находился в узком желобе, который поднимался ввысь, в облака и туман. Мы с отцом назвали бы его скатом. Он тянулся с вершины этой неведомой мне горы и, насколько я мог предположить, ниже переходил в более широкий склон или каньон. Вогнутый ледяной спуск напомнил мне о трассе в Лощине Висельника на Мамонтовой горе. «Не для слабых духом» – так отзывался о ней отец. Я предположил, что, как и Лощина Висельника, этот скат окаймлен зубчатыми скалами, сейчас скрытыми туманом.
«Надеюсь, это короткий скат, который заканчивается как раз под каймой тумана, – сказал я себе. – Надеюсь, это не какой-нибудь тысячник или даже выше…»
Сандра висела чуть правее еще более крутого и скользкого желоба, который вертикально сбегал вдоль ската. Лыжники называют такие штуки воронками. Когда с вершины сходят лавины, они обрушиваются в такую воронку, сметая все на своем пути, оставляя за собой лишь блестящую полосу льда. Так вот где я находился, пока не уполз со своего сиденья, – в воронке. А воронки, как черные дыры, засасывают в себя все и вся. Надо держаться от них подальше.
Сандра дрожала и плакала.
– Твой отец умер, – сказала она.
Отца нигде не было видно, и я решил, что Сандра просто не в себе от шока. Однако надо было его найти.
Тут налетел новый порыв ветра и тумана. А когда стало светлее, я увидел его – как раз над тем местом, где сам находился всего несколько минут назад. Скат был таким крутым, а туман таким густым, что я с трудом мог разглядеть его искореженную фигуру. Он сидел, скрючившись, уткнувшись макушкой в спинку сиденья, лицом в колени.
Значит, отец оказался на моей стороне кабины, хотя его кресло было наискосок. Бросился ли он спасать меня или его просто швырнуло сюда?
– Норман, что нам теперь делать? – крикнула Сандра.
Новая волна тумана накрыла меня, но быстро отступила. Я видел сгорбленные, как у поникшей марионетки, плечи Сандры. Спутанные волосы прилипли к сгустку крови в ране на лбу. Она что-то говорила, а я снова повернулся к телу отца, пытаясь понять, каким образом он оказался за моим сиденьем. Его руки лежали на бедрах, кисти покоились на коленях.
– О боже, Норман, – выдохнула Сандра.
– Может, его просто оглушило? – предположил я.
– Нет. Нет, он мертв.
Я отказывался верить в это. Не может быть. Ведь мы с отцом – команда и он – Супермен. Сандра рыдала. Ее правое плечо было неестественно ниже ключицы, и я понял, что оно вывихнуто. Да и сама она, по-видимому, свихнулась и наверняка ошибалась насчет отца. Сандра закрыла лицо здоровой рукой и плакала навзрыд, как сумасшедшая.
Глава 6
Ник пришел домой поздно…
…и мама подала на ужин мою любимую курицу с медом. Сама она ела на диване, мы с Санни – на полу, а Ник – в своем кресле-качалке, прихлебывая вино из кувшина. Я чувствовал себя умником: ведь я сказал маме, что упал и поцарапал руки, возвращаясь с прогулки к ручью. Легкость, с какой она поверила в мое объяснение, почему-то придала мне смелости. И после ужина, когда Ник заставил нас смотреть специальный выпуск новостей об уотергейтском деле, я решился бросить ему вызов.
– Я хочу знать, что за грязные факты они собрали за все эти годы, – заметил Ник.
– О господи, – сказала мама. – А нам точно это надо?
– Еще бы не надо!
Тут я подскочил к телевизору, переключил канал и оглянулся на Ника.
– Норман, включи обратно, иначе я сейчас начну играть этого Чи-коп-ски.
– Правильно – «Чайковский», – заметила мама.
Судя по безразличному выражению лица, Ника нисколько не позабавила мамина реплика. Его волнистые волосы вздыбились надо лбом и в сочетании с усталыми, тусклыми глазами придавали ему немного неряшливый вид.
– Переключи обратно, – велел он.
– Не переключу, – сказал я.
Ник наклонился вперед и одним движением поднялся с кресла. Отхлебнул вина.
– Чи-коп-ски!
Я бросился к Санни и прижался к ней. Ник отодвинул собаку и навис надо мной, схватив за плечи. Санни лизнула его в руку, а меня в лицо. Ник растопырил пальцы, как безумный пианист, и начал тыкать меня в грудь.
– Там-тадам-там-тадааааам, – пропел он. Меня замутило от винного духа, и я отвернулся.
Колени Ника придавили мне руки, а на грудь и ребра сыпались тычки.
– Там-тадам-там-тадааааам! Чикопски будет играть до тех пор, пока ты не пообещаешь переключить канал, – объявил он.
– Мам, я не могу дышать! Скажи ему, чтоб перестал!
– Ник, он не может дышать. Перестань.
– Повторяй за мной, – сказал Ник, не прекращая «играть».
– Ладно! Ладно!
– Я больше никогда не буду перечить Нику.
– Я больше никогда не буду перечить Нику, – повторил я.
Он отодвинулся и убрал руки. Глядел он куда-то вдаль.
– Пусти, дай мне переключить канал, – сказал я.
Ник застыл, взгляд его фокусировался где-то очень далеко, словно он увидел призрака в глубине ковра. Я не собирался ждать, пока он поднимется, и выскользнул. Мои шорты сползли с пояса, и тут внимание Ника привлекла малиновая отметина у меня на бедре. Глаза его округлились.
Я быстро подтянул шорты, избегая его взгляда, и переключил телевизор на спецвыпуск об уотергейтском скандале.
– Вот, – сказал я. – Помыть посуду?
– Это будет очень мило с твоей стороны, Норман, – ответила мама.
– А вы пока посмотрите спецвыпуск, – добавил я.
Ник по-прежнему стоял на коленях, свесив руки вдоль тела и наклонив голову. Было видно, как в такт дыханию вздымается и опускается его спина. Я пошел на кухню и начал намыливать посуду, слушая, как Никсон и другие злоумышленники отрицали свою причастность к вторжению в отель. Вдруг в телевизионную болтовню врезался голос Ника – я разобрал слово «скейтборд». Потом специалисты, проводившие расследование, говорили о том, что на самом деле происходило тогда в Белом доме – это называлось укрывательством. Ник не позвал меня в гостиную, его голос больше не вклинивался в звук телевизора, и я решил, что все в порядке. Когда я заканчивал с посудой, Никсон произносил свою «Речь о Чекерсе»[10]10
Предвыборное телеобращение Р. Никсона (1952), в котором он опровергал обвинения в финансовой нечистоплотности. Получило известность как «речь о Чекерсе» – по имени собаки, подаренной Никсону.
[Закрыть], а потом показывали какие-то секретные пленки.
Ник прикурил косяк и с ненавистью уставился на экран. Он снял рубашку. Я прошелся перед телевизором.
– «Уотергрейт» то, «Уотергрейт» се, – проговорил я. – Как же он меня достал!
Ник заморгал, словно пытаясь сфокусироваться на моей фигуре на переднем плане.
– Ты и понятия не имеешь… – сказал он.
– О чем? – спросил я.
Он внезапно разъярился и вскочил с кресла.
– А знаешь, почему из всех людей именно тебе как раз и нужно на это смотреть?
Мое лицо было на одном уровне с его голым животом. Атмосфера в комнате изменилась. Теперь она сгустилась вокруг меня.
– Я иду спать, – заявил я.
Но Ник схватил меня за руку, и его пальцы впились в меня до самой кости.
– Ай, больно! – вскрикнул я.
– Вот это точно. А теперь ответь на мой вопрос…
– На какой?
– Почему из всех людей именно тебе нужно смотреть на падение президента Соединенных Штатов?
– Я ведь уже видел все это пару лет назад, – ответил я.
– Ну что ж, придется посмотреть еще разок. И знаешь почему?
– Нет, – сказал я.
– Ты это слышала, Джан? Держу пари, ты тоже не знаешь.
Мама убирала со стола. Она прошла под аркой, соединяющей кухню и гостиную, и остановилась.
– Не знаю чего?
– Тебе бы лучше меня послушать. В этом-то и проблема. Ты никогда меня не слушаешь.
Мама приподняла брови и вздохнула. Пальцы Ника сжались еще сильнее, и я вскрикнул от боли.
– Пусти его, – сказала мама.
– Конечно, ты хочешь, чтобы я его отпустил. Но знаешь, почему я не могу этого сделать? – спросил он, обращаясь, по всей видимости, к нам обоим.
– И почему? – спросила она, закатывая глаза.
– Да потому, что, если я его отпущу, он закончит как Никсон!
– Ой, да хватит тебе, – сказала мама. – Что ты несешь!
– Он лжец!
– Лично я не видела, как он катается на скейте, – возразила она. – А ты?
– Значит, ты ему веришь?
Мама посмотрела на меня, и я попытался подать ей знак глазами, но мне мешала неутихающая боль в руке.
– Да, – ответила она.
Ник сдернул с меня трусы. Резинка полоснула по ссадине, и на поверхности раны выступила свежая кровь.
– А как насчет этого? – спросил Ник, указывая на малиновое пятно.
– О боже! – воскликнула мама. – Откуда у тебя это?
Я был на ее стороне. Я хотел, чтобы она победила в этом споре.
– Поскользнулся в каньоне, – ответил я.
– Чушь! – сказал Ник. – Посмотри, на края раны налип асфальт.
– Это грязь, – запротестовал я.
Ник потер пальцами черные пятнышки.
Я вскрикнул.
– Ник, прекрати! – сказала мама.
Он показал свои пальцы.
– Это ж не грязь…
– Нет, грязь! – упорствовал я.
Ник кивнул на телевизор.
– Ты говоришь прямо как Никсон. Получается очень убедительно.
Я припомнил высокий, надтреснутый голос Никсона, когда тот произносил речь о Чекерсе. У него была фальшивая улыбка, изогнутые насупленные брови. У нас на пляже никто не любил Никсона. Отец, заслышав его имя, только хмыкал и махал рукой – дескать, и говорить о нем не стоит.
Ник отпустил мою руку, и я выбежал на кухню.
– Ну-ка вернись! – завопил он.
– Оставь его в покое, – попросила мама.
– Тащи свою задницу сюда! – скомандовал Ник.
Я проскочил в ванную и пописал. Я слышал, как Ник с мамой ругаются из-за того, что я опять забыл вынести мусорное ведро. «Это доказывает, – говорил Ник, – что Норман считает, будто мир вращается вокруг него».
Выйдя из ванной, я увидел, что мама и Ник стоят лицом к лицу.
– Ты слишком остро на все реагируешь, – бросила мама в его покрытое испариной лицо.
– Чушь собачья! – ответил он и прошел мимо нее в ванную. Прежде чем Ник открыл рот, я понял, что попался.
– Он опять не спустил за собой воду! – рявкнул Ник. – Джан, это уже в десятый раз как минимум.
Ник вышел из ванной и подозвал меня.
– Тебе придется вымыть унитаз. Только так тебя и можно научить.
Мама встала между мной и Ником.
– Отойди в сторону, черт тебя подери, – сказал он, буравя ее тяжелым взглядом.
Она не двинулась с места и лишь покачала головой.
Я скользнул в ванную.
– Это всегда начинается с ранних лет, – заметил Ник. – Ты врешь по мелочам, хитришь по мелочам. А потом вдруг – раз, и это уже твой образ мыслей. Вся твоя сущность.
– Ник, – возразила мама, – ты врал по-черному, когда был маленьким. Поэтому тебя и вышибали из всех школ, и в средних, и в старших классах, и из военных школ тоже. Так что не надо делать вид, будто это проблема Нормана.
Ник качнулся в дверном проеме, как загнанный в угол зверь. Он был на волосок от того, чтобы взорваться. «Мамочка, только ничего не делай и не говори», – мысленно попросил я.
Мама переступила с ноги на ногу.
– Ты уверен в своей правоте, потому что пьян и обкурен, – бросила она. – Но на самом деле ты не прав.
Слова «не прав», казалось, выдернули Ника на поверхность с большой глубины. Не знаю, что за чувства в нем взыграли, но его шея вытянулась, и на ней вздулись вены; лицо побагровело, а глаза вылезали из орбит, как у мультяшного героя. Правда, все это было совсем не смешно, и я даже перестал дышать.
Он сжал челюсти и заскрежетал зубами.
– Я самый правдивый человек в этом гребаном мире, – процедил он. – А вы двое – сраные вруны.
Ник пристально смотрел на меня – весь красный, в испарине, с выступившими венами.
– Я не позволю тебе вырасти лжецом и неудачником. Я должен положить этому конец. Ты ответишь за свое поведение.
Он достал из-под раковины бутылку моющего средства «Аякс» и губку и протянул мне.
– Иди и вычисти унитаз, – приказал он.
Я посмотрел на маму. Она отрицательно покачала головой, но я уже боялся ему перечить и налил в унитаз немного «Аякса».
– Ты не обязан это делать, – сказала она.
– Норман, твоей маме наплевать на тебя, – вставил Ник. – Она хочет, чтобы ты был лжецом и неудачником. Тебе понятно? Она слишком ленива, чтобы остановить тебя.
– Заткнись, Ник, – ответила мама. – Норман не лжец. Лжец у нас ты. Ты!
Тело ее напряглось, словно по нему прошел ток.
– Ты же знаешь, что я прав, – произнес Ник.
Посмотрел на меня и повторил:
– Ты знаешь, что я прав.
«Да, – подумал я, – конечно, он пьян и обкурен. Может, он даже псих… Но он был прав – я солгал».
Я держал губку и бутылку «Аякса». Мама смотрела на меня, заслоненная животом Ника, и качала головой. Было неясно, то ли она сигнализирует мне, чтобы я не чистил унитаз, то ли выражает отвращение к ситуации в целом. А может, и то и другое сразу.
От Ника пахло прокисшим молоком. Его заросший волосами живот был совсем близко от моего лица.
– Однажды ты проснешься и поймешь, что мир не вращается вокруг тебя, но будет поздно, – вещал он. – Ты будешь слишком стар, чтобы измениться. Горечь и разочарование будут преследовать тебя всю оставшуюся жизнь. Помоги себе сам, Норман. Потому что твоя мать на это не способна.
Мама усмехнулась. То ли она не поняла, что я соврал, то ли ей не было до этого дела. Эта двусмысленность создала внутри меня пустоту – пространство, где гнездились демоны Ника.
Я начал тереть унитаз.
– Ты не должен этого делать, – повторила мама.
– Он знает, что я прав, – возразил Ник.
– Ты смешон, – ответила она.
Я продолжал драить туалет, и тут раздался скрип кресла-качалки Ника. Я услышал, как мама прошла в гостиную, и они начали орать друг на друга. Мне тоже хотелось бы заорать – все лучше, чем съеживаться до размеров букашки.
Он обзывал ее, она парировала в ответ. Затем послышались звуки ударов, а через секунду что-то глухо стукнулось об пол. Я выронил губку и бросился в гостиную.
Мама лежала на полу. Обеими руками она закрывала глаз. Она хныкала, как ребенок, скорчившись в позе эмбриона. Над ней стоял Ник, переступая ногами, как буйный жеребец. Я вклинился между ними.
– Убийца! – выкрикнул я.
Ник сглотнул, и его адамово яблоко скакнуло вверх-вниз. Он повернулся и пошел к холодильнику. Я опустился на колени и спросил маму, как она.
– Все в порядке, Норман. Тебе пора спать, – сказала она. – Не надо волноваться. Все будет хорошо, обещаю.
Я не мог себе представить, что все будет хорошо. Не мог вообразить, как такое возможно – либо она врала, либо не совсем понимала, что происходит.
– Я убегу к папе, – сообщил я.
– Нет! – воскликнула она. – Норман, не делай этого.
– Почему? Он защитит нас.
– Только попробуй удрать – я все равно поймаю, – пригрозил Ник. – Ничего у тебя не выйдет.
Это прозвучало как реплика из фильма. Ник принес завернутый в полотенце лед. В тот момент он показался мне героем мелодрамы, напыщенным и смехотворным. Он дал маме полотенце со льдом, косясь на меня глазами в кровавых прожилках. Я отвернулся. Взгляд мой упал на раздвижную стеклянную дверь, и я представил, как выскальзываю через нее. Вот я бегу к каньону Топанга, туда, к отцу, – ведь он все исправит. Но на мостике через реку меня догоняет Ник, а вокруг темно, и его пальцы хватают меня за волосы. Чувство поражения развеяло мою решимость, и под ней обнаружилось что-то другое. Я стоял столбом посреди гостиной, разглядывая дверь, через которую мог бы сбежать, и чувствовал себя побежденным.
* * *
Посреди ночи меня разбудил звук, похожий на крик умирающего животного. Я открыл дверь своей спальни и услышал, что мама стонет, будто в агонии. Я шагнул к ее комнате и уже собирался спросить, что случилось, когда раздался еще один стон. На этот раз в нем звучала нотка радости, и я понял, что они трахаются. До меня дошло, что вся их ссора была похожа на шоу, а сами они – на актеров, исполняющих роли в придуманной истории.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?