Читать книгу "Дивинаторы. Эхо пустоты"

Глава 3 Кровля

В то утро, после звонка Милы, у него так ничего и не вышло: стоило закрыть глаза, как в голову лезли статья, выборы и Кирилл. Первая строка списка пролежала на столе еще неделю. Алекс брался за нее каждый вечер и каждый вечер находил дело поважнее. То отчет для шефа, то звонок Хаку, то сочник, который нельзя оставить остывать. Анна Владимировна ничего не говорила, только уносила по утрам пустые тарелки. В середине декабря он понял, что сам себя обманывает, выключил радио, лег на диван и закрыл глаза.

Сначала он

увидел

парковку. Вечер, снег под фонарями желтый. Сугробы вдоль рядов машин поднимались выше крыш: их сгребли тракторами и бросили как есть. На столбах еще висели гирлянды, мигали красным и зеленым. У главного входа лежал на боку надувной снеговик в цилиндре, сдувшийся до половины, и люди обходили его, не глядя. Кто-то пнул его ногой, и снеговик медленно перекатился на спину. Алекс прошел сквозь стеклянные двери вместе с толпой, и арена открылась сразу, без тумана, яркая и громкая. Чаша трибун уходила под самый купол, и вся она была заполнена людьми. Хозяева в темной форме кружили у чужих ворот, гости в белом отбивались, и каждый удар клюшки отзывался на трибунах ревом. Гремела музыка, над льдом висел огромный куб с экранами, на которых Алекс, как всегда, не мог прочитать ни цифры.

Пахло попкорном, мокрой шерстью и холодом, который поднимался ото льда и забирался под куртки. Торговец с лотком пива пробирался между рядами, высоко подняв поднос над головами. На экранах куба крупным планом показывали зрителей, и пары на трибунах, увидев себя, смущенно целовались под общий свист. Алекс поднял голову. Под куполом тянулись стальные фермы, белые от инея. Над ними, он это знал, лежала крыша, на которую неделю валил снег. Он чувствовал этот снег, как чувствуешь чужую руку на плече: тяжесть без формы и без лица.

Звук пришел раньше всего остального. Долгий, низкий стон металла над головой, будто где-то под куполом медленно гнули рельс. Внизу его не слышал никто: музыка играла громче, трибуны орали, мальчишки колотили в пластиковые барабаны. Алекс слышал только его. Он хотел крикнуть, хотя знал, что крикнуть здесь нельзя. Его не было на этих трибунах, и кричать было некому и нечем. Потом кровля прогнулась. Медленно, почти лениво, как мокрая простыня, которую повесили на веревку между двумя шестами. Куб с экранами качнулся и пошел вниз. Над ним, в разрыве, мелькнуло черное небо и белая струя снега.

Одно лицо Алекс

увидел

отчетливо, как на фото высокого разрешения. Мальчишка лет четырнадцати, с брекетами, в темной футболке хозяев, стоял на кресле и махал самодельным плакатом. Он смотрел на лед и смеялся. Все остальное Алекс додумал сам, как додумывают сон под утро. И знал, что додумал верно.

Он открыл глаза сам, без сигнализации и без голоса Анны Владимировны. Свитер висел под самым потолком, распластавшись по мягкой стене, как сушеная рыба. Стол отъехал на полметра, насколько позволили привинченные ножки, и один болт торчал из пола, вывернутый наполовину. Банка в углу еще позванивала, остывая, на табло горело трехзначное число, и Алекс в который раз подумал, что пользы от нее как от зонтика в ураган. В ушах еще стоял тот стон. Шея ныла так, точно он и правда весь вечер просидел, задрав голову к куполу. Алекс сел и долго смотрел на вывернутый болт. Вулкан был пробкой в аэропортах, судно было бутылкой о борт, физик был смехом Кати. Из пяти строк Кирилла люди гибли только в одной.

Утром он вызвал Хака. Тот был лохматый, как всегда, и жевал что-то хрустящее, не отрываясь от второго монитора.

– Привет, ясновидящий. У тебя лицо, как будто ты всю ночь смотрел хоккей.

– Так и есть. Найди мне одну команду.

Он стал перечислять, что держалось в памяти, пока держалось. Город на Великих озерах, крытая арена с кубом над льдом. Хозяева в темной форме, гости в белой – по форме соперника не узнать, в белом выезжает полстраны. Сугробы на парковке выше машин, гирлянды на столбах, сдувшийся снеговик у входа, которого никто не удосужился убрать.

– Праздники кончились, а прибраться не успели, – сказал Хак, перестав жевать. – Значит, январь. Первые недели.

– Сам знаю. Мне нужен день.

– А зачем тебе вообще хоккей? – Хак наконец оторвался от монитора. – Ты ж его не смотришь, ты в прошлом году про офсайд у меня спрашивал.

– Список Кирилла. Для модели. Машине нужны дальние даты.

– Для модели, – повторил Хак и скривился, как от зубной боли. – Той самой, на чужих весах. Я бы ей, знаешь, даже прогноз погоды не доверил. Ладно, давай свою команду.

Хак застучал по клавиатуре и минут десять бормотал что-то про расписания, базы данных и лиги, в которых черт ногу сломит. Потом вывел на экран три строчки.

– Вот твоя команда, если это она. После праздников у них три домашних матча подряд, с разницей в неделю. Все вечерние, все при полном зале. Дальше выезд на три недели, так что больше не будет. Точнее, извини, не умею, учи матчасть сам.

Алекс закрыл глаза и прогнал все три даты по очереди. Ни одна не перевешивала: так бывает, когда событие еще далеко. Зато сама кровля не менялась, куда бы он ни поворачивал картинку. Она падала одинаково, медленно, с тем же стоном, с тем же кубом, уходящим вниз. Менялись только трибуны. В одном варианте будущего зал был полон. В другом полон наполовину. В третьем ряды стояли пустые, и снег сыпался на голубые кресла, на которых никто не сидел.

Он открыл глаза. Хак смотрел на него с экрана, забыв про свой хруст.

– Ну?

– Крышу не спасти, – сказал Алекс. – Людей можно.

– Так бывает?

– Редко, но бывает. – Алекс потер переносицу. – Когда событие не хочет меняться, сколько его ни толкай. Тогда меняется все вокруг него.

– А кто их выведет?

– Не знаю. – Алекс и правда не знал. В том варианте, где трибуны стояли пустые, людей не было и у входа. Кто-то сделал так, что зрители ушли, и этого кого-то в картинке не было. – Кто-нибудь выведет. Важно, что такой вариант есть.

Хак присвистнул и ничего не сказал, что для Хака было равносильно длинной речи. Три даты висели на его экране, и ни одну нельзя было назвать главной. День, понял Алекс, придет только ближе к матчу, когда событие подойдет так близко, что его можно будет потрогать.

Кирилл пришел после обеда и снова не стал снимать пальто. Он взял листок с тремя датами, внимательно прочитал, сложил пополам и убрал в серую папку. Движения у него были аккуратные, как у фокусника, который не собирается ничего показывать.

– Спасибо, – сказал он. – Аркадий Петрович будет доволен. Это хорошая работа.

– Там будут люди, – сказал Алекс. – Если ничего не делать, полный зал. Я видел вариант, где трибуны пустые. Значит, людей можно вывести.

– Меры не требуются, – ответил Кирилл так же вежливо, как благодарил. – Не наша юрисдикция. Модели нужна дата.

– Там дети на трибунах.

– Я понимаю. – По лицу Кирилла нельзя было сказать, понимает он или нет. – Но это чужая страна и чужая крыша. У них есть свои инженеры, свои службы и свои, простите, гадалки. Мы не можем звонить в американскую полицию с прогнозом погоды.

– Если я не скажу, а кровля упадет на людей, это будет на мне.

– На вас будет дата, – мягко поправил Кирилл. – Вы ее назвали, и назвали хорошо. Остальное решают другие люди, и им за это платят. Поверьте, Аркадий Петрович очень не любит, когда сотрудники несут на себе то, что им не положено. Это вредно для здоровья, а ваше здоровье теперь государственное.

Он улыбнулся собственной шутке и поднялся. У двери Кирилл обернулся, и на секунду Алексу показалось, что он скажет что-то еще, не такое гладкое. Но Кирилл только кивнул, попрощался и вышел. В приемной коротко звякнула ложечка о блюдце: Анна Владимировна убирала поднос.

Алекс сидел и смотрел на пустое кресло. Можно было сделать по-другому, и он знал как. Один пост в «Провидце», три даты, город на Великих озерах – и сотни тысяч подписчиков разнесут его по всему миру за час. Зрители сдадут билеты, журналисты начнут звонить в клуб, клуб проверит кровлю. А дальше на эту арену станут смотреть все, кто хоть немного умеет смотреть. Фанаты, гадалки, чужие службы, свои аналитики, Шестой сектор за стеной. Туман сгустится, как в октябре над ускорителем, а в тумане день не найдешь никогда. Три даты так и останутся тремя датами, и в одну из них полный зал будет смотреть на лед.

Алекс выдвинул ящик стола. Там, под старыми распечатками, лежал сложенный вчетверо лист. Записка Ремезова. Он не перечитывал ее с весны и сейчас перечитывать не стал. Тогда, у камина, он уже выбрал однажды людей вместо приказа. Соврал Кириллу в глаза, сказал «точно», и хоспис получил свои деньги. Официальный путь был закрыт и тогда.

Шефу он написал ночью, когда «Контора» опустела, а за окном-экраном горели только фонари во дворе. Решиться было труднее, чем написать. Кирилл говорил от имени Прохоренко, а тот теперь был начальником шефа. Писать шефу против Кирилла значило нарушение субординации. В «Конторе» за такое не увольняли; просто переставали давать задания, и через полгода человек сам просился на пенсию.

Еще весной Алекс подозревал, что шеф работает не только на государство, но и немного на Прохоренко. Может, Кирилл и шеф вообще говорят одним голосом, а «меры не требуются» шеф придумал сам. Тогда письмо уйдет туда же, откуда пришел отказ, и только покажет, что Алекс не умеет держать язык за зубами. Он подумал об этом, потом подумал о мальчишке с брекетами и открыл чат. Писал долго, стирал, начинал заново. В конце концов отправил все как есть: арену, кровлю, три матча, варианты с пустыми трибунами, слова Кирилла. Последней строкой добавил то, что вертелось на языке весь день.

Alex:

Там будут люди. Кирилл говорит, меры не требуются. Я с ним не согласен.

Ответа не было долго. Алекс успел встать, пройтись по кабинету, поднять свитер с пола и снова бросить его в угол. Обычно шеф отвечал за секунды, иногда раньше, чем Алекс дописывал вопрос. Сейчас курсор в чате мигал, и рядом с именем шефа ничего не происходило. Алекс представил его за таким же столом, в таком же кабинете без окон, перед таким же экраном. Представил, как он сидит и молчит. Это было непохоже на шефа, которого он знал по двум годам переписки.

Boss:

Уйдет. Не через Службу. Дату уточнишь за сутки до матча.

Alex:

Через кого уйдет?

Ответа не было. Шеф отключился.

Алекс перечитал три коротких предложения. «Не через Службу». За два года шеф ни разу не упоминал, что у него есть что-то помимо Службы. Свои аналитики, свои силовики, свой Стоймов, свой Кирилл – все шло по одному каналу, через одну «Контору». Оказалось, что есть второй канал, о котором Алекс не знал. Канал, по которому предупреждение о кровле в чужой стране может уйти туда, куда не дотянется Кирилл с его «не наша юрисдикция». Он не знал, радоваться этому или бояться. Два года он писал отчеты человеку, которого никогда не видел. И считал, что знает про него хотя бы одно: шеф – это «Контора», а «Контора» – это шеф. Теперь выходило, что у шефа есть дверь, о которой не знает даже новый начальник Службы. Или знает, но не держит ключа. Записку Ремезова он положил обратно, под распечатки, и задвинул ящик. В январе, накануне одного из трех матчей, нужно будет смотреть еще раз. Близко, в упор, так, чтобы событие можно было потрогать. Алекс записал это на листке, сложил листок пополам и сунул в карман, чтобы не просить Анну Владимировну запомнить.

В приемной дремал Михаил, положив руки на колени. Он открыл глаза, как только скрипнула дверь, и поднялся.

– Домой?

– Домой, Миша. – Алекс натянул свитер. – В январе будет работа. Готовь бронежилет потяжелее.

Михаил кивнул так, будто ему пообещали премию, и пошел вперед, проверять лифт.

Глава 4 Над текстом

Совещание назначили на девять утра первого рабочего дня после праздников. «Контора» еще не проснулась. В коридорах пахло мандариновыми корками и хвоей, охрана на проходной зевала в кулак. Даже Анна Владимировна пришла на пять минут позже обычного. Алекс сидел за столом в свитере, с кружкой остывшего чая, и смотрел, как экран делится на маленькие окошки. Руководители секторов включались один за другим. Кто-то сидел на фоне книжных полок, кто-то на фоне голой стены, у одного за плечом мигала забытая елочная гирлянда. Окошко Шестого сектора осталось черным, с одной подписью и без лица.

Ровно в девять в центре экрана открылось большое окно, и все маленькие разом съежились. Лицо было то же, что в новостях в ноябре. Широкое, сытое, уверенное, с румянцем после праздников и с той особой гладкостью, которую дает хорошая жизнь. Прохоренко сидел в кабинете с высокими окнами, за спиной у него висел на стене старинный корабельный барометр в латунном корпусе.

– Доброе утро, коллеги. С наступившим, – начал он. – Знаю, что многие из вас меня уже видели. Кое-кто даже заранее.

По окошкам прошел вежливый смешок. Алекс не засмеялся.

Говорил Прохоренко долго, речью, как говорят люди, привыкшие к трибуне. О том, что Служба входит в новое время. О том, что у страны есть преимущество, которого нет ни у кого в мире, и это преимущество надо беречь. О том, что дисциплина в «Конторе» хромала, а теперь наладится. Слова были гладкие и тяжелые, как булыжники мостовой.

– Мне докладывали, что силовики зовут вас синоптиками, – сказал он, и в голосе появилась теплая насмешка. – Я считаю, хорошее слово. Честное. Синоптик говорит: завтра дождь, вероятность семьдесят процентов, – и все берут зонтики. Никто не спрашивает его, откуда он знает. – Он постучал пальцем по стеклу барометра за спиной, не оборачиваясь. – Но есть одно правило. Прогнозы в этой стране дает Служба. Только Служба. Синоптик, который рассказывает про погоду на базаре, – это уже не синоптик. Это гадалка.

Барометр за его спиной, Алекс это заметил, показывал «переменно». Жест был рассчитан на одну секунду и сработал: в окошках закивали.

Все это время Прохоренко смотрел прямо в камеру. Алекс ждал хоть чего-нибудь. Тяжести, как той весной, когда кто-то сильный и спокойный отвлекал его мелочами. Взгляда в затылок. Досады на краю картинки. Ничего не было. Обычный человек на обычном экране смотрел в обычную камеру, и от этого становилось только непонятнее.

Совещание кончилось через сорок минут. Окошки гасли одно за другим, и последним погасло большое. У Прохоренко теперь были лицо и голос, и Алекс знал, что ночью будет о них думать.

В «Конторе» было много правил, и большинство из них Алекс нарушал не задумываясь. Свитер вместо пиджака, ноги на столе, отчеты через день. Но одно правило не нарушал никто, хотя его нигде не записали: на заказчика не смотрят. Говорили, что один дивинатор из соседнего сектора однажды посмотрел, чего на самом деле хочет его заказчик, и через месяц уже разбирал бумаги в архиве, без допуска и без заданий.

Правило Алекса никогда не тяготило. Он и сам не хотел знать, чего на самом деле хочет страховая компания, партия или бизнесмен, которого он спасает, – хватало того, что видишь по делу. Весной, в деле Ремезова, он угадал заказчика по серебряному щиту на папке, а Хак только подтвердил. Алекс до сих пор не мог решить, рад ли он, что узнал. Но теперь заказчик стал начальником всей Службы. Человек, у которого «меры не требуются», а благодарность приходит за пустое место, сидел над шефом, над Стоймовым и над ним самим. Не смотреть на такого было все равно что ехать ночью без фар.

Ночью Алекс лег на диван и долго лежал с открытыми глазами. Потом закрыл их и вызвал в памяти лицо с экрана: румянец, гладкую улыбку, палец, постукивающий по латунному барометру. Держать в голове чужое лицо было трудно, оно расплывалось, как отражение в луже. Но для того, чтобы зацепиться, хватило и этого.

Комната пришла не сразу. Сначала свет – желтый, теплый, от настольной лампы под зеленым абажуром. Потом стол, длинный, темный, с потертым сукном. Над столом склонились несколько человек, плечом к плечу, и смотрели вниз так внимательно, как смотрят хирурги в операционной. Лиц Алекс не

видел

: только затылки, плечи, руки, белые манжеты.

На столе лежала книга. Старая, толстая, рукописная, с желтыми листами, края которых обтрепались и потемнели. Почерк был мелкий, наклонный, с длинными хвостами у букв. Алекс смотрел на строки, как смотрят на воду: видел, что они есть, видел, как они бегут, но прочесть не мог ни слова. Текста он не

видел

никогда. Зато отчетливо, как на фото высокого разрешения, разглядел кляксу на углу листа. Старую чернильную кляксу с брызгами, похожую на кошку, свернувшуюся клубком.

Чья-то рука в белой манжете взялась за угол листа и перевернула страницу. Медленно, осторожно, как переворачивают что-то очень дорогое. Сухо прошуршала бумага, и это был единственный звук во всей картинке. Люди над столом подались вперед. Кто-то из них медленно выдохнул, как выдыхают, когда долго ждали и наконец дождались.

Прохоренко в картинке не было. Алекс чувствовал его где-то рядом, за краем света, в той темноте, куда не доставала лампа. Там кто-то стоял и ждал. Алекс потянулся туда, к краю, попробовал удержать картинку и развернуть ее. В ту же секунду под ним скрипнул диван, а стол в другом конце кабинета ответил долгим стоном привинченных ножек. Картинка поплыла. Он отпустил. Стол замолчал, банка в углу звякнула в последний раз. Свитер, который успел сползти со спинки кресла, лег на пол и затих.

Алекс лежал в темноте и пытался разобраться в том, что увидел. Люди над книгой, клякса, рука, переворачивающая страницу, и ничего, что требовало бы предупреждения. Но одно он понял: он

видел

. Значит, в этой партии Прохоренко слабее его. Сильнее был тот, весенний, без лица и без тяжести, которого он так и не нашел на чердаке. А этот – нет. Что именно он видел, Алекс не понимал. Книга не была похожа ни на бухгалтерию, ни на секретный доклад. Скорее на что-то музейное.

Через неделю Хак вышел на связь сам, без приглашения. Алекс не сразу его узнал. Лохматой гривы, которую Хак не стриг, кажется, со студенческих лет, больше не было. Аккуратная короткая стрижка открыла уши, которые оказались неожиданно большими, и лоб, на котором теперь было видно каждую морщину. Хак выглядел растерянным и смешным: точь-в-точь как в ту ноябрьскую ночь, когда Алекс впервые заглянул на годы вперед.

– Не смейся, – сказал Хак.

– Я не смеюсь. Я тебя

видел

таким еще в ноябре.

– Мог бы предупредить. – Хак провел ладонью по затылку, как будто проверял, на месте ли голова. – Я бы морально подготовился. Ты новости читал?

Алекс читал. Поправку к статье о прогнозировании приняли тихо, между праздниками, без шума и обсуждения. Две новые части. Вторая – распространенное предсказание, повлекшее жертвы. Третья – то же самое, совершенное группой лиц или с тяжкими последствиями. В разъяснениях было сказано, что наказывается распространение. Формулировки были широкие, как ворота: доказывать, что жертвы «повлекло» именно предсказание, не требовалось.

– Обратной силы у нее нет, – сказал Алекс. – За ускоритель нам ничего не будет.

– За ускоритель – нет. – Хак наклонился к камере. – А за следующий пост? Мы его писали втроем: ты, я и Мила. Это уже группа лиц, третья часть.

– Ты поэтому подстригся?

– Решил: на суде за аккуратность мне скостят срок. – Хак попробовал улыбнуться и не смог. – Я хочу удалить канал. Совсем. Чтобы его не было.

– Удалишь – значит, было что удалять, – сказал Алекс. – Сейчас «Провидец» просто молчит. Мало ли каналов молчат. А канал, который удалили через неделю после поправки, сразу начнут искать.

Хак долго смотрел на него с экрана. За его спиной мигали три монитора. На одном, Алекс разглядел, была открыта статистика подписчиков: двести с лишним тысяч человек, которые до сих пор ждали.

– Прохоренко знает, кто ведет? – спросил Хак тихо.

– Не знаю.

Это была правда. Алекс прикинул еще в ту ночь, после комнаты с книгой. Если бы Прохоренко знал про Хака, ему не нужна была бы поправка. Хватило бы одного разговора в коридоре. А он закинул сеть сразу на всех: на «Провидца», на «Азимут», на всех, кто когда-либо что-то публиковал. Сеть закидывают, когда не знают, где рыба.

– Тогда молчим, – сказал Хак. – Просто молчим. Я ничего не публикую, ты ничего не видишь, Мила ничего не пишет.

– И еще. – Хак замялся. – Лампы у стены Шестого лопаются каждую ночь. Электрик уже не меняет, говорит, бесполезно. Приказов смотреть нет, я проверяю каждое утро. Там смотрят, Алекс. Много и одновременно. Я по детекторам вижу, как у них там по ночам светится, будто новогодняя елка.

– Куда смотрят?

– Если бы я знал. – Хак невесело усмехнулся. – Я бы это продал. Тебе, бесплатно.

Он отключился первым. «Провидец» молчал и дальше: ни поста, ни строчки, ни даже картинки с котом.

Вечером Алекс задержался в приемной. Анна Владимировна закрывала шкаф, складывала тетради, гасила настольную лампу. Она посмотрела на него, стоящего у двери в свитере и куртке, и спросила то же, что спрашивала каждый вечер:

– Записать что-нибудь?

– Нет, – сказал Алекс.

– Тогда до завтра, – сказала она и повесила сумку на руку. Задержала на нем взгляд на секунду дольше обычного, но больше ничего не сказала. Алекс понимал почему. За годы работы он привык думать вслух: о деле, о шефе, о людях в своих картинках. Анна Владимировна записывала все, и это было удобно, потому что его собственная память после каждого видения превращалась в решето. Теперь думать вслух он перестал. То, что он знал о Прохоренко, – спокойное «так и думал», «меры не требуются», люди над книгой, клякса, – он не говорил никому. Ни Хаку, ни Миле, ни Анне Владимировне.

Держать это в голове было трудно. Каждый вечер он перебирал свой список вопросов, как перебирают четки. Почему Прохоренко благодарил за то, что Алекс ничего не нашел? Почему «меры не требуются»? Через кого уходит канал шефа? Что за книгу читают люди под зеленой лампой? Вопросов становилось больше, а ответов не было. Иногда он ловил себя на том, что не помнит четвертый вопрос, и пугался так, словно потерял ключи от дома. Потом вспоминал и снова начинал сначала, загибая пальцы.

Мила позвонила ночью. Голос у нее был усталый, но насмешливый, как всегда, когда новости плохие.

– Читала твою поправку, – сказала она.

– Она не моя.

– Знаю. – Мила помолчала. – Для меня это то же самое, что для Хака, Синоптик. Только без маски. «Азимут» три года работал под своим именем, все прогнозы лежат в открытом доступе, с датами и подписями. Хак может молчать, и никто не узнает, что это был он. А меня знают все, кому надо.

– Тебя не тронут. Ты в «Конторе».

–

Пока

в «Конторе», – сказала Мила и сразу же заговорила о другом: о Гоше, который купил новую каску, о трещине в окне, похожей теперь на карту метро.

Алекс слушал и не перебивал. Про «пока» он так и не спросил, и Мила, кажется, была ему за это благодарна.