Текст книги "Шкаф с кошмарами"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shkaf-s-koshmarami-241891.jpg)
Автор книги: Олег Кожин
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
С окровавленной рукой вместо оружия, он встал, шагая навстречу Снегурочке. Та завертелась вокруг, то подаваясь вперед, то отпрыгивая обратно. Жадно клокотало звериное горло. От нетерпения Снегурочка жалобно поскуливала. Кровь уже пропитала рукав «энцефалитки» до локтя, когда она, не выдержав, кинулась к Потапову и присосалась к открытой ране, подобно огромной белой пиявке. Только тогда Потапов почувствовал настоящую боль. Тупые треугольные зубы жадно терзали разрезанное запястье. Красные пятна, перепачкавшие оскаленную морду лиха, казались ненатуральными. Напрасно Потапов отчаянно бил свободным кулаком в рыхлое тело кровососа. Снегурочка только сильнее впивалась в рану. Когда же она наконец оторвалась, Потапову показалось, что жизни в нем осталось на самом донышке. Под коленки точно ударил какой-то невидимый шутник – учитель рухнул на землю как мешок с ветошью. Рядом на четвереньки опустилась перемазанная кровью Снегурочка. Выгнув спину, она зарылась грязными пальцами в прогретую пыль и тут же вновь распрямилась. Из объемистого живота донеслось громкое урчание. Безгубая пасть распахнулась, выплескивая наружу сгустки свернувшейся крови и не переваренные куски гнилой плоти. Снегурочку рвало так долго, что Потапов успел наскоро перетянуть поврежденную руку оторванным рукавом. Кое-как встав, он доковылял до факела. Непослушными пальцами вытащил из кармана зажигалку… Шатаясь как пьяный, подошел к Снегурочке и ткнул огненной палкой прямо в грязно-белую паклю волос. Полыхнуло так, что не ожидавший этого Потапов едва не упал. Над улицей пронесся визг, протяжный и жуткий…
Сколько времени он провел, отрешенно пялясь на горящее тело лиха, Потапов не знал. Опомнился, лишь когда увидел, что пустынную улицу Марри, точно призраки, заполнили скрюченные старостью фигуры. Среди них, зажимая ноздри окровавленной тряпкой, стоял и дед Хилой. Потапов ткнул потухшим факелом в чадящие останки.
– Вы свободны! – крикнул он старикам. – Теперь вы свободны!
Получилось как-то пафосно и неискренне. В ответ – гробовое молчание. Лишь далекое эхо еле слышно коверкает окончание глупой пошлой фразы. Сергей Иванович растерянно огляделся. Что-то блеснуло в дорожной пыли под ногами, послав солнечного зайчика в сощуренные глаза Потапова. Потерянные очки так и лежали здесь все это время. С трудом удерживая равновесие – обескровленное тело слушалось плохо и все норовило упасть, – Сергей Иванович поднял их и водрузил на нос. Лица марревских жителей впервые проявились перед ним ясно и отчетливо, точно кто-то подкрутил резкость картинки этой Вселенной. Недовольство, испуг, раздражение и даже ярость прочел он в них, но никак не облегчение. Никто не радовался избавлению.
Сплюнув отсутствующей слюной, Потапов, шатаясь, ушел во двор Хилого. Вернулся он уже с топором и пустым рюкзаком. Обгорелую голову Снегурочки, зияющую единственной опустевшей глазницей, он отсек только с пятого удара. Накрыл рюкзаком, сбивая остатки пламени, и в этот же рюкзак спрятал свой трофей… свою будущую славу. После чего презрительно сплюнул вновь, на этот раз демонстративно, и покинул Маррь, оставив за спиной полтора десятка стариков, медленно стягивающихся к догорающей Снегурочке.
* * *
Седенькая старушка Марта Тойвовна по-детски дернула деда Хилого за рукав.
– Староста, чего делать-то будем?! – голос ее подрагивал от испуга. – Он же других приведет!
– Городские опять иконы мои забрать захочут, – прошамкала беззубая бабка Анники. – Иконами разве можно торговать-то?! Господи, прости!
Она мелко перекрестилась двумя перстами. Нестройный хор голосов загудел со всех сторон, разделяя опасения односельчан.
– Землю! Землю отымут! – пророчил скрюченный ревматизмом дед Федор, заботливо обнимающий супругу, вперившую ослепшие глаза в пустоту.
– Тихо! – Дед Хилой поднял мосластые руки вверх, пресекая базарный гомон. – Тут вот что… Я с неделю назад у Марревой гати лося дохлого видал. Лишкиных пацанов работа. Так что очкарику нашему житья – до первых сумерек. Щенки не выпустят. Они ему за Лишку сами голову открутят… Уж они-то точно мамку услыхали…
– Староста, слышь-ка! А ну как очкарика искать придут? А и не искать, так просто кто про нас прознает? Каждый год ведь приходят! Кто нас защитит-то теперь?
Тяжелый взгляд старосты пополз по лицам сельчан, добрался до согбенного деда Федора и остановился.
– Сосед, а не пора ли вам с Дарьюшкой детишек завести? Очередь-то ваша вроде…
Дед Федор еще крепче прижал к себе жену и кивнул. Та благодарно погладила его по морщинистой руке. Ее ослепшие глаза наполнились слезами. Одинокие старухи завистливо ворчали что-то невразумительное, не смея спорить в открытую.
– Значит, решено. – Дед Хилой рубанул воздух ладонью. – Как снег ляжет, пойдете за Марреву гать. Новую Снегурку будить надо.
– Господи, – прошептала слепая Дарья. – Господи, счастье-то какое!
Осторожно, папа, там мертвец!
На вторую ночь от матраса стало нести падалью. Не то чтобы сильно, но перевернешься с боку на бок, прижмешься лицом, втянешь носом свежий запах белья, и там, под стиральным порошком, дешевым ромашковым кондиционером, летним уличным ветром и ночной прохладой, чуешь его – тошнотворный смрад разлагающейся плоти. Сначала Женька думал на Маркизу – вечно приволочет то воробья с оторванной башкой, то крысу с выпущенными кишками. Но на кровати ни шерстинки, ни перышка, ни капельки крови. Женька даже постельное белье поменял – без толку. Падалью вонял сам матрас, хоть стирай его, хоть заливай одеколоном. Это могло означать только одно:
…капля за каплей, капля за каплей, и вода переливается через край чашки…
…невесомая соломинка планирует на крепкую натруженную спину верблюда…
…еще один только сон, еще один только кошмар – и…
все страшные вещи случаются на третью ночь. Две уже прошли.
Главное – не забыть, не потерять эту мысль среди скрученных змеиными кольцами кошмаров. Главное – не растворить важное знание в утреннем пробуждении. Запомнить. Затвердить. Уберечь себя. Главное – не…
* * *
Кровать досталась Женьке на день рождения. Отец любил функциональные подарки. Кровать, хоть и б/у, но почти новая: массивная, деревянная, с вычурными спинками, ортопедическим матрасом и доставкой до квартиры. Больше, чем функциональные подарки, отец любил экономить. Женька не спорил. Старенькая тахта уже не вмещала крепкого тринадцатилетнего подростка.
Два здоровых мужика, кряхтя и потея, затаскивали кровать на четвертый этаж. Сдавленно матерясь, пропихивали ее в прихожую, а затем в Женькину спальню. Кажется, они трижды пожалели о необдуманном обещании, но бросать дело на полпути не собирались. Сами прикрутили спинки, сами уложили на место матрас. Доплати им денег – пожалуй, еще и застелили бы. Старший – широкоплечий бородач с разбойничьими черными глазами – попытался намекнуть, но куда там! Выцыганить у отца денег – все равно что пытаться отобрать у голодающего последний кусок хлеба: есть шанс остаться без пальцев.
– Слышьте там, аккуратно, тля! – потягивая «Клинское» из горлышка, покрикивал он на мужиков. – Кровать мою не поцарапайте!
Услыхав робкое «накинуть бы», отец просто предложил им отвезти кровать обратно. Мужики помялись немного, но перед таким неприкрытым жлобством спасовали. Старший даже плюнул с досады. Натурально плюнул, на пол. Получив оговоренные три зеленые бумажки, матюгаясь уже в голос и топоча ботинками, мужики удалились, а отец просто затер плевок тапкой. Почесывая щетинистый кадык татуированными пальцами, он спросил, кивнув на обновку:
– Ну что, малой, хорош подгон?
– Да вообще отлично, па, – улыбнулся Женька, с размаху плюхаясь на кровать.
Уже тогда ему показалось, что матрас как-то неправильно комковат. Еще новой кровати избегала Маркиза. Та самая Маркиза, которая, не боясь взбучки, спала даже на отцовской подушке. Но значения этому Женька не придал.
* * *
Тяжелый сон отпускал неохотно. Вторую ночь подряд снилась гора. Невероятных циклопических размеров, странно неправильная, нереальная, невозможная настолько, что ее существование не укладывалось даже в рамки сновидения. Одинокая на многие километры чистейшего горизонта. Ни холма, ни впадины, насколько хватает глаз. Только мохнатые клубящиеся тучи, похожие на жирных гусениц.
Женька лежал на самой вершине горы и, глядя вниз, ужасался ее размерам. Тонкая вершина расширялась книзу, расползалась, а подножие и вовсе терялось в молочном тумане. Если, конечно, оно было, то подножие.
Вокруг, разрезая облака тонкими лезвиями крыльев, парили огромные во́роны с железными клювами. Изредка то один, то другой пикировал вниз, отрывал от горы кусок и стремительно взмывал обратно. Женька наблюдал за их неспешной охотой, и вся неправильность этого места обретала наконец чудовищную ясность. Он лежал на горе человеческой плоти.
Мертвецы ползали друг по другу, перекатывались, погребали себя под другими телами, цеплялись за соседей. Сквозь матрас Женька спиной чувствовал их шевеление, кожей ощущал прикосновения рыхлой плоти. Их отделяла какая-то смутная преграда, вроде толстой прозрачной пленки. Но и ее уже натягивал добравшийся до вершины ссохшийся труп с ввалившимся животом и сгнившими ноздрями. Улыбаясь безгубым ртом, он тянулся к мальчику, щелкая редкими гнилыми зубами. Тянулся прямо к лицу. Все ближе и ближе, на разрыв натягивая ткань реальности.
Распухший язык шевельнулся в черной пещере рта, лизнул Женьку в щеку, и остатки утреннего сна раскололись от испуганного крика.
* * *
Под окном рос немолодой тополь, высотой почти до крыши их пятиэтажной панельки. Он робко постукивал длинной веткой в окно Женькиной спальни. Человека не выдержит, а для кошки – в самый раз. Маркиза ртутной каплей скользнула в распахнутое окно. Не прикасаясь к матрасу, запрыгнула хозяину на грудь и беспокойно лизнула его в щеку. От прикосновения горячего шершавого языка Женька проснулся. Зловещий сон разорвало на мелкие ватные клочья. Осталось что-то гадкое на душе, но глубоко-глубоко, так, что и не разберешь сразу. Тень, не более.
Женька столкнул Маркизу на пол. Кошка недовольно вякнула и принялась кружить у кровати, нервно оглаживая бока подранным полосатым хвостом. В маленьком горле клокотал недобрый, совсем не кошачий рык. Женька зевнул, хрустнул шеей и, шлепая босыми ногами, поплелся в туалет. Тело ломило, новый матрас оказался жестким и бугристым, как мешок с картошкой. Отец говорил, обкатаешь, примнешь, все отлично будет, но пока второе утро подряд Женьке казалось, что по ночам его избивают ногами. Это все жара, проклятущая жара, укутавшая город душным шерстяным пледом.
Отфыркиваясь и сопя, Женька умылся холодной водой. Потягал гантели, помесил старый кожаный мешок. Десять минут отрабатывал новые атаки с деревянным ножом. Зона сделала отца нетерпимым к слабости, и сына он воспитывал жестко. Иногда приходилось несладко, но зато в школе и во дворе с Женькой предпочитали не связываться даже пацаны постарше. Знали и про финку в кармане, и про то, что пользоваться ею он умеет.
Женька наскоро закинул в желудок бутерброды с подсохшим сыром. Допив остывший чай, бросил взгляд на подмигивающий с микроволновки зеленый циферблат и подскочил как ужаленный. Полвторого, елки-палки! Как так?! Это ж во сколько он проснулся?! Совсем с этими каникулами расслабился! Через пятнадцать минут нужно быть у ветеринара с Маркизой под мышкой, а до него пилить не меньше получаса быстрым шагом!
Уже два дня кошка протяжно мяучила и утробно ворчала, раздражая Женьку и выбешивая отца. Батя терпением не отличался, так что быстро снарядил сына к ветеринару. Не то чтобы раскошелился – фельдшер ветклиники был его школьным приятелем и обещал стерилизовать кошку по старой дружбе.
Женька натянул шорты, нырнул в мятую футболку с Цоем. На ходу напяливая стоптанные кеды, бросился к выходу и тут вспомнил самое главное. Чертыхаясь, метнулся обратно в комнату, в надежде, что окно закрылось само собой или Маркиза спит после ночной прогулки. Не тут-то было.
– Маркиза?! Кыс-кыс?!
Женька заглянул под кровать, но обнаружил лишь, пустоту и одинокий сморщенный от грязи носок. Безо всякой надежды Женька перегнулся через подоконник. От асфальта поднимался дрожащий ошпаренный воздух, густой как кисель. Июльское солнце утюжило лысеющие газоны и вялые березки. Ни взрослых, ни детей, ни собак, ни кошек. Даже машин на парковке почти не было. Представив, как развоняется отец, Женька скривился.
Он втянулся обратно. Оставался крохотный шанс, что Маркиза устроилась в гостиной на отцовском диване. Женька повернулся и почти уже выскочил из комнаты, когда взгляд его прикипел к спинке кровати. Не до конца уверенный, Женька вернулся назад и присел на корточки. Между резными деревянными прутьями свисал измочаленный полосатый огрызок, конец которого терялся в матрасе. Прямо в расстегнутой молнии чехла, напоминающей мелкозубый ухмыляющийся рот.
Можно было подумать, что Маркиза спряталась в матрасе, среди пружин и набивки. Затаилась там, ждет, пока хозяин отвернется, чтобы игриво цапнуть за ногу. Но с каких это пор кошки научились расстегивать молнии? Что ей вообще делать там, в такую-то жарищу? Нет, свою кошку Женька знал как облупленную. Да чтобы Маркиза, которая и в квартиру-то заходит только отоспаться, добровольно втиснулась в матрас? А если не добровольно, то…
Женька отпрянул и шлепнулся на задницу. Загорелые предплечья покрылись гусиной кожей. Новыми красками заиграли недавние мысли. Затаилась там, ждет, пока хозяин отвернется, чтобы… И сны еще эти жуткие, тревожные, которые никак не вспомнить…
Женька упрямо замотал головой. Ему тринадцать лет, на дворе белый день, а он сидит перед пустой кроватью и гремит коленками! Еще чего! Он решительно дернул безжизненный хвост и почти не удивился, когда тот остался в руке. Женька с омерзением бросил огрызок на ковер. Ладони перепачкала дурно пахнущая коричневая жижа, но было не до чистоплюйства. Сердце замерло, когда он с болезненным любопытством раздвинул края чехла.
Черт его знает, что он ожидал там увидеть: экзотическую змею – пожирательницу кошек, черную дыру или смертоносный капкан? Женька растягивал края, боясь приближать к щели лицо, потому что ведь так все и происходит в фильмах ужасов. Именно так, когда суешь свою хлеборезку куда не следует. Батя постоянно твердит – не суй руки туда, куда собака свой хрен не сует. Но все же, все же так темно там, и ничего не видать, и щель слишком узкая… Он придвигался, хотя руки подрагивали от сладковатой жути, а затылок леденил несуществующий сквозняк.
Вот, кажется, что-то… Нет, темно. Странно, ни пружин, ни слоев набивки, лишь густая чернота и золотистая пыль, бликующая на солнце. Но какие-то контуры… Да, точно, что-то гладкое шевельнулось там, внутри. Страх волной мурашек прокатился вдоль позвоночника. Может, и впрямь змея? Рука сама потянулась в карман, за ножом, но тут это гладкое, едва различимое, подалось вперед, на миг став явным, почти реальным, и Женька, выпустив чехол, отпрыгнул к окну.
К горлу подкатила тошнота, и запах, этот еле слышный запах тления, сразу стал вездесущим, проникающим, и сон, кошмар про гору немертвой плоти, вспомнился в мельчайших подробностях. С бешено колотящимся сердцем, вцепившись пальцами в подоконник, Женька жался к холодной батарее. Шпарило солнце, за двором, на проезжей части, гудели машины. В соседнем доме скрипнула петлями подъездная дверь и зазвенел тонкий детский смех.
Перед глазами маячила синюшная ступня, ворочающаяся в темноте, как могильный червяк.
* * *
Удивить отца было практически невозможно, но Женьке удалось. Сбивчиво пересказав все, что с ним произошло, Женька ожидал чего угодно – отборного мата, недоверчивого смеха, выволочки за то, что выдумывает всякую чепуху. А батя просто сказал:
– Иди на улицу, жди меня…
– Уже…
– В квартиру не суйся. Я скоро.
В редкой тени тополя было едва ли сильно прохладнее, чем на солнцепеке, но Женьку потряхивала мелкая дрожь. Уверенный голос отца немного успокоил, вернул в чувство. Прислонившись к шершавой коре, Женька пытался разглядеть, что творится в окне его комнаты. Угол обзора был неудачный, но отходить от дерева он не решался, боялся, что не удержат дрожащие ноги. Еще он никак не мог вспомнить, закрыл ли дверь во время постыдного панического бегства. От этой мысли становилось совсем не по себе. Что, если мертвяк уже не в квартире, а в подъезде? Как раз сейчас подходит к тамбуру, чтобы вывалиться на улицу и поковылять за ним, стирая о наждак асфальта гниющие стопы. Или поймал кого-нибудь из девочек Ильиных с третьего этажа…
Отец действительно подъехал быстро. Женьке стало немного легче: значит, действительно переживает, значит, поверил. Не в характере отца было уходить с работы пораньше и тем более мчать домой на такси. Женька едва дождался, когда отец расплатится и вылезет из салона. Бросился ему на шею, чего не делал, наверное, лет с восьми. А может, еще раньше, с тех пор, как не стало мамы. Батя на удивление не отстранился, а обнял крепко, как после долгой разлуки.
– Ну, это, малой, хорош тискаться. Не барышня, ё-моё, – пряча смущение, строго сказал он. – Пошли, разберемся, что там у тебя за хрень случилась.
На этаж Женька поднимался с тяжелым сердцем и ватными ногами. То еще сочетание. Отец же, напротив, взлетел по ступенькам вихрем. От него во все стороны перла лихая недобрая удаль. Женька никогда прежде не видел отца таким.
Возле двери отец остановился и, вынув из кармана выкидуху, деловито щелкнул лезвием. Знаками велел отпереть замок. Как только щелкнула собачка, бесшумно скользнул внутрь. Долгих шестьдесят секунд Женька стоял в подъезде, сжимая в кармане нож, не зная, идти ли следом, или на всякий случай спуститься на пролет ниже. Много ли времени надо, чтобы проверить двухкомнатную хрущевку? Минута? Три минуты? Наконец, на шестьдесят восьмом ударе, в коридоре показался озадаченный отец. В одной руке он держал кошачий хвост, в другой – тускло блестело лезвие выкидухи. Отец кивком велел заходить и запер дверь. Женька понуро поплелся в свою комнату.
– Так, малой, а теперь рассказывай.
В голосе отца по-прежнему не было злости или раздражения. Проклевывались тщательно скрываемые нотки беспокойства, неслыханные ранее, в обычной жизни такие же редкие, как настоящее золото у цыганки-торговки. Положив синюю от наколок пятерню на плечо сыну, отец требовательно сверлил его колючими серыми глазами. Из них на Женьку глядело до слез обидное недоверие. От досады защипало в носу, а глаза набухли от влаги – полслова всего, и лопнут, потекут солеными дорожками. Но батя, какой-то на редкость чуткий сегодня, упредил.
– Всё тип-топ, Женька, всё тип-топ. Только не ной давай, а рассказывай, лады? Ты не бойся, я все пойму. У маманьки твоей, земля пухом, еще похлеще заходы были, так что ты говори, говори…
Все шло как-то не так. Вопреки яркому солнцу, комната давила нездешним сумраком. Чувство тревоги никуда не делось, даже усилилось. И еще отец… Сердобольные соседи позаботились, чтобы Женька знал, что мать его умерла в психушке, когда ему самому было года три от роду. В их маленькой семье не принято было вспоминать об этом. Батя, ни к селу ни к городу вспомнивший маму, пугал Женьку едва ли не сильнее, чем чертовщина с матрасом.
– Па, ты чего? – Затылок съежился, топорща короткие волосы.
– Ну, – отец замялся, – ты не бойся, главное. Я ж не чужой человек, мне можно сказать. Ты ж не просто так меня позвал, так что говори смело, лады?
– Что говорить? – не понял Женька.
Вместо ответа батя ткнул ножом за спинку кровати. На ковре, распустив темно-красную лужу, лежала изувеченная кошачья тушка. Не обглоданная, не загрызенная – переломанная. Из всех костей уцелел один череп, на котором застыли выпученные остекленевшие глаза и неровный оскал зубных осколков. Тело – вдавленная грудная клетка, вывернутые суставы, расплющенный крестец. Отец присел на корточки, опуская на трупик оторванный хвост. Он старался двигаться медленно, видимо, боясь напугать сына, но достигал ровно противоположного эффекта.
– Это ничего, Женек, это нормально, – чудовищно спокойный голос отца леденил нутро, заставлял выбивать зубами постыдную дробь. – Я маманьку твою тоже на кошках тренировал. С чего-то надо начинать, верно? Только она их не мучила, нет! Разом – вж-жих! – горло перехватит и смотрит, как та по комнате носится, когтями шкрябает. Бардак – страшный! А она стоит, глазками сверкает – вот прям как ты сейчас. Мечтательная такая, красива-а-я – страсть!
Он и сам замечтался, этот человек, за считаные секунды ставший чужим. Серые глаза затянул туман воспоминаний, скрыв на время извечную колючую подозрительность. Опасный безумец с ножом – вот кем он стал. Женька вглядывался в знакомые черты и не узнавал их. Вслушивался в хрипловатый голос, с теплотой и ностальгией вещающий о безумном, отвратительном, кровавом, и не мог понять, кому он принадлежит. Какой-то злобный пришелец из темных глубин космоса, жестокий инопланетный разум поработил его отца – чем еще объяснить такое?
…кап-кап, по капле – кап, плещет у самого края…
– …маманька твоя сильно артачилась. Жмуров мне прятать помогала, пилила там, мешки сбрасывала, а сама – ни-ни! Я даже думал, что кошек она режет, потому что боится… ну, знаешь, чтобы мне угодить. Я ей как-то пригрозил, что тебя порешу. Только тогда сдалась. Уж очень она тебя, Женька, любила! Больше жизни…
Доски подоконника ткнули Женьку в поясницу. Второй раз за день он вжался в них, пытаясь то ли просочиться на улицу, то ли отрезвить себя, болью прогнать жуткое наваждение. Отец, заметив, чуть подался вперед, успокаивающе протянул руку.
– Тише-тише, малой! Ты не бойся! Я же так, припугнул просто! Иначе она бы ни за что сама не решилась. Упертая была, маманька твоя, земля пухом. А чего упиралась? Жажда крови, она ведь в каждом человеке сидит, в каждом, Женька. Надо только помочь чуток, выпустить, а дальше она сама разрастется. Надо просто подтолкнуть. Но тебя бы я и пальцем не тронул, клянусь! Не бойся!
…ш-ух-шшух, ш-ух-ш-ух – неслышно падают соломинки…
Татуированная рука перевернулась, обнажив чистую ладонь, рассеченную глубокими линиями. Но Женька все вдавливал мокрую от ледяного пота спину в обожженный солнцем подоконник. Он боялся превращения отца, боялся подменившего его оборотня, но не настолько, чтобы примерзнуть к месту. Он бы ударил, рванулся, попытался убежать, но не мог пошевелиться, видя, как за отцовской спиной ходит волнами, вспучивается матрас. Ссохшаяся кисть выглядывала из распахнутой молнии. Пальцы с ломаными расслоившимися ногтями ощупывали кровать, толкали воздух, точно упираясь в упругий невидимый барьер.
– Ты ведь мой. Кровь от крови мой, Женька. Когда вас с маманькой из роддома забирал, она мне тебя в руки сунула, а я ж даже не знал, что с тобой делать. – Отец виновато улыбнулся. – А потом глянул в твои глаза – как в зеркало посмотрел, вот ей-богу! Я уже тогда понял, что это в тебе сидит, как во мне, на самой поверхности. Все думал, все эти годы думал, как же это из тебя выпустить? Подталкивал так, чтобы осторожно. Я ведь боялся, Женька, очень боялся, понимаешь? Маманька твоя, уж на что кремень-баба, а сам знаешь, не выдержала… А ты – сам! Сам!
Отец одобрительно покосился на дохлую Маркизу. В его голосе звенело такое удовольствие, такая гордость, что Женьку замутило от страха. Он жил с ним бок о бок тринадцать лет. В одной квартире. Завтракал. Разговаривал. Смотрел Кубок мира. Каждую ночь засыпал под одной крышей с монстром. Отец учил его драться, учил владеть ножом. Для чего? Для чего?!
Матрас за спиной оборотня с лицом отца вздувался. Капелька страха, соломинка страха, одно крохотное нажатие – и реальность не выдержит.
…еще один сон, еще один только страшный сон, еще один кошмар, и кто мог знать, что ты увидишь его наяву…
Дикая паника поднялась с самого дна оледеневшего от ужаса нутра. Она взлетела освобожденной птицей, пробила скукожившиеся легкие, замершее сердце и, ободрав перья о стиснутые зубы, расшиблась, вывалилась наружу еле слышным шепотом. Матрас как губка впитал весь Женькин страх до последней капли. Мертвая рука надавила, натягивая невидимую мембрану до предела…
И реальность порвалась.
Бесшумно лопнул гигантский воздушный шарик. От этого не-звука что-то щелкнуло в Женькином ухе, и по щеке, по шее, побежало горячее, влажное. Две тонкие красные струйки выползли из отцовских ноздрей. Отец удивленно провел пальцами по губам, размазывая кровь как помаду. За его спиной, изломанными паучьими движениями выбираясь в наш мир, вырастала тощая смерть.
Кажется, отец хотел обернуться. Остекленевший взгляд сына всколыхнул в нем давно забытое чувство опасности. Он даже начал поворачивать голову, когда скрюченные пальцы впились в его глазницы. Застать отца врасплох не вышло. Нож вошел в гнилую переносицу мертвяка и с чавканьем вылез обратно. С запозданием пришла невыносимая боль, и отец закричал.
Выпавший нож, пробив ковер, глухо вонзился в доски пола. Ослепленный, отец забился в тонких, кожа да кости, руках, наделенных невероятной силой. Мертвяк опустил безносое рыло к его шее и с силой рванул обломками зубов, разукрасив обои фонтаном артериальной крови. В это краткое мгновение Женька разглядел сгнившее лицо и узнал его… узнал ее, хотя прежде видел только на фотографиях. Оглохший от криков, он смотрел, как его мертвая мать пожирает его же, пока еще живого, отца.
Скованное страхом нутро наконец оттаяло. Женька шагнул вперед, неожиданно твердой рукой ухватив выкидуху. Руки все сделали сами, без участия мозга, как учил отец. Рукоятка ножа задрожала в отцовской груди. Женька и сам не знал, чего было больше в этом жесте – ненависти или милосердия, но теперь понял, что упустил свой единственный шанс выбраться из комнаты. Мертвяк разочарованно выпустил жертву и предстал перед Женькой в полный рост – ребристая гадина с иссохшими мешочками грудей и раздувшимся животом.
Приглушенные беспокойные крики летели из-за стен, проникали в распахнутое окно. Кто-то ожесточенно забарабанил в дверь. Звонок надрывался дребезжа на одной резкой ноте. Шаркая ногами, мертвяк переступил через окровавленное тело. Скрюченные пальцы тянулись вперед, роняя с ногтей красные капли. В раскрытой черной пасти, среди обломков зубов, бился напитавшийся чужой кровью язык – не мертвый, нормальный. И почему-то именно он напугал Женьку до крика, до безумного вопля. Напугал до последнего довода.
Сгореть или разбиться – кто-то считает, что можно выбрать. Разбиться или быть сожранным заживо? Для Женьки вопрос даже не стоял. Он вскочил на подоконник и в один прыжок, покуда хватало храбрости, сиганул в окно. Этим путем покойная Маркиза тысячи раз возвращалась с улицы домой и так же уходила гулять. Один прыжок, одно напряжение мышц, которое перенесет с подоконника на ветку тополя. Одна беда: подросток весит гораздо больше кошки.
Треск сломанного дерева отозвался в поврежденных перепонках ружейным выстрелом, и Женька, не успев даже толком испугаться, спиной вниз полетел на твердый как камень газон. Сверху, глядя ему в лицо, смеялось злое солнце.
* * *
Тяжелые плотные шторы с шумом отъехали в сторону. От яркого солнца, хлынувшего в комнату, Женька зажмурился, часто моргая пересохшими веками. Тетка Кира одарила его своим обычным взглядом, в котором жалость тесно мешалась со страхом, и бодрой скороговоркой выпалила:
– Просыпайся, просыпайся, соня! Нельзя до обеда спать! Сегодня хороший день, особенный день!
Она ударением подчеркнула всю невероятную особенность сегодняшнего дня, который, по мнению Женьки, был таким же дерьмовым, как все предыдущие. Тетка Кира была двоюродной сестрой его отца и последней более-менее близкой родственницей. Пока тянулось следствие, а газеты и телевидение смаковали подробности, Кира вертелась в центре внимания, раздавала интервью, фотографировалась, раз даже ездила на Первый канал, к Малахову, обсуждать тему допустимой самообороны. Женька видел эту передачу еще в больнице – тупой треп с длиннющими вставками бессмысленной рекламы. Смотрел и до слез жалел, что не может переключить канал или зажать уши. Только веки еще слушались Женьку, и он с благодарностью опускал их.
Когда страсти улеглись, тетка Кира оформила опекунство, но так и не забрала племянника к себе. Оно и понятно, мало найдется отчаянных людей, готовых приютить отцеубийцу. Да, самооборона, тут у следствия вопросов не было. Коллекция фотографий, найденная в тайнике отцовской комнаты, не оставляла места для двойных толкований. Но труп мужчины с ножом в груди, на рукоятке ножа отпечатки пальцев, а носитель пальчиков – вон он, на газоне валяется. Дело закрыто! Женька видел те фотографии. Дорого бы дал, чтобы не видеть, но следователи не сразу поверили в его паралич и пару дней настойчиво допытывались, «что он может сказать по этому поводу».
Отцеубийца, паралитик и, как будто этого мало, сын психопатов. Кому нужно такое счастье? Поэтому Женька обитал в дурке, а тетка Кира – в двухкомнатной сталинке в центре города, исправно получая его пособие. Женька считал, что так даже лучше. После передачи у Малахова он скорее предпочел бы жить в змеиной норе, чем в квартире доброй тетушки. Но два дня назад Кира приехала за ним, подписала все документы, забрала его и привезла к себе. Даже грузчиков наняла, до этажа поднять. Это тетя Кира, которая прижимистее отца!
Как всегда, при воспоминаниях об отце защипало в носу. Женька все знал – парализованный ведь не глухой. Ему популярно объяснили, кто убил отца и почему. Он сам и убил, как сказал следователь, «в состоянии аффекта». И вырванные куски мяса на трупе, и дохлую кошку, и самоубийственный прыжок с четвертого этажа – всё-всё объяснили. Женька не верил. Но противопоставить что-то, даже просто сказать слово в свою защиту – не мог. А теперь, спустя почти год, уже и не хотел.
Скрипнула дверь. Снова раздался визгливый голос Киры. Оказывается, она куда-то уходила, а теперь лопочет про какой-то сюрприз, про «чудо-чудо, кто бы мог подумать». Женьке было неинтересно и хотелось, чтобы она поскорее ушла, но тетка, как назойливая муха, полезла прямо в лицо.
– Женечка, миленький, – проворковала она, нагнувшись, – к тебе гости!
Донельзя довольная собой, она развернула кресло-каталку и присела рядом на корточки. В дверях стояли двое, мужчина и женщина. Солнце освещало их лица, неестественно живые и румяные. При виде их у Женьки мелко затряслась нижняя губа. С подбородка свесилась нитка тягучей слюны.
– Что, Женечка, не узнаешь? Не знаешь, кто это? Конечно, не узнаешь! – блаженным идиотским тоном сюсюкала Кира. – Это твоя мамочка, Женя! Твоя родная мамочка!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?