Текст книги "Настоат"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nastoat-211539.jpg)
Автор книги: Олег Петрович-Белкин
Жанр: Политические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Вот, например: какова роль доктора в этой истории? Мне с самого начала показалась странной его крайняя заинтересованность то ли в расследовании, то ли в судьбе своего пациента. «У каждого собственные скелеты в шкафу, господин следователь! К чему вам знать о мотивах моего интереса?» – был дан мне ответ, четкий и недвусмысленный. Тем я и удовольствовался – разбираться в хитросплетениях мыслей эксцентричного доктора на тот момент мне показалось совершенно излишним. Возможно, придется вернуться к этому позже.
Однако проблема моя никуда не девалась: прямых, неопровержимых улик по-прежнему нет, и где их искать – одному Богу известно… Остается два варианта: либо в течение долгих дней и ночей ждать новостей от авгуров Деменцио Урсуса, занимающихся генетической экспертизой и установлением личности подозреваемого, либо надеяться на себя, брать инициативу в свои руки и продолжать допрос до победного завершения.
Ответ, естественно, очевиден – слабый, недееспособный Деменцио Урсус, Почетный Инноватор Ландграфства, сидя под теплым крылышком еле живого Курфюрста и втайне ненавидя меня и все Великое следствие, будет всячески тормозить раскрытие дела. Мой успех для него – что кость в горле, а значит – помощи от его подопечных ждать точно не стоит. Может, так даже лучше – никаких сомнений: один путь, один выход. Свобода воли порой бывает проблемой.
Кажется, подозреваемый успокоился, смирился со своей участью. А что еще делать, коли я загнал его в угол? Плохо лишь то, что в глазах его я вижу полное отсутствие мысли – в них нет благоразумия и понимания; он замкнут в себе, отчужден, безразличен, и это страшит меня больше, нежели отчаянная решимость, с которой я предполагал столкнуться во время допроса… В общем, я не чувствую здесь сколь-нибудь продуманной стратегии действий – и это меня серьезно тревожит.
Если честно, по прошествии ночи я уже не уверен ни во вменяемости, ни в виновности этого человека. Порой он выглядит сумасшедшим. Что, если он и вправду ничего не помнит? Тогда ситуация выходит из-под контроля – ибо бороться мне предстоит не с лукавством и изворотливостью, прикрывающими злодеяние, а с самим течением времени и безбрежным океаном человеческой памяти…
Босые ступни ощущают холод больничного пола. Все, как в минуту поединка со смертью, когда у моих ног, подобно змее, корчился несчастный старик, задыхавшийся во время припадка. Но не это сейчас волнует мой разум: Энлилль реален, он действительно существует! И как я мог усомниться…
Как бы то ни было, из больницы пора выбираться. Только куда? За окнами живет своей жизнью беспощадный, призрачный Город, со всех сторон окруженный вязкими, гнилыми болотами; некогда они были пампасами – степью, что простиралась до горизонта, – но за годы тысячелетней грозы обратились в промерзлую, гиблую, поросшую камышом и кассандрой трясину. Топи да тундра, суровый, скудный пейзаж; мы в самом сердце безбрежного ледяного болота, которое по чистой случайности названо Городом. И каждый из нас погружен в камеру-обскуру этого черного места – не только я, но и Дункан, Энлилль и даже вечно смеющийся Ламассу, вновь притаившийся возле кровати. Все мы и есть этот Город; он полон наших мертвых, обессилевших душ – и выход отсюда искать бесполезно.
Тяжелый, гнилостный запах проникает сквозь глухо закрытые ставни; здесь, в палате, он смешивается с едва уловимым привкусом горького миндаля, что просачивается из больничной столовой. Когда-то и где-то – наверное, в прошлой жизни – я слышал, что именно так пахнет цианистый калий. Должно быть, теперь им лечат особо буйных и мерзопакостных пациентов.
Дункан Клаваретт молча ходит по комнате. Он тих и задумчив – будто и не было никогда того велеречивого, бравого балагура, роль которого он играл поначалу. О чем он сейчас размышляет? Действительно ли подозревает Энлилля – или это всего лишь ловушка, в которую я непременно должен попасться? Надо узнать поподробнее.
– Дункан, скажите, что заставляет вас сомневаться в честности доктора? Неужто вы думаете, что он как-то причастен к совершенному преступлению?
Забытая полуусмешка вновь озаряет уставшее лицо следователя.
– Наконец-то вы задали этот вопрос! Я долго его ждал. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что должностные обязанности не позволяют мне раскрывать всех подробностей дела. Но разговор с вами – случай особый, а потому я все же отвечу. Ab imo pectore[8]8
Из сердечных глубин (лат.). Тит Лукреций Кар. О природе вещей. III, 57. Пер. Ф.А. Петровского.
[Закрыть] – со всей откровенностью.
Давайте начистоту: пора открыть наши карты. Я намерен поделиться с вами конфиденциальной информацией не потому, что проникся симпатией – хотя отчасти это и так. И уж тем более не ради того, чтобы ввести вас в заблуждение дружеской манерой общения. Многие на моем месте так бы и поступили: что может быть проще, чем оплести подозреваемого паутиною лжи, двуличия, мелочных комплиментов, мнимого сочувствия к его положению. Все это, на мой взгляд, более чем мерзко… Вы знаете, один из моих подчиненных, Порфирио Петрич, стар, что раскидистый дуб; он работает у нас с позапрошлого века – и это его любимый прием: вести с подозреваемым дискуссии на отвлеченные, философские темы, обсуждать всякую ерунду, медленно втираясь в доверие, а затем – ррраз! – и внезапно порвать его в клочья, втоптать в грязь, взять и сказать: как кто убил? Да вы и убили-с. Согласитесь, есть в этом что-то подлое, вероломное, низкое. Конечно, я и сам порой прибегаю к подобным приемам – наверное, вы сразу меня раскусили. Чего уж скрывать? Но не в таких же масштабах! А посему – достаточно недомолвок. Отныне я буду честен.
Дело в том, что нераскрытых убийств у нас не случалось много столетий; последнее произошло еще на заре существования Города, перед самым воцарением «сиятельного» и «досточтимого» Курфюрста, будь он неладен. По слухам, убили некоего Тиориаска… В подробности вдаваться не буду – скажу лишь, что сие преступление до сих пор окутано пеленой мифов, легенд и сказаний, связанных в том числе с именем нашего доктора. Кто-то говорит, что и убийства как такового не было, но докопаться до истины теперь уже невозможно. И вот представьте: спустя десятки веков тишины и покоя мы находим окровавленное тело, а косвенные улики указывают на то, что была еще одна жертва. Кто преступник – совершенно непонятно. Как гром среди ясного неба!
И можете осуждать меня за цинизм и политиканство, за вопиющую беспринципность и вообще за все что угодно – видит Бог, будете правы. Я не намерен скрывать и отпираться: преступление совершено – это прискорбно, но тут уж ничего не попишешь. Эмоциональная составляющая меня мало заботит. С другой стороны, раскрытие преступления a priori даст мне возможность получить все, к чему я стремился: популярность, власть и влияние. И это тем более важно, что наше Ландграфство находится в руках больного, выжившего из ума Курфюрста и его ничтожной марионетки Деменцио Урсуса и грозит рухнуть со дня на день, погребя нас под своими обломками. Поймите: мне необходимо раскрыть дело – и ради достижения этой цели я готов преступить закон и рассказать то, о чем вам как подозреваемому знать не положено. Впрочем, риск минимален: если вы не преступник, то, возможно, сумеете мне помочь; в противном случае – вы и так все знаете.
А теперь вернемся к Энлиллю: и так, машина сбила вас вовсе не на пересечении набережной Тиамат и улицы Скорпиона, а возле моста Двенадцати Пороков. И именно здесь вы допустили ошибку, сообщив мне те сведения, что получили от доктора. Но вот в чем проблема: сам Энлилль совершенно верно указал место, где произошло столкновение, и рассказ его в деталях совпадает со словами водителя. Понимаете, друг, что́ это значит? Получается, что доктор отнюдь не ошибся, говоря с вами, напротив, он целенаправленно ввел вас в заблуждение, будучи уверенным, что эта нестыковка непременно обратит на себя внимание Великого следствия. Как видите, так и случилось! Ну разве не странно? Более чем!
Но это только начало. Скажите, вы не задумывались, почему Энлилль проявляет столь живой интерес к вашему делу? Со мной все понятно – я свою мотивацию объяснил: это расследование – не более чем шаг к обретению власти. Но вот доктор… С ним гораздо сложнее!
Позвольте сделать небольшое историческое отступление. Больница сия была основана примерно два тысячелетия назад, и Энлилль стоял у ее истоков. Здесь содержатся миллионы и миллиарды пациентов; коридоры ее подобны Кносским извилистым лабиринтам – с той лишь разницей, что в них нет Минотавра, хотя есть чудовища и похуже… На территории Больницы из поколения в поколение живут и работают 36 праведников. Всего 36 (спасибо реформе здравоохранения!) – на миллионы страждущих, больных и молящих о помощи! И один из них (притом самый главный) – речь, как вы догадались, идет об Энлилле – уже целую неделю только и делает, что следит за ходом расследования. Ни одного пациента, ни одной консультации – он даже из каморки своей теперь не выходит. Что бы это могло значить? Советую хорошенько подумать.
Идем дальше: мост Двенадцати Пороков. Тут странности продолжаются. Водитель машины, что сбила вас ночью, был практически невменяем. Он плакал и бился о стену, уходил в себя и вновь говорил без умолку; из его рассказа понять что-либо было решительно невозможно. Я сумел допросить его лишь три дня спустя, когда он окончательно пришел в чувство. А вот доктор – наш доктор – умудрился сразу составить удивительно четкую и недвусмысленную картину произошедшего, запомнив все до мельчайших деталей. А ведь он готовился к операции! В итоге Энлилль не просто упомянул мост Двенадцати Пороков – нет, он подробно описал все, что находится неподалеку от сего злополучного места. Каким образом? Ведь подобных нюансов не было даже в сумбурном рассказе водителя!
«Совпадение? Не думаю!» – кажется, так говорил один оптимат, всегда и во всем поддерживавший волю Курфюрста. Кстати, этого урода потом растерзали на площади – еще бы, век лоялистов недолог! Думать надо, идя против чаяний и интересов народа. Впрочем, это уже совсем другая история!
В завершение – еще пара штрихов. Знаете, что находится рядом с мостом Двенадцати Пороков? Конечно, знаменитый Лазарет имени Тиберия и Иди Амина, славящийся своим человеколюбием и милосердием. Должно быть, вы не раз его видели: сверкающие мегалиты, величественные арочные своды, анфилады комнат и переходов. В общем, райское место – и до моста Двенадцати Пороков не более двух минут на дилижансе. Водитель машины, несмотря на волнение, хотел отвезти вас именно туда. Однако вы наотрез отказались – будучи в полубреду, неустанно повторяли снова и снова: «Везите меня в Городскую больницу – там мое место». Почему – так и осталось загадкой… Есть лишь одна версия – вы и ранее были знакомы с Энлиллем. Ничего иного предположить невозможно!
Следователь печально вздыхает. Поправляет воротник, измявшиеся за ночь манжеты. Отряхивает мундир. Молча кивает. Затянувшийся монолог, наконец, завершен. Я отворачиваюсь к стене и кутаюсь в колючее одеяло.
Первые лучи рассвета смягчают наши и без того смутные очертания. Ламассу свернулся калачиком и дремлет возле кровати; Дункан стоит возле пыльного, заиндевелого за ночь окна. Тишина сонно обнимает нас мягкими пушистыми лапами. Похоже, допрос окончен.
Дункан медленно, будто в нерешительности, берет свою шпагу; в ее блестящем эфесе отражается потолок и пара неясных, расплывчатых силуэтов. Несколько шагов, поклон, еще два шага в направлении двери. Где-то за спиной я слышу удаляющийся голос:
– На сегодня все. Недели через две навещу вас снова. Даю разрешение на выписку из Больницы. Думайте, вспоминайте – ваше положение не из приятных.
В вязкой тишине утра глухо хлопает закрывающаяся за Дунканом дверь.
Глава IV
Via ad Sancta Sanctorum[9]9
Путь к Святая святых (лат.).
[Закрыть]
Пройдет много дней, и доктор Энлилль, стоя у окна в ожидании казни, припомнит тот далекий вечер, когда один из его пациентов прошел всю Больницу, чтобы оказаться у него на приеме. Слыша за спиной шаги приближающегося нечто, ощущая холодное дыхание ста лет одиночества, доктор пожалеет обо всем, что случилось до и случится еще после.
Но это будет нескоро. А пока – вернемся к истории.
* * *
Весь следующий день я помню, будто в тумане. Я пытался уснуть, но и во сне ко мне являлся дух доктора, изводивший своим неотвратимым, молчаливым присутствием. В голове крутился вопрос: кто вы, Энлилль? Что такое вы есть и почему столь бессердечно подставили меня под удар следствия?
Тысячи догадок роились у меня в голове – но все дороги вели в никуда, упираясь, словно в скалу или отвесную стену, в простейшие доводы разума и здравого смысла. Общая картина оставалась темна, что́ делать дальше – неясно.
– Ламассу, как думаешь, стоит поискать ответы у доктора? Или пока подождать? Может, сделать вид, что вовсе ничего не случилось?
Вольготно раскинувшись на кровати, Ламассу нехотя разевает пасть с острыми, обагренными кровью клыками. Похоже, недавно давали свежее мясо.
– Решать вам!
– Или лучше застать Энлилля врасплох, не дать ему выстроить надежную линию обороны?
– Решать вам!
– А если он причастен к убийствам? Нам не угрожает опасность?
– Решать вам, Хозяин!
– Что ты заладил? Как попугай… Думаешь, он может напасть?
Ламассу усмехается.
– Вы его видели? И как – может напасть? Да он умрет от одышки быстрее, нежели поднимет свою желеобразную руку.
Я молча киваю.
Дыхание Ламассу становится громче и горячее.
– Но ведь вы не это хотели спросить, правда? Задайте вопрос, который нам нужен!
– Не понимаю, о чем ты…
Ощетинившись, он грозно щелкает зубами возле моей шеи.
– Задайте вопрос!
Я хватаю его кровоточащую пасть, сжимая со всей силы.
– Будь поскромнее – не то напомню тебе сказку о Немейском гепарде.
– Льве, – глухо рычит Ламассу.
– Льве! А теперь скажи, собака, ты хочешь вопроса? Да? Тебе нужен вопрос? Замечательно, слушай! Что, если преступник я, а Энлилль – мой соучастник? Или свидетель? Или, хуже того, шантажист? Что тогда делать?
– А какие у вас варианты? – шепчет мой верный попутчик.
– Бежать. Надавить. Обмануть. Запугать…
– Так-так, – скинув мои руки, весело улыбается Ламассу. – А потом? Что, если не выйдет?
Жалость и страх жгут меня изнутри. Слова сии не пожелал бы я произносить даже Диаволу.
– Коли все будет тщетно, – делаю глубокий вздох, – видимо… придется заставить его замолчать. И бежать, бежать подальше отсюда!
– Именно! Именно об этом вы и подумали! – Пес ласково урчит, подмигивая правым глазом. – Успокойтесь, Хозяин! Уверяю, крайние меры будут излишни. Энлилль – не враг нам, и скоро вы в том убедитесь. Сегодня – день испытаний, а потом – новая жизнь, за пределами этой Больницы. Старинный особняк, целый замок – в нем вы будете дома.
– Собака! – кричу я, не в силах сдержаться. – Откуда ты все это знаешь?
– Верьте! Верьте мне на слово! Не надо сомнений.
– Хорошо. Но коли все так… То зачем? Зачем ты заставил меня произнести вслух эти угрозы? Дикие, запредельные вещи!
Встав на задние лапы, Ламассу бесцеремонно кладет передние мне на плечи.
– В целях самопознания. В вопросе всегда заложен ответ; в вашем был тоже. Он и есть подлинное семя. Не упустите его, лелейте, позвольте прорасти! А затем, разобравшись, что за тварь перед вами, срубите ее на корню, не дайте пустить метастазы. Думайте о себе – о том, кто вы есть и какие чувства это у вас вызывает. Засим и спасетесь!
Ну теперь-то, конечно, все «прояснилось». Молодец, объяснил!
– Ламассу, хватит! Мне сейчас не до ребусов и силлогизмов. Пришло время решаться. Подождем до конца дня – и если Энлилль не соизволит явиться в палату, то на закате мы сами отправимся к нему в гости.
– И это правильный выбор! Ибо непостижимы судьбы и неисследимы пути, ведущие к обители Доктора, – вновь засыпая, урчит себе под нос Ламассу.
* * *
А пока не остается ничего, кроме как стоять у окна и думать, глядя на окружающее мертвенно-ледяное пространство. Кажется, в этом году осень пришла раньше – горящие огнем красно-желтые листья ярко сверкают на густой, по-летнему сочной траве, вдоволь напитавшейся тысячелетнею влагой. Сквозь больничный парк маленькой змейкой плутает узкая, извилистая, вымощенная потрескавшимся гранитом дорожка, ведущая прямиком к поросшему чертополохом и репейником кладбищу. Надгробия стерлись; отдельные буквы еле проступают на покрытом мхом и лишайником камне; даже Ламассу с его нечеловеческим зрением не в силах рассмотреть прошлое, начертанное на древних, почерневших от времени изваяниях.
Свежий ветер доносит до меня дыхание умирающего сада, и первые проблески воспоминаний влекут мою тень по бескрайним полям и равнинам. По обеим сторонам раскачиваются благоухающие, налитые росой и нектаром травы; восходящее солнце разгоняет предрассветную дымку – его теплые лучи искрятся, отражаясь в капельках на моих детских сапожках. Я ощущаю аромат сладкой, зацветающей липы – и по сей день из всех запахов мира лишь он один способен будоражить мои чувства; в нем и только лишь в нем испокон веков живет знойное, нескончаемое лето, неотделимое для меня от переживания безмятежного счастья. Теперь его уже не осталось – оно ушло, растворившись, подобно туману; ушло надолго, может быть – навсегда.
А тогда детство казалось мне вечным; я верил, что оно не осмелится оставить меня один на один с окружающим миром; оно было частью меня – точно так же, как благоухание липы и степных разноцветий, далекий лес, представавший границей потустороннего мира, или солнце, ласково улыбавшееся с безоблачного небосклона. Когда понял я, что всего этого нет и никогда больше не будет? Пожалуй, только сейчас, глядя на сплошную стену дождя за окном больничной палаты.
Но и это обман – прежняя жизнь оставила меня задолго до последних событий. Детство затерялось, исчезло, забрав из души самое светлое, яркое и прекрасное, – а значит, рождение этого промерзлого, открытого всем ветрам Города, в котором я незнамо как оказался, давно стало для меня неизбежным. Жизнь ушла, оставив лишь сквозняки да обломки: нет более бескрайних полей, нет цветов и сладкого клевера, нет живописной тропинки, что под пение птиц и громкий стрекот цикад вела меня к чарующей, полной загадок осиновой роще; нет яркого, обжигающего солнца, освещавшего мой путь назад, к крохотной рыбацкой деревне, раскинувшейся среди изгибов неглубокой, но своенравной речушки. Кто-то сказал: «Путь в Обломовку всем нам заказан» – и то верно: Обломовка всегда обращается в темный, сумрачный Город, на улицах которого за свежую человеческую плоть дерутся неистовые, впавшие в ярость собаки…
Скажи, Ламассу, откуда эти смутные образы, воспоминания, волшебное буйство красок? Неужто я и вправду когда-то был счастлив? Клянусь, милый друг, я помню, как переходил речку вброд – переходил и воображал себя маршалом, генералом, возглавляющим огромную, непобедимую армию, готовую вот-вот совершить подвиг и сломя голову броситься на неприятеля, грозно ощетинившегося копьями и штыками. При мне моя верная шпага, сделанная из стеб-ля репейника, мушкет, заряжающийся горошинами и ягодами черной смородины; я знаю, что после долгой битвы враг непременно падет, ибо переправа эта – мой собственный мост при Арколе.
Я помню все ясно, Ламассу! Ясно, будто это происходило только вчера; слышу журчание воды, чувствую прикосновение солнца к мокрым, загорелым рукам, ощущаю запах ила на влажном, золотистом песке. Но все застилает аромат пороха, которым окутано поле боя. Презрев страх и смело бросившись на противника, я в очередной раз побеждаю в сражении – и, стоя на берегу реки, под древнею печальною ивой, я вижу, как передо мной распахиваются ворота древних столиц, а с неба летят лепестки роз и разноцветные ленты, устилающие путь к центру Города. Я ловлю на себе восхищенные взгляды красавиц, а конь подо мной ступает величественно и горделиво, грациозно пронося меня сквозь помпезно разворачивающееся торжество. Однако поход завершен – бабушка зовет на обед, и я бегом мчусь по склону к старому, полуразвалившемуся домику, притаившемуся среди зарослей черемухи и жасмина. Да, Ламассу, и где теперь то лето моего красочного, безграничного счастья?
– Хозяин, – сонно сопит Ламассу, – я уже сказал вам: думайте о себе, а не о том, что было прежде. Только тогда и увидите лето своей жизни… Иначе – останетесь здесь навсегда.
– Умеешь ты успокоить… Хочу больше воздуха – не пора ли распахнуть окно настежь?
– Зря…
Я с силой дергаю ржавую ручку, и оконная рама с трудом, будто сопротивляясь, поддается, оглашая замершую в ожидании палату пронзительным, вязко-тягучим скрипом. Однако вместо свежего воздуха больничного сада из окна тянет уже привычным кисло-терпким зловонием болотной слизи, окружающей Город со всех сторон. Безжизненный, пустой, однообразный ландшафт: здесь нет дорог – одни направления.
На горизонте ярко горит Этеменанки; его исполинский силуэт подпирает собой отрешенное небо. Где-то вдали, слева, я слышу резкий гудок прибывающего на вокзал паровоза, и Ламассу, с улыбкой глядя мне прямо в глаза, участливо шепчет: «Не пугайтесь, Хозяин! Это лишь поезд, что идет из Макондо. Говорят, там была демонстрация – и теперь его путь лежит к морю. Все как обычно! Давайте лучше отыщем мне корма».
И я успокаиваюсь.
Скоро, Ламассу, мы выберемся отсюда, и в твоем распоряжении будут все корма мира.
Пес удовлетворенно кивает.
* * *
Истлевающий осенний закат озаряет багрянистым светом мои руки. Я смотрю на них – уже не трясутся. Значит, здоров – по крайней мере, физически… Пурпурное солнце медленно садится за горизонт, оставляя за собой зыбкое, полупрозрачное марево.
Минута, отделяющая день от ночи, совсем близко; пара мгновений – и мы отправимся на поиски Энлилля. Когда мы нагрянем к нему, Ламассу, даже тени, темные силуэты ночных сновидений, что скрываются в каждом углу этой Больницы, будут бессильны. Доктор выложит нам всю правду – и после мы будем свободны. А пока – дай мне еще пару минут насладиться дождливым закатом.
Сумерки медленно вползают в палату. В тусклом свете Луны Город становится все более таинственным и бесплотным.
– Смотрите, Хозяин! Улица, ночь, фонари. В тумане – размытые очертания аптеки. Гребни волн, что бесшумно бегут по сонной глади канала. Красота! Вам это ничего не напоминает? Подумайте! И воспримите как предостережение, не дав ему, однако, стать предсказанием.
– Ламассу, не время загадок! Нам пора, час волка пробил… Твой час. В путь!
* * *
Запах талого воска заполняет длинный, узкий, запутанный, подобно древнему лабиринту, проход, тянущийся от моей больничной палаты. Вокруг – ни души. Где-то вдали я слышу протяжный, жалобный стон; спустя пару секунд он затихает. Куда теперь, Ламассу? Эти ветхие коридоры не обойти и за двадцать столетий.
– Идите к востоку, направо – всегда только направо! Иначе придем не туда или вообще сделаем круг и вернемся. Так уже было, Хозяин; не повторяйте ошибок!
Наши шаги эхом отдаются в полутемном пространстве. По обе стороны от меня – ряд палат, наглухо замурованных кирпичом и ржавыми стальными дверями. Каждая из комнат – пристанище для больных, что вопиют, взывая к покою. Многие из них умолкают, едва заслышав шорох наших движений, а затем – вероятно, поняв, что спасение невозможно, – начинают стонать еще громче.
– Наверное, грезят о Смерти, – подмигивая, говорит Ламассу. – Но времени у нас катастрофически мало! Идем дальше!
Конечно, идем – что еще остается? Лабиринт коридора петляет, ветвясь на десятки проходов, но я верю, что мы не заблудились, не сбились с дороги. Сотни свечей озаряют нам путь; по стенам и высокому потолку бегают призрачные тени, принимая причудливый, порой пугающий облик.
Ламассу бредет, понуро склонив голову – так, словно ему уже не впервой. Отблеск огня на каменных сводах делает путь страшнее и ярче – кажется, будто бесплотные щупальца так и норовят схватить меня за разбитые в кровь, худые бледные руки. Подол моей мантии волочится по полу, цепляясь за острые камни и разбросанные повсюду лезвия да иголки.
– Хирургическое отделение, – шепчет Ламассу. – Тут всегда так, не обращайте внимания!
Обратной дороги нам уже, наверное, не припомнить; поворот следует за поворотом, звуки становятся протяжнее и глуше – подобно мышам, они прячутся по закоулкам, заползая сквозь щели в чужие палаты. Мы идем уже день; ноги деревенеют, каждый шаг дается все тяжелее.
– Скоро, скоро! Сейчас он появится! – сочувственно утешает меня Ламассу.
– Доктор?
– Нееет, что вы! До него еще далеко… Я про другого персонажа романа!
И подле очередной темной развилки я внезапно замечаю незнакомый, смутный, бесформенный силуэт. Ламассу яростно устремляется вперед и, не добежав пары шагов, поворачивает ко мне клыкастую морду.
– Вот и наш проводник, Хозяин! Смотрите! Он – не последний герой надвигающейся драмы. Советую хорошенько к нему приглядеться!
И действительно – в сумраке, за поворотом, на низкой деревянной кушетке, обитой выцветшим жаккардом, ссутулясь и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, сидит маленький человечек. Ростом он, пожалуй, чуть выше собаки; робкое и умиротворенное выражение лица его словно бы шепчет: «Я всегда к вашим услугам!»
Танцующее пламя свечи отражается в его круглых, окаймленных дешевой оправой очках. Старомодный костюм делает человечка похожим на изваяние далекого прошлого, а огромная лысина с несколькими оставшимися седыми волосками, тщательно зачесанными набок, еще более усиливает ощущение затхлости и архаичности.
Я молча смотрю ему прямо в глаза: лицо его кажется мне до боли знакомым. Тени все так же мечутся по пропитанным сыростью стенам больничного коридора; я чувствую, как по полу растекается ледяной воздух из закрытых палат, оставшихся далеко позади, в гротах и изгибах каменистого лабиринта.
Наконец губы Малыша расплываются в страдальческой, смущенной улыбке. Будто извиняясь, он вскакивает с потертой кушетки, раскланивается, и только тут я замечаю, что в руках у него небольшая шкатулка, инкрустированная бриллиантами и изумрудами. За спиной человечка – меч, нелепо смотрящийся на фоне его крохотной, субтильной, почти детской фигуры. Шея повязана ярко-красным, в цвет крови, шарфом. Но главное, конечно, не это: главное, что привлекает взгляд к облику Малыша, – это превосходно скроенная шерстяная шинель, которой он, по-видимому, очень гордится, то и дело поглаживая ее складки своей старческой, испещренной морщинами ручкой.
Ламассу глухо рычит, так и норовя вгрызться в подол ворсистой шинели; человечек пятится, размахивает руками и, переминаясь с ноги на ногу, отчаянно и жалобно шепчет:
– «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» – И, бросив беглый взгляд на меня, скрывающегося посреди ночи, умоляюще стонет: – Уберите собачку, пожалуйста… Ради всего святого! Это очень дорогая моему сердцу одежда. Уберите! А не то, неровен час, порвется…
Глазами я подаю знак, и Ламассу нехотя отступает. Судя по всему, человечек ему не по вкусу. Тот же, отряхнув полы шинели и слегка отдышавшись, подходит ближе и застенчиво, нараспев продолжает:
– Здравствуйте! А я вас ждал… У меня к вам небольшое дельце! Поручение от моего патрона, распорядителя, сиятельного Дункана Клаваретта. – Голос Малыша звучит тихо и робко, сильно дрожа от волнения. Похоже, имя Начальника следствия внушает ему священный трепет и восхищение. Иначе откуда такое косноязычие? – Простите, если говорю что-то не так… Господин пациент… подозреваемый… подсудимый – извините, не знаю, как вас величать… Вот, взгляните, у меня здесь шкатулочка-с. А в ней документы. Велено вам передать!
– Какие еще документы? – Удивлению моему нет предела. – Скажите, как вы меня отыскали?
– А я и не искал. Просто знал, что вы здесь пойдете. Мы неподалеку от выхода – а вы наверняка планировали побег из Больницы. Следовательно, должны были пройти по этому коридору.
– Понятно. – Хотя, конечно, ничего не понятно. – Так что там за документы?
– Разрешение на выписку из Больницы. Теперь и побег не потребуется!
Малыш смущенно хихикает. Передразнивая его, Ламассу оскаливает пасть и разражается громким хохотом – да так, что содрогаются стены.
Словно опомнившись и устыдившись собственной дерзости, маленький человечек моментально берет себя в руки.
– Простите, простите… Так вот, о чем я… Ах, да, здесь, в шкатулке, есть еще кое-что. Это пропуск. Он разрешает временное проживание в одном из замков, что находятся в ведении Великого следствия. Кстати, недалеко отсюда… Мне приказано конвоировать вас… Я хотел сказать – проводить. Извините-с!
И на словах сих Малыш замолкает, услужливо протягивая мне шкатулку и опуская голову в смиренном поклоне. Я осторожно беру документы. Целая кипа!
И вдруг, будто что-то припомнив, человечек резко вздрагивает и принимается тараторить:
– Господин пациент! Не сочтите за пренебрежение… Точнее, за небрежность. Но я вспомнил, только сейчас вспомнил, что забыл вам представиться. Недопустимая оплошность! Меня зовут Йакиак, я помощник несравненного Дункана Клаваретта. Не гневитесь, запамятовал! Не со зла… Впервые у меня столь ответственное поручение. Я не в своей тарелке. Простите еще раз, простите великодушно!
И его тело пробирает мелкая, едва заметная дрожь.
– Йакиак, благодарю! Очень рад познакомиться! И Ламассу тоже – хотя по нему и не скажешь. – Пес смотрит на меня с нескрываемой злобой. – Не стоит переживать, успокойтесь – поверьте, я очень ценю ваше усердие и прилежание. Вы отлично справляетесь! – Мой крохотный собеседник польщенно опускает глаза. – И особенно мне приятно, что теперь есть куда податься после Больницы! Однако… – Я делаю паузу, дабы привлечь внимание Йакиака. – Есть одно дело, которое еще не окончено. Поможете мне? Видите ли, мы должны отыскать доктора… Он нас уже ожидает!
Я наклоняюсь к самому уху Малыша и, нарочито и подозрительно оглянувшись по сторонам – так, чтобы он это заметил, – шепчу:
– Дорогой Йакиак, поймите: это дело государственной важности! Здесь замешаны высочайшие интересы… Думаю, Дункан упомянул об этой части задания. Так ведь?
Не в силах совладать с резким изменением ситуации и внезапно навалившейся на него не пойми откуда ответственностью, Малыш испуганно молчит и озирается. Погоди, Йакиакушка, сейчас ты попадешь в мои сети!
– Нет? Не упоминал? Как же? Это проблема… Видимо, сиятельный господин Дункан поручил это дело кому-то более титулованному и высокопоставленному… Ужасно… Что же нам теперь делать?
Ламассу одобрительно кивает.
– Отлично, Хозяин! Продолжайте. Побольше экспрессии, таланта, игры! Мир – это театр, а мы в нем актеры! Живите своей ролью, творите, перевоплощайтесь – и вас ждет великое будущее!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?