Текст книги "Настоат"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nastoat-211539.jpg)
Автор книги: Олег Петрович-Белкин
Жанр: Политические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава II
Abyssus abyssum invocat[4]4
Бездна бездну призывает (лат.). Пс. 41: 8.
[Закрыть]
Следующие несколько дней – мучительных, длившихся целую вечность – сплелись для меня воедино, в одну сплошную сумеречную ткань времени и пространства, в которой бред стал неотличим от реальности, а иллюзии подменили собой призрачный свет разума. Что именно я видел тогда, какие миражи представали перед моим затуманенным взором – сейчас уже и не вспомнить, ибо неумолимое возвращение к реальности вскоре смыло, подобно древнему, первобытному океану, обрывки этих чудовищных воспоминаний.
Мысль моя шла по накатанной колее. Она стала моим проводником, господином; я следовал за ней всюду, не в силах изменить направления. Свобода воли обратилась в ничто, стала пустым звуком; тело диктовало мне выбор – я же лишь подчинялся.
И падал я в пустынные бездны сознания; и шел по незнакомой дороге, среди полей и снегов; не знаю, что́ это было, но я чувствовал себя дома. Дух мой, что объял Вселенную, расщеплялся на мельчайшие атомы; и видел я пустоту, черные дыры, что сгущались в затхлом воздухе больничной палаты, и они казались мне столь же естественными и реальными, как и стол возле окна, или пыльные занавески, или маленькая кривая табуретка, на которой некогда – тысячелетия и тысячелетия назад – сидел странный доктор, безрассудно осмелившийся заглянуть мне в самую душу.
Каждую секунду я ощущал прикосновение влажных, нежных комочков воспоминаний – они перекатывались по палате, прыгали, подобно гуттаперчевым шарикам, отскакивали от стен, пролетая сквозь молчаливо стоявших подле меня призраков, а затем медленно, неудержимо втягивались в черные дыры, по-прежнему парившие над моим изголовьем.
Изредка я возвращался к реальности, и тогда в первых лучах рассвета, пробивавшихся сквозь плотную завесу дождя и маленькое окно, покрытое паутиной, я видел доктора, стоявшего возле кровати; он шептал мне: «Спите, спите! Еще не время». И я вновь погружался в царство Морфея. Иногда мне мерещилось – да, это было только видением, – что Энлилль по-прежнему здесь, подле меня; что он часами сидит рядом, словно прслушиваясь, ожидая ответа; но, так и не дождавшись его, доктор уносился прочь, растворяясь среди иных наваждений.
Но порой реальность все же обретала звериную силу, срывая с меня пелену спасительного помешательства. То были темные, поистине страшные мгновения, ибо я оставался один, совершенно один – ни добрых духов, ни злых демонов, ни призраков, ни гуттаперчевых шариков – ничего; лишь только пожелтевший от времени потолок, сырость да смрадное дыхание спертого воздуха. В эти жуткие минуты я был один: острые, что бритва, мысли пронзали мой разум, и вновь я видел кровь на руках, ощущал холодные капли дождя, и слышал, как кто-то приближается сзади, и думал, мучительно и трепетно думал, что́ произошло той промозглой, пасмурной ночью…
А однажды, как и обещал доктор, я внезапно увидел его – склонившегося над моей кроватью, задумчивого, будто пребывавшего в своем собственном, потустороннем мире. Он долго, не шевелясь, сидел рядом, силясь понять, вникнуть в самую суть бытия, и руки его – землистые, морщинистые, покрытые грязью – мелко дрожали; острые кости, слегка обтянутые кожей, выступали на старческих скулах. Я не мог отвести взгляда от его уставшего, лишенного всякого выражения лица, от глубоких, выцветших глаз; я все смотрел и смотрел, завороженно и неотрывно, как свежий грозовой воздух из открытого окна колышет его черную, с проседью, бороду.
Я задавал себе вопрос: кто он? Смутная фантазия, морок, бестелесный дух несуществующего мира – или, как и предрекал Энлилль, второй пациент больничной палаты? А он все глядел, и размышлял, и раскачивался из стороны в сторону, и глаза его, прежде бесцветные, при каждой вспышке молнии меняли оттенок: синий, голубой, красный, черный, синий, голубой, красный, черный – и так по бесконечному, замкнутому кругу; снова и снова, до самого скончания времен. И понял я: он – воплощение Смерти, ее темный, величественный лик, презрительно взирающий на меня и жаждущий вкусить свежей крови.
И вот на исходе очередного столетия нашей зловещей игры – игры, в которой каждый стремился не уступить другому, – в самый тяжкий миг этого незримого поединка, когда силы мои уже иссякали, когда веки наливались свинцом, готовые вот-вот сомкнуться, – он вдруг шелохнулся; он задышал, и каменные черты его стали обретать человечность. Из губ его – высохших, блеклых – вырвался вздох; и осознал я, что победил, что бой наконец-то окончен…
Подобно змее, он стал извиваться: кожа покрылась испариной; глаза вылезли из орбит; неистовая дрожь охватила его члены. И слышу я дикий, похожий на голос эринии шепот: «Не думай, что на этот раз выйдет иначе. Помни: ты – это я… Смерть – твое имя, и скоро оно будет даровано». И на словах сих шепот его перерастает в звонкий, дребезжащий смех, но я-то знаю, что все кончено, что он проиграл, – и страх уходит, заползает в потаенную нору.
Лицо старика искажено жуткой гримасой; из груди вырывается истошный, нечеловеческий крик; язык вывалился изо рта; пол утопает в багровой, грязно-кровавой пене.
В приоткрытое окно на мгновение заглядывает полная, злорадно усмехающаяся Луна, озаряя светом извивающееся у моих ног тело. А я сижу и смотрю; смотрю, не дыша, боясь спугнуть победный, дивный миг вечности.
Дверь с грохотом отворяется; на пороге – Энлилль. Он с ужасом подбегает к кровати.
– Черт возьми, что вы застыли как соляной столп? Помогите – это припадок!
Ламассу скалит зубы в улыбке.
– К чему эти упреки? Уже ничего не поделать… Он умер!
И смеется, облизывая мне руки.
Вздох. Тишина. Отчаяние.
А я все сижу, и ноги мои касаются холодного пола. В кармане доктора испуганно тикают часы; лунный свет заливает пространство. Теперь я вижу все как никогда ясно: бедного маленького старика, измученного, в крови, медленно замирающего в посмертных конвульсиях. Мог ли я спасти его? Нет. Да и не стоило…
Он был не просто соседом, он был самой Смертью. А значит, все справедливо…
Я победил, я выжил. Я вернулся.
Глава III
Silentium est aurum[5]5
Молчание – золото (лат.).
[Закрыть]
Ду́нкан Клаваре́тт смеется. Он стоит посреди палаты, освещаемый последними лучами заходящего солнца, тусклый диск которого вот-вот скроется за ослепительно белыми, заснеженными вершинами гор, у подножия покрытых дикорастущими орхидеями и ярко-зеленым бархатистым папоротником. Непролазный кустарник и темный, ощетинившийся бурелом увешаны жемчужной, переливающейся в закатных лучах паутиной, в центре которой сидит он – хищник, паук, готовый растерзать любую добычу. Красота внешнего мира мало волнует его; главное – чтобы он был сыт и доволен. То же самое говорят и про Дункана Клаваретта; справедливо или нет – вопрос не из легких. Со временем ответ на него будет получен.
Дункан заполняет своим смехом все пространство тесной больничной палаты: его явно радует возможность заняться достойным делом – неожиданным расследованием, свалившимся на его голову будто с небес и порученным самим Курфюрстом Вечного Города, в кои-то веки пробудившимся ото сна и вышедшим из состояния дремотного анабиоза. Дункан польщен – кажется, его заслуги оценены по достоинству. Как давно он этого добивался! Как долго он ждал, проводя дни и недели, годы и десятилетия в унылом бездействии, просиживая ночи напролет за бесконечной, отупляющей бумажной работой, сдобренной, правда, неплохим виски; он ждал, чтобы ему, Начальнику следствия всего бескрайнего, раскинувшегося по горам и равнинам Ландграфства – третьему лицу в государстве! – дали наконец настоящее, серьезное дело – а таковых в его почти двухтысячелетней практике до сих пор не случалось, если не считать пары мелких расследований, касавшихся клеветы и хищения государственной собственности.
Не описать, в какой эйфории Дункан Клаваретт пребывает сейчас, предвкушая интересную работу и скорое избавление от ярлыка «кабинетного генерала», навешенного на него многочисленными недоброжелателями и этим проклятым, вездесущим Деме́нцио У́рсусом – ближайшим советником почти уже мертвого, доживающего последние дни Курфюрста. Хитрый, самовлюбленный Деменцио с упоением распускает слухи, будто бы он, Дункан, взлетел столь высоко исключительно благодаря вероломству и близким связям с дочерью вице-короля пограничных провинций. Господи, какая ужасная, наглая, кощунственная ложь! Не говоря уж о том, что за должность Начальника следствия он еще в молодости сполна расплатился собственной кровью, участием в десятках военных кампаний и походами – тяжелейшими походами! – против северных варваров. И почему об этом все позабыли?
Лишь одно вызывает печаль и сожаление: долгожданное, порученное ему дело оказалось слишком простым и прозрачным, до ужаса ясным даже с первого взгляда. Но ничего, за этим расследованием наверняка произойдут и другие, гораздо более сложные и увлекательные; стоит лишь проявить себя, доказать, что мастерство дворцовой интриги – далеко не единственный (хотя, возможно, и самый яркий) из его несомненных талантов.
В общем, жизнь Дункана постепенно налаживается – он преисполнен надежд, как, пожалуй, никто и никогда за последние темные, мрачные годы. О чем еще мечтать! Он стоит в душной, полутемной больничной палате, за окном медленно заходит сокрытое за пунцовыми тучами солнце – но то, что происходит там, вне Больницы, теперь мало интересует Начальника следствия: он-то здесь, и он по-настоящему счастлив; смеется, с радостью и упоением разглядывая подозреваемого, угрюмо сидящего напротив и устало смотрящего на мир сквозь бледные, полуприкрытые веки.
Пришло, пришло мое время: преступник совсем рядом – в двух шагах от меня. И никуда ему отсюда не деться! Из этой серой, пропахшей плесенью и бинтами больничной палаты он весело отправится прямиком на лобное место или, в лучшем случае, в теплую, уютную камеру недавно возведенной Шпандау, Ла Катедраль или даже в казематы Овадан-Депе, что расположены неподалеку, на живописных холмах к югу от Города. Именно там содержатся первейшие враги государства, многих из которых я бы, по правде говоря, давно уже отпустил, ибо ненавидеть Курфюрста и Деменцио Урсуса – есть не что иное, как священная обязанность каждого добродетельного гражданина.
Красивые мечты! Дело за малым – претворить их в реальность, заставить этого мнимого больного признаться, вывести хитреца на чистую воду. Это будет первый шаг – а уж затем слава и почет сделают свое дело, путь к вершинам власти будет расчищен. И тогда жалкий, безмозглый, одряхлевший Курфюрст, еле передвигающийся по своему патрицианскому палаццо, – немощный, выживший из ума старик, утративший всякое подобие человека, – отправится вместе со своей свитой туда, куда ему и положено – на вечную свалку истории! Sic semper tyrannis![6]6
Такова участь тиранов (лат.).
[Закрыть]
Я убежден: надежды сии обязательно сбудутся. Но сейчас не время почивать на лаврах – пора браться за дело! Самое время восстановить справедливость и упрятать подлеца за решетку!
* * *
Верный Ламассу лежит рядом, не проявляя никакого интереса к происходящему. Он подобен древнему, умудренному опытом Сфинксу, готовому в любой момент рассмеяться: до того мелкими и несущественными кажутся ему наши, человеческие, заботы и треволнения. Хочешь рассмешить Ламассу – расскажи ему о своих планах.
Однако не он один пребывает в прекрасном расположении духа – следователь, пришедший по мою душу, ухмыляется, словно счастливый ребенок. Как мне давеча сообщил Ламассу, его зовут нелепым именем Дункан; фамилию я не запомнил – Клаварен, Клаваресс или нечто подобное; хорошо, что не Маклауд, а то пришлось бы с ним беседовать вечно.
За окном неистово бушует ветер, громко стуча ставнями где-то неподалеку, а Дункан, одетый в безупречно выглаженный мундир Начальника следствия, при шпаге, эфес которой инкрустирован изумрудами, блистая золотыми и, должно быть, самыми роскошными в Ландграфстве офицерскими эполетами, с горделивой и слегка надменной улыбкой неотрывно смотрит в мою сторону. Его смуглая кожа и густые, торчащие в беспорядке угольно-черные волосы в тусклом свете больничных покоев красиво оттеняются светлыми, зелено-голубыми глазами и белыми, как снег, заботливо ухоженными руками. Сразу видно – денди, нарцисс! Такого можно не опасаться. Съем с потрохами!
– Здравствуйте, дорогой друг! – раздается в тот же миг звучный, громоподобный голос Дункана.
Надо же, не такого начала я ожидал в разговоре. Думал, он будет давить, запугивать, торговаться – в общем, использовать все средства, к которым обычно прибегают ищейки. Но нет – похоже, здесь что-то иное.
– Знаю, вам сейчас нелегко – мне сообщили, что вы утратили память. Соболезную… Однако прошу лишь пары минут вашего драгоценного времени – я уверен, наш разговор не затянется дольше. Для начала позвольте представиться: меня зовут Дункан Фортес Аурициум Эдип Клаваретт, я Начальник Великого следствия, уполномоченного раскрыть то ужасное, поистине бесчеловечное преступление, что по случайному стечению обстоятельств произошло на территории нашего благословенного Города. Зовите меня просто Дункан: давайте общаться по-свойски, без церемоний – к чему нам нелепый официоз?
В свою очередь, я заранее прошу прощения за то, что пока не могу называть вас по имени – к сожалению, мы еще не успели установить вашу личность. Должно быть, вы понимаете, что столь сложные генетические тесты – дело не часов, но дней, лет, веков, а то и тысячелетий. Однако я все же надеюсь, что в итоге мы преуспеем, ибо к кропотливой научной работе уже привлечены лучшие жрецы и авгуры Ландграфства. Жду не дождусь того волшебного, упоительного мига, когда вы наконец обретете свое несчастно утраченное имя!
И вообще, я полагаю, мой друг, что только работая вместе, рука об руку, мы сумеем опровергнуть те абсурдные обвинения, что выдвигаются против вас некоторыми несознательными и, прямо скажем, не особо умными гражданами. А таких, поверьте, немало!
Помогите же мне! Очень рассчитываю на ваше участие и содействие. Пожалуйста, не оскорбляйте мой слух ложью и лицемерием: быть может, я – та единственная соломинка, за которую вы еще в состоянии ухватиться!
Надо же, этот напыщенный следователь далеко не так глуп, как мне поначалу казалось! По крайней мере, стратегия допроса выстроена четко: игра в доброго, по-отечески заботливого полицейского. Ламассу, как думаешь, к чему этот наигранный образ? Попытка усыпить мою бдительность? Ах да, тебе все равно – ты витаешь где-то там, высоко, в заоблачных далях!
– Ничего подобного, я всегда с вами, Хозяин! Просто вы занимаетесь ерундой. Поменьше думайте о процессе, побольше – о собственной жизни. «Суд принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает, когда ты уходишь».
Понятно… Вот и поговорили.
Между тем Дункан степенно разгуливает по палате. Я более чем уверен – умышляет очередной экспромт, эпатажную иезуитскую хитрость.
– Дорогой друг, прежде чем пойти дальше, я хотел бы по секрету сообщить вам важную новость.
И правда! Насколько он предсказуем…
Начальник следствия наклоняется и заговорщически шепчет. Читатель, только послушай, сколь наивный капкан, сколь откровенную волчью яму он мне готовит!
– Вообразите, намедни мы нашли тело! Да-да, жертву убийства – в одном из безлюдных районов нижнего Города. Сам я на месте преступления еще не был, но, как сообщают помощники, ею стала молодая и безумно красивая девушка. Жаль – у нее впереди могла быть целая жизнь. Возможно, даже счастливая… Личность убитой пока не установлена – ничего удивительного: та же история, что и с вашим собственным опознанием. Впрочем, это лишь вопрос времени.
Однако самое ужасное заключается в том, что ваша одежда буквально пропитана кровью убитой. Очень неприятное обстоятельство… Хотя для вас пока не смертельное. – Дункан не в силах сдержать издевательской улыбки. – Но и на этом печальные известия не заканчиваются: на месте преступления мы обнаружили кровь еще одного человека – и ее было действительно много. Судя по всему, подобная кровопотеря несовместима с жизнью. Правда, самого тела мы до сих пор не нашли – оно словно бы испарилось.
С другой стороны, чутье мне подсказывает (а оно ошибается редко), что в этой ситуации вы скорее жертва, нежели преступник. Я думаю, все объясняется просто: да, вы были на месте преступления – пожалуй, это единственный неоспоримый факт в нашем запутанном деле. Но, согласитесь, нет никаких доказательств, а значит, и оснований предполагать, что именно вы – тот самый убийца, причем убийца достаточно глупый, беспечный и нерадивый, имевший несчастье перепачкаться в крови собственной жертвы!
Более того, у меня есть догадка, которая представляет ваши действия в совершенно ином свете: возможно, вы благородно пытались оказать раненой помощь. Подобная версия кажется мне абсолютно логичной – а главное, она превращает вас из подозреваемого в героя, смелого, бесстрашного рыцаря, что темной ночью спасает несчастных, умирающих граждан!
Дункан словно наталкивает меня на эту нелепую, бесхитростную линию обороны. Тщетно – и не пытайся! Ибо ловушка твоя, «дорогой друг», очевидна последнему идиоту: принять подобную версию означало бы расписаться в предыдущем обмане, признать, что никакой амнезии у меня нет и в помине.
Пару секунд помолчав, Клаваретт вновь заводит шарманку:
– Как бы то ни было, это не более чем догадки… А на деле мы имеем серьезную, хоть и косвенную улику, указывающую, к моему глубочайшему сожалению, на вашу причастность к этому делу. Да, прямых улик у нас пока нет – но, поверьте, они непременно появятся. Они всегда появляются! И вот тогда, тогда, – голос его звучит громче и убедительнее, – новые сведения недвусмысленно направят нас по следу убийцы – и это, само собой, будет конец! – Дункан делает театральную паузу. – Но нас-то с вами это не может не радовать: ведь поимка преступника будет означать снятие всех обвинений с вашей столь любезной моему сердцу персоны!
Прямые улики неизбежно загонят убийцу в угол – и, скажу честно, после этого я ему не завидую. Только представьте: сколько бы он ни метался, пытаясь скинуть виселичную петлю с собственной шеи, ничего уже не получится – он обречен. А удавка с каждой секундой будет сжиматься все сильнее и туже. Итог один – повешение, смерть, адские муки…
А ведь он – убийца – так свято верил в собственную изворотливость! В то, что он всех надул, всех обвел вокруг пальца, прикинувшись бедной, многострадальной овечкой!
Дункан пристально всматривается в бездонную глубину моих уставших, затуманенных глаз. Ламассу тихо смеется, но Начальник следствия, предпочитая игнорировать вопиющую бестактность собаки, возвращается к своему пресному, однообразному монологу. Будет ли конец этой бессмысленной, беспощадной тираде?
– Мой милый друг, простите за очередное лирическое отступление, которое, разумеется, к нашему делу отношения не имеет. Но я – натура эмоциональная, творческая, впечатлительная, и мне не дает покоя сия отвратительная, бесчеловечная картина: преступник, подобно задыхающейся, выброшенной на берег рыбе, истошно бьется на виселице, хватая ртом воздух, а в глазах его отражается заходящее солнце; его теплые, согревающие лучи, которые он, убийца, никогда в своей жизни более не увидит. Только вдумайтесь – никогда, НИ-КОГ-ДА! Целая вечность без единого луча света…
Попробуйте представить, что́ чувствует бьющийся в агонии преступник. О чем сожалеет, что ощущает, какая невыносимая боль переполняет его измученное тело… Поставьте себя на его место! А точнее, вообразите, что это вы сами.
И знаете, в чем я уверен? В том, что одной из последних мыслей убийцы станет раскаяние и досада; осознание того, что смерти вполне можно было избежать. И как просто, как легко было это сделать! Всего лишь протянуть руку, признаться, вовремя рассказать о своем злодеянии. Да, тюрьма – это неприятно, но из нее можно найти выход; а вот из смерти – вряд ли. Как жаль, что преступники не понимают: чистосердечное признание – первый шаг к спасению жизни!
Окутанный сумраком наступающей ночи, Дункан наконец умолкает. Браво, господин Клаваретт! Я вас недооценил: вы превосходный актер и непревзойденный оратор. Что ж, намек понят. Ответ отрицательный – признаваться я не намерен.
Впрочем, не собираюсь пятнать эту потрясающе трогательную, по крайней мере для вас, мизансцену – я не опошлю великий актерский талант, обесценивая его бесполезными, ничего не значащими речами. Искусство требует тишины – и я ее не нарушу. Думаю, вы все поймете по моему золотому молчанию.
* * *
Где-то за дверью глухо стучит щеколда. Мое отражение в окне выглядит расплывчатым, нереальным. Зато каков мундир… Великолепен! А как блестит шпага! Как ярко переливаются изумруды!
Смотрю сквозь мутное, потертое стекло – на Город нисходит туман. Давно его не было. Сегодня надо отужинать в каком-нибудь ресторане – скинуть с себя всю грязь, что окружает меня в этой палате. Мысли в голове путаются, бегают беспорядочно и хаотично, будто голодные, суетливые мыши, одурманенные запахом спрятанного неподалеку сыра. Надо что-то решать. Все складывается сложнее, нежели я думал. Ладно, ничего страшного! Не получилось расколоть его сразу… Не беда. Никуда он не денется! Еще пара часов – и триумф будет мой.
Преступник оказался удивительно непонятлив – красочная картина мучительной смерти не произвела на него ровно никакого впечатления. Неужто зря репетировал? Черт, еще и улыбается. И упорно молчит. Неожиданно… Даже собака перестала рычать и затаилась. Ждет, словно ястреб, готовый кинуться на добычу.
Кто в этой комнате хищник, кто жертва – понять уже невозможно.
Дункан задумчиво гладит эфес шпаги. Из-за двери доносится тихое, неосторожное шуршание – должно быть, кому-то наш разговор кажется интересным. Может, его помощникам? Или Энлиллю? Но следователя это мало заботит – чем больше зрителей, тем ярче сияет актерский талант! Ну или он просто глуховат.
Одернув роскошный мундир, Дункан невзначай бросает на меня пустой, осовелый взгляд, исподволь улыбается и, будто приняв решение, присаживается на крошечную табуретку подле кровати. Помню, помню, как на ней некогда восседал грузный Энлилль, а затем – тот старикашка, что в моих кошмарах обратился в подобие Смерти. Для него все кончилось плохо… Что ж, теперь очередь Дункана.
– Друг! Должно быть, я утомил вас своей болтовней; вижу, мой рассказ пришелся вам не по вкусу. Поэтому давайте вернемся к событиям той жуткой ночи. Пожалуйста, расскажите все, что вы помните – кто знает, не откроются ли новые подробности, не помогут ли сообщенные вами детали выйти на след подлинного убийцы? Постарайтесь ничего не упустить! Я – весь внимание.
Дункан, медленно раскачиваясь из стороны в сторону и завороженно глядя мне прямо в глаза – подобно огромной ядовитой змее, изготовившейся для смертельного укуса, – придвигается ближе к кровати.
Похоже, пришло время говорить – и говорить медленно, аккуратно, словно перед трибуналом, ибо одно неверное слово может стоить мне жизни. Нет, не для того я одолел смерть, чтобы теперь попасть в лапы этой алчной, честолюбивой гиены!
Да только что говорить, если воспоминаний у меня не осталось? Выход только один – повторять за Энлиллем. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы Дункан от меня отвязался… Итак, начнем, Ламассу, и да поможет нам Бог?
– Может, лучше не стоит? Сами же думали минуту назад: silentium est aurum! Молчание – золото.
– Поздно, я уже начинаю…
Слова льются сами собой. Кажется, говорю не я, а кто-то другой – далекий, незнакомый голос, тихо и убежденно повествующий о том, что произошло не со мной, а с иным, вымышленным персонажем. Что я, в сущности, знаю о себе без рассказа Энлилля? Быть может, я существую лишь мыслью в его голове: я – не более чем темная фантазия пожилого, уставшего доктора. равно как и весь призрачный, дождливо-ледяной Город; как и странная, вечно ухмыляющаяся собака; наконец, как хитрый, словоохотливый следователь. Как узнать, насколько все мы реальны? Что ж, Чжуан Цзы, пожалуй, был бы доволен – я, наконец, постиг его мудрость о бабочке…
– Хозяин, прекратите городить чушь! Ни китайская философия, ни солипсизм вам не помогут. Они суть прибежища идиотов, что нищи духом и бесконечно тупы разумом. Поверьте, мы все реальны, и никаких сомнений здесь быть не может… Лучше следите за тем, что вы говорите – ибо сейчас будет опасно!
Преступник выглядит отрешенно. Я слушаю его, боясь упустить хоть одно слово – оговорку, случайную фразу, реплику, полунамек… Вот что действительно важно! Только так и можно загнать противника в угол – тактика та же, что и в сражении: жди, пока враг допустит ошибку, и бей, бей со всей силы! Именно так и был повержен Картаго – да, славные были деньки! Героические. Самая заря моей жизни
Так, стоп, не отвлекаться! Посторонние мысли сейчас ни к чему. Тем более… Бог ты мой! Что такое я слышу? Дорогой друг, ты прокололся! Corpus delicti[7]7
Состав преступления (лат.).
[Закрыть]перестает быть пустым звуком… Давай, завершай свой нелепый рассказ – и позволь ввести в бой мои легионы. Только что ты ошибся – и ошибся серьезно!
Начальник следствия настороженно кивает и улыбается – кажется, что-то в моей истории произвело на него впечатление. Это недобрый знак – судя по всему, пора готовиться к худшему.
– Интересный момент, дорогой друг! – тихо, почти шепотом, прерывает меня Дункан. – В своем рассказе вы упомянули, что машина сбила вас где-то неподалеку от перекрестка набережной Тиамат и улицы Скорпиона. А между тем это решительно невозможно! После прошлогодних столкновений на площади Гражданского Согласия вся набережная Тиамат была перекрыта вплоть до полного восстановления порядка в Ландграфстве. То есть, как я полагаю, навсегда. – Дункан едва заметно усмехается. – А значит, ни одна машина, ни один дилижанс или республиканский эскорт не в состоянии передвигаться по прилегающим улицам. И отнюдь не потому, что это запрещено законом. – ибо кто же запретит проезд правительственной кавалькады? Нет, все проще – набережная Тиамат насквозь изрыта глубокими, полуметровыми скважинами от снарядов, коими Государственная гвардия – или в просторечии, Госгвардия – разгоняла собственных граждан. Смею уверить, сквозь эти рвы и траншеи не проедет не то что машина, но даже примитивная крестьянская арба с картофелем и навозом! Понимаете, подозреваемый, к чему я веду?
Уже не «друг», а «подозреваемый»… Совсем плохо!
Энлилль! Черт бы тебя побрал! Как же ты мог так подставить меня своим выдуманным, идиотским рассказом?
В звенящей тишине Дункан развивает свое наступление:
– А знаете что́ меня удивляет больше всего? Абсолютная нелогичность вашего обмана. Вернее, кхм, ошибки… Мне кажется, вы недооцениваете Великое следствие. Неужели думаете, что мы не сняли показаний с водителя, который сбил вас в ту ночь, а впоследствии доставил в Больницу? О, принижать наши заслуги – очень недальновидно! Поймите: Великое следствие – это круг ответственности; единственный работающий орган всего государства. Это как импотенция, только наоборот: все институты Ландграфства уже отказали, а возможно, даже и умерли; лишь наш орган стоит – и не думает гнуться. Впрочем, не будем развивать эту тему: аналогия – не из приятных.
Так вот, на чем я остановился… Водитель, несмотря на волнение, совершенно четко указал место, где произошло столкновение, – и находится оно за добрый десяток верст и от набережной Тиамат, и от улицы Скорпиона. А точнее – в пойме реки, возле моста Двенадцати Пороков. И что же выходит: либо вы добросовестно ошибаетесь, либо целенаправленно вводите следствие в заблуждение, дабы истинное место преступления не было найдено. И это тем более глупо, что я уже сообщил вам об обнаружении тела. Помогите, дорогой друг, прояснить возникшее недоразумение. Следствие вам этого не забудет!
Подумать только, сам вырыл себе яму. А может, даже могилу…
– Вот-вот, я предупреждал! – недовольно бурчит Ламассу, укоризненно вылизывая шерстистые лапы. – Как же вы, Хозяин, допустили столь глупую, смешную ошибку? Молчать надо было, а не трепать языком! Теперь валите все на Энлилля – он вас подставил.
Хорошо, так и поступим.
– Дункан, признаюсь честно: у меня нет ни единого воспоминания. И никаких догадок относительно того, что на самом деле случилось. Все, что я рассказал, – лишь слова доктора, работающего в этой Больнице. Разговаривая со мной, вы беседуете с ним, как бы странно это ни прозвучало. К сожалению, сам я понятия не имею, где, как и почему меня сбила машина и что было до или после. Да и знать не хочу, если честно.
Воля ваша, господин следователь! Действуйте! Коли сомневаетесь, предъявляйте обвинение; нет – допрашивайте доктора. Может, он будет более сговорчивым и красноречивым. А я вам не помощник. Уж простите!
И с раздражением отбрасываю одеяло.
Нет, толку не будет: Дункан ни за что не поверит! И действительно, зачем Энлиллю врать насчет преступления?
Свет в палате тускло мерцает: давным-давно, в детстве, я слышал поверье, будто в эти мрачные предрассветные часы стирается грань между мирами – воображаемое становится реальным, а самые страшные полуночные кошмары обретают звериную силу.
Яркой вспышкой в уме проносится дикая, иррациональная мысль – и в мгновение ока она разрушает всю мою линию обороны: что, если вплоть до вчерашнего вечера я на самом деле ни на секунду не возвращался к реальности, а таинственный, бестелесный доктор был частью чудовищного горячечного бреда, охватившего мой рассудок? Пожалуй, это единственное возможное объяснение. Энлилль – это призрак, фантазм, наваждение, а весь его путаный, нелепый рассказ – не более чем история, которую я поведал себе самому. Но если так, то я, безусловно, виновен; сам того не сознавая, я инстинктивно, подло пытался обмануть следователя. А значит, я и есть тот самый убийца…
Ламассу лукаво подмигивает и расплывается в широкой, белозубой улыбке – да, дружище, твой хозяин до сих пор болен…
Дункан понимающе качает головой – видимо, еще не вышел из своего прежнего, сострадательного образа. Что ж, господин Клаваретт, ваш триумф близок – прошу, наносите последний удар!
В светлых, непроницаемых глазах Дункана отражается холод моего бытия – и во тьме глухой, бесконечной ночи я слышу его леденящее слово:
– Энлилль, говорите! Интересно… Скажу по секрету – мне он тоже не внушает доверия!
Еле дыша, я закрываю глаза и утыкаюсь в подушку. За дверью часы бьют четыре. Почти утро.
Не знаю, радоваться мне или плакать: Энлилль действительно существует…
– И тому есть как минимум пять доказательств, – усмехается Ламассу.
* * *
Отлично! Мой допрос привел подозреваемого в чувство. Однако что́ он собирается делать – решительно непонятно. Сидит на кровати, лишь изредка бросая взгляд на собаку. О чем они перешептываются – тоже неясно. И вообще – чем дальше, тем больше возникает вопросов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?