Текст книги "Настоат"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nastoat-211539.jpg)
Автор книги: Олег Петрович-Белкин
Жанр: Политические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Олег Петрович-Белкин
Настоат
В оформлении обложки использована картина:
Брейгель Старший, «Вавилонская башня», 1563 г.
© Петрович-Белкин О.К., текст, 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Пролог
Ad infinitum[1]1
До бесконечности (лат.).
[Закрыть]
Тусклые, мертвые огни. Последние силы покидают меня, но я иду – медленно, словно боясь оступиться. Струями ледяной воды дождь низвергается с усталого, прильнувшего к земле небосклона.
Осенняя ночь непроглядна и холодна, особенно перед рассветом. Вокруг – пустота. Я не узнаю этого Города… Где я, как я здесь очутился? В сгустившемся сумраке едва различим призрачный Мост, за ним – полуразрушенный замок. Воздух искрится прозрачным сиянием, далеким и равнодушным.
Шум проезжающих машин, экипажей; сигналы, гневные окрики пьяных извозчиков – должно быть, я иду по дороге. Внутри – угрызения совести, взявшиеся из ниоткуда. Я знаю, что где-то ошибся; возможно, потерял шанс – но сожалеть уже поздно.
Впереди силуэт; с каждым шагом он разрастается, углубляется, становясь живее и ярче. Похоже, это лишь человек, который не торопясь, словно в замедленной съемке, выползает из темной, грязной машины, будто из огромного, бледно-искривленного существа – полого, железного, ненасытного.
Что он кричит? Городская стража? Полиция? Кавалергарды? Глупо! Они ему не помогут… Да и зачем? Разве я похож на преступника?
Покачиваясь, еле держась на ногах, я стараюсь его рассмотреть – тщетно! Впрочем, что-то внутри меня шепчет, что в этом нет более смысла.
Я останавливаюсь. Мир передо мной рассыпается, рушится, дребезжит и, опадая осколками, уносится в вечность… Абсурдные, нелепые образы. Неужто я пьян? Вряд ли – не помню, чтобы такое случалось.
Небосвод прорезает молния, озаряя свинцовые лики зданий; они тянут ко мне свои кривые, лианоподобные руки.
А человек все не оставляет в покое. Кричит, как сумасшедший. Кто он? Квестор, эдил, случайный прохожий? Не в меру ретивый гвардеец, соглядатай, стоящий у меня на дороге? Я пытаюсь подойти, подползти ближе – но это оказывается не так просто…
Нужно успокоиться, немного подумать. Сосредоточиться. Ржавые шестеренки мыслей со скрипом крутятся у меня в голове. Разум застыл; в душе – пустота, сознание загнано в клетку. А дождь все льет, не прекращаясь ни на секунду.
Надо мной простерты кроны деревьев. В полуголых ветвях я вижу сморщенные, запутавшиеся воздушные шарики. Лица, нарисованные на них, улыбаются мне страшным оскалом, подмигивают, кривляются, дразнят; глаза их ярко горят во мглистой тьме ночи. Я усмехаюсь: «Хорошо! Я заслужил… А теперь – пошли прочь!»
Испуганные, а может – влекомые дуновением ветра, шарики, крича и стеная, устремляются в грозное, пунцово-черное небо.
Человек уже близко, он – на другой стороне улицы. Еще пара шагов, и я буду у цели. Вода прибывает, идти становится тяжелее. Ноги не слушаются; кажется, я вот-вот упаду. Выдыхаясь, чувствую колкие капли дождя на голой, оледенелой спине, на трясущихся, тонких, что плети, руках, на ладонях, покрытых коростой и грязью.
Вновь вспыхивает молния, гром разрывает барабанные перепонки – и на мгновение я вижу окружающий мир до безумия ясно: темную улицу с крадущимися, прячущимися по углам тенями; первозданный страх, застывший в глазах человека; его жалкое, вымокшее насквозь одеяние. Трепещи – я уже близко!
Тот, кто минуту назад рискнул бросить мне вызов, обращается из волка в объятую ужасом жертву. Стремглав он несется обратно к автомобилю, пытаясь завести ржавый мотор и не замечая, что тот и так работает на всех оборотах. Скрежет, пронзительный лязг старого, дребезжащего металла – и машина резко срывается с места. С разбитыми, выцветшими фарами она похожа на череп, зияющий пустыми глазницами.
Я улыбаюсь. Никто более не беспокоит, не кричит, не пытается навязать свою волю. Все хорошо. Однако внутри нарастает тревога, пугающее, непостижимое чувство, будто я забыл нечто важное – то, чего ни в коем случае нельзя забывать. Тихий, вкрадчивый голос шепчет мне странные, лишенные смысла слова: «Снова… Снова ты здесь! Как и было обещано… Начинай все с начала». Но шепот растворяется в сумраке ночи, а за ним блекнет, исчезая, и сама мысль – и вновь я бесцельно бреду по дороге.
Позади меня шорох. Раскаты грома разрывают сонную тишину беззвездного неба, но даже среди них я отчетливо различаю дыхание – частое, громкое, возбужденное. Инстинктивно я оборачиваюсь, и смутный силуэт мгновенно проскальзывает подле меня, исчезая за непроглядной пеленой дождя и тумана. Все, что я успеваю заметить, – лишь темную, взъерошенную шерсть да оскаленные клыки с алой, застывшей на них кровью; но это не более чем видение, морок, игра беснующегося, больного воображения. Я знаю: призраков и чудовищ не существует. Конечно, кроме нас с вами.
Все плывет перед глазами. Небо, серое, с проблесками молний, где-то далеко, за домами; огни грязных предместий, утопающих в боли и испражнениях; небрежно проложенная мостовая, разбухшая от воды и тяжелых колес экипажей; деревья, сгорбленные и искривленные – в адском хороводе они пляшут подле меня, то и дело завывая порывами ветра.
Голова кружится – потеряв равновесие, я падаю на брусчатку. Вода проникает глубоко под одежду. Холод… С трудом поворачиваюсь на бок – наверное, так будет легче. Ладонь мелко дрожит. Присматриваюсь – на ней кровь. Моя или чужая?
Я пробую встать – иначе конец: умру, утону, замерзну посреди пустынной дороги. Рука на земле: мостовая словно живая; она смотрит на меня своими бездонными, ледяными глазами; режет взглядом, проникая под кожу, пронизывает насквозь острыми, что отточенное лезвие, когтями. Цепляется, пытаясь меня удержать… Но я поднимусь – хочу жить, и желание мое равносильно закону!
Вдали что-то сверкает, горит, становясь все ближе и ближе. Наверное, это спасение. Не могу же я сдохнуть здесь, как собака, в самом сердце призрачного, потустороннего Города?
Как завороженный, смотрю на приближение света. Я ждал его нисхождения всю свою жизнь…
Что? Нет!.. Машина… Удар! Ребра хрустят и ломаются, как кости на скотобойне. Все вокруг замирает, в глазах – темные пятна; они растут, поглощая остатки сознания; смеясь, прогрызают, разрывая его изнутри.
Я не в силах пошевелиться. Неужели все? Кажется, я умираю… Нет, я не опущусь до такой низости: смерть – это слишком банально. Разве могу я быть побежден, могу валяться здесь, подобно слабому, бессильному существу, не способному совладать с собственным телом? Ни за что! Я отрекаюсь, я требую жизни!
Холод и тишина уже рядом – склонились над моим неподвижным, озябшим, искалеченным телом, заглядывают в самую душу. Окружающий мир исчезает – похоже, теперь я один. Один и свободен.
А дальше… Дальше лишь темнота. До конца, до бесконечности. Ad infinitum.
Глава I
Omnia transeunt et id quoque etiam transeat[2]2
Все проходит, пройдет и это (лат.).
[Закрыть]
Темнота… Есть ли из нее выход? И главное – нужен ли он мне или пришло время сдаться, навсегда остаться здесь, в спасительном уединении, во веки веков сокрытом в звенящей тишине мироздания? Едва уловимый, тихий, застенчивый шепот поет мне дивные песни, призывая смириться, отказаться от тщетной борьбы и ни в коем случае не возвращаться, ибо забвение – это благо, а воля к жизни – утверждение зла и страданий. Но слышу я сквозь чарующую мелодию вкрадчивых слов и напевов и иной голос, что призывает бороться, – глухой, доносящийся будто из запределья, он выносит мне свой суровый, неоспоримый вердикт: возвращение к началу начал неизбежно, и я неминуемо окажусь там, где мне и место.
Но все это вдали – в сумраке пустоты неизвестного мира, куда я одновременно и боюсь, и хочу устремиться. А снаружи доносится сонный, размеренный шорох; странно, он не пугает – напротив, греет меня изнутри. И даже вселяет надежду, что внешний мир по-прежнему существует.
Открыть глаза я пока не решаюсь. Боль пронизывает тело; она караулит у изголовья, не давая уснуть и забыться, то и дело впиваясь в меня ядовитыми стальными клыками.
Может, я давно умер? Может, это ад, преисподняя, подземное царство – и стоит лишь пошевелиться, выдать наличие мысли, мельчайшей частички сознания, как я тут же окажусь в языках пламени и геенна огненная с улыбкою примет меня в свои распростертые, пылающие жаром объятия?
Но что это? Кажется, я слышу тихий, едва различимый смех; спустя мгновение – шепот: «Что вы, Хозяин! Не выдумывайте чепухи! “Ад – это бесконечное повторение”, а вы пока только в начале…» Вот так и проявляется бред! Подобно змию, он украдкой заползает в больной разум.
Пора что-то делать. Просто лежать, наблюдая, как сознание медленно пожирает себя изнутри, то и дело переступая грань сумасшествия, было бы чересчур безрассудно и… опрометчиво. Странное, нелепое слово, особенно когда речь идет о собственной жизни!
В общем, пришло время решаться: открываю глаза, а там – будь что будет…
* * *
Вокруг – кромешная тьма, сквозь нее проступают смутные очертания незнакомых предметов. Где я? Дома? Вряд ли! К тому же есть у меня дом или я здесь, в Городе, да и во всем мире, проездом – черт его знает… Воспоминаний моих нет – они будто исчезли.
Может, это больница? Кажется, я чувствую запах бинтов, спирта, древних лекарств и настоек. Пожалуй, это было бы неплохим вариантом. Но все это неважно, ибо главный вопрос звучит иначе. Кто я? Удивительно, но я не знаю ответа. Есть ли у меня имя? Нужно ли оно мне? Что есть я – жив ли, мертв или застрял где-то посередине?
Шорох, дыхание, неразборчивый шепот. Опять. Согревающее чувство, будто я не один. Иллюзия, ничего больше! Не поддаваться! Или?
Тихий скрежет – теперь уже совсем близко. Неужто мне не почудилось? Что-то мягкое, влажное касается моей онемевшей руки… Боль на мгновение отступает – я резко поворачиваю голову: два глядящих в упор глаза, черная, торчащая в беспорядке шерсть, лоснящееся, слегка тучное тело. Господи! Это собака!
– Да, именно я! Вот мы и встретились снова. – Пес виляет хвостом, улыбаясь необъятной, широко разинутой пастью. Острые клыки красиво сверкают подле моей шеи. – Я Ламассу́, вы – мой Хозяин. Прошу запомнить – ибо мы с вами надолго, если не навсегда. Очень многое предстоит совершить.
– Что… совершить?
Придумать более невразумительный вопрос, наверное, сложно. Впрочем, сама мысль о здравомыслии кажется мне абсурдной.
– Сказал же: многое! Не задавайте лишних вопросов – сейчас вы должны отдохнуть. Да и я, по правде говоря, тоже. А Город будет ждать нашего пробуждения.
– Постой… Что за Город? Где мы? Как мы здесь оказались?
Вздохнув, Ламассу сворачивается в огромный шерстистый клубок, тем самым давая понять, что разговор окончен, и тихо, сквозь сон, бормочет:
– Интересный Город, можете не сомневаться – он преподнесет немало сюрпризов. Да и мы ему тоже. Всему свое время… Кстати, вы правильно догадались – это Больница. И скоро вам будет явлен первый герой нашей истории – подождите пару минут, он уже на подходе!
Засим, грозно щелкнув зубами, Ламассу засыпает; громкий храп сотрясает стены больничной палаты. Надо же, уснул в мгновение ока – теперь все расспросы бессмысленны.
Между тем предсказание начинает сбываться: я слышу шаги, приближающиеся с каждой секундой. Где-то вдали они гулко разносятся по пустому пространству. Кто бы это мог быть? Страх закрадывается в душу, хотя для этого, казалось бы, нет оснований. Тяжелая поступь, скрип старой двери, шипение зажигаемой масляной лампы. Комната озаряется тусклым светом, и на пороге я вижу его – высокого, полного доктора, смотрящего на меня с любопытством. Не успев пустить корни, страх испаряется.
Мучимый невыносимой одышкой, доктор неторопливо заходит в палату – а точнее, вплывает, подобный громадному, стопушечному галеону, доверху нагруженному рыбой и провиантом. И пока он плывет, у меня появляется время осмотреть окружающую обстановку: грязные, обшарпанные стены; повсюду водяные разводы; шкаф с препаратами, сразу под три его ножки подложены куски засаленной ткани; стол; две кровати, одна из них сейчас подо мною; и, наконец, небольшое окно, сквозь которое я вижу Луну, медленно восходящую над утопающим в дождях Городом. Да уж, убранство не очень!
– Конечно, не очень! – просыпается вдруг Ламассу. – Но поверьте, Хозяин, во внутренних покоях Больницы намного приятней. Скоро мы там побываем. Однако для начала вам надо поправиться, восстановить свои силы. А сейчас – проявите уважение к доктору! Возможно, когда-нибудь он возьмет чужие грехи на себя.
И, сладко зевнув, пес переворачивается с левого бока на правый, так и не удосужившись растолковать последнюю фразу.
Тяжело сопя, доктор берет табуретку, сиротливо приютившуюся возле шкафа, и вальяжной, шаркающей походкой приближается к моей койке. Расположившись подле нее, он некоторое время сидит молча, словно размышляя, достоин ли я его участия и снисхождения, и затем нехотя, меланхолически шепчет:
– Ничего, пациент, ничего страшного! Omnia transeunt et id quoque etiam transeat. Что ж, давайте знакомиться! Как вы, наверное, поняли, я – ваш лечащий врач. Вы меня видели до операции. Узнаете? Нет, нет, не говорите, нельзя, только кивните! – Я отрицательно качаю головой. До какой еще операции? – Понятно, понятно… Тогда еще раз представлюсь: меня зовут Энли́лль, я всецело к вашим услугам.
Доктор изображает нечто вроде поклона или реверанса, немного привстав с жалобно поскрипывающей табуретки. Забавно!
– Впрочем, довольно обо мне – перейдем к вам! Не буду скрывать: ваше положение не из легких. Но я убежден, все будет в порядке – еще пара недель, и вы выкарабкаетесь. Только учтите: вера – это самое главное; коль верю я – обязаны верить и вы сами! Это я как бывший Архитектор вам говорю… – ни к селу ни к городу, словно в насмешку, добавляет Энлилль.
Доктор пристально смотрит мне в глаза, и я чувствую, как он изучает меня изнутри, выискивая слабости и пороки. Без толку, доктор, так просто меня не раскусишь!
Пара мгновений, и лицо Энлилля – одутловатое, покрытое светлой, колючей щетиной – принимает серьезный, задумчивый вид. Быстрым движением руки он убирает с покрытого испариной лба прядь непослушных, седых, как пепел, волос и, оглядевшись по сторонам, продолжает:
– А теперь пришло время поговорить по существу. Сейчас вы под анестезией, к тому же еще не отошли от наркоза: мысли наверняка спутаны; реальность неотличима от иллюзии, вымысла. Могут появиться кошмары. Однако это не самое страшное, с чем вы столкнетесь.
Видите ли, против вас заведено дело. Процесс – как у Кафки. И очень скоро, вполне вероятно, вас объявят Hostis humani generis – врагом рода людского. А это уже не шутки! Это – конец.
Не в силах вымолвить слова, я пытаюсь подняться с кровати.
– Так, так! – резко повышает голос Энлилль. – Лежите! Никаких лишних движений. Не то придется опять зашивать раны – и на этот раз без наркоза. Как вам сия перспектива?.. То-то же! И прекратите немедленно ерзать – здесь вам не брачное ложе, чтобы трепыхаться, подобно селедке. – Да уж, мастер метафор. Браво! Даже Ламассу, похоже, слегка улыбнулся. – Молодой человек, я вижу: вам непонятно. Что ж, постараюсь объяснить все по порядку. Слушайте – и не перебивайте!
Сегодня на рассвете, еще затемно, произошла авария: на перекрестке набережной Тиамат и улицы Скорпиона вас сбила машина. Точнее, не сбила, а слегка задела по касательной – вы уже лежали под дождем, прямо посреди дороги.
Энлилль на несколько секунд умолкает и выжидающе смотрит на меня исподлобья. Тягучая, необъяснимая пауза… Так и не дождавшись ответной реакции, доктор вздыхает, обводит палату недоумевающим взглядом и, как ни в чем не бывало, продолжает свою печальную, заунывную песню:
– Водитель машины – именно он вас сюда и доставил – громко причитал, плакал и едва не помутился рассудком. Впечатлительная натура! Впрочем, его можно понять: вы были бледны, как смерть, истощены – кожа да кости, истекали кровью, не могли стоять на ногах, дрожали всем телом. Я пытался достучаться до вас, узнать имя, выяснить, что случилось. Без толку! Все, чего я сумел добиться, – лишь признания, что вы ничего не помните и не знаете, как здесь очутились. Причем здесь – это не только в Больнице, но и в Городе, мире, Вселенной. А затем начался бред, что-то бессвязное: «Зоар, письмо, Ригель, грифы, Венера, животная ипостась вечности» и тому подобные вещи… В общем, операция требовалась безотлагательно!
Ну, я ее и провел – и, без ложной скромности, гениально! Трепанация черепа, а вы до сих пор живы! Это ли не искусство? Предупреждаю: коньяк и конфеты я не беру. От вас мне нужно иное – а именно история всей вашей жизни. Поверьте, для меня это очень важно! Почему? Сказать не могу, но – даю слово – вас это не касается. Вот и хочу спросить: вы действительно ничего не помните? Я не суд, не Великое следствие, не церковь – епитимью налагать не намерен. Так что можете быть откровенны. Скажите, что произошло этой ночью?
Я закрываю глаза. Разве могу я что-то ответить?
– Эй вы, эскулап! Вы что, не видите – он ничего не помнит. А если б даже и помнил, сказать был бы не в состоянии, – неожиданно вступает в разговор Ламассу. – А то развели тут: «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?» Не до ваших вопросов, отстаньте!
Энлилль недовольно морщится.
– Ваш питомец плохо обучен. Капризный, избалованный и неугомонный. Как выйдете из Больницы, займитесь его дрессировкой!
Не знаю, почему вы молчите. Действительно ничего не помните или лишь притворяетесь? Если второе, то пеняйте на себя, ибо врать мне – значит рисковать своей жизнью. В конце концов, вы в госпитале, и неточный диагноз может свести вас в могилу.
И при словах сих блестящие, темно-синие глаза доктора начинают менять цвет, будто наливаясь обжигающей кровью. Что это – угроза или предостережение? Я смотрю на Ламассу: он абсолютно спокоен. Прекрасно! Доверюсь его инстинкту – видимо, пока все в порядке.
Между тем Энлилль продолжает:
– Позвольте, я кое-что расскажу. Cудя по легким травмам рук, ног и ребер, скорость машины была относительно невысока. О том же сообщил и водитель: весь в слезах, полуживой от страха, он клялся, что ехал не быстрей экипажа. Еще бы – туман, гроза, ливень, видимость нулевая. И знаете – я ему верю!
Да вот незадача: наряду с мельчайшими ссадинами и переломами, у вас была диагностирована тяжкая черепно-мозговая травма – та самая, которая и заставила меня в срочном порядке приступить к операции. И самое главное – травма та была получена за час-два до аварии, что, согласитесь, выглядит странно. Но и это не все! Есть вещи куда более дикие…
Доктор встает с табуретки и начинает в волнении ходить по залитой багряным светом палате. В окно тихо и размеренно стучит дождь – погода и не думает улучшаться. Я слышу отдаленный шепот застывшего в ожидании Города; слышу, как голодные собаки протяжно воют на кровавую, подернутую дымкой Луну; вижу их оскаленные пасти, чувствую дыхание, что обдает меня пламенным жаром. Вдали мне чудятся крики чаек, кружащих над бурным, вздыбленным океаном.
Слова доктора медленно и необратимо погружают меня в полудрему; веки тяжелеют, я проваливаюсь дальше и глубже – в ничто, пустоту, сладкую пропасть забвения и отрешенности…
– Пациент, я не закончил! – Громовой голос Энлилля возвращает меня к реальности. – Спать пока рано! Слушайте до конца! Тем более в ближайшие дни вам предстоит разговор не со мной, а с представителем Великого следствия. Быть может, с самим Дунканом Клавареттом или даже Деменцио Урсусом. Почему? Сейчас все поймете.
Когда вы поступили к нам, крови было целое море. Она была буквально повсюду: на руках, лице, на одежде – да что уж там, практически на всем теле. И притом вы были насквозь мокры – соответственно, часть крови должна была смыться. Уже тогда мне показалось, что ее, пожалуй, чересчур много. Одна серьезная травма не могла дать столь обильного кровотечения – уж поверьте моему более чем двухтысячелетнему опыту. Вот тогда я и понял, что здесь не все чисто.
А дальше… дальше… Я взял анализы – и, как думаете, что́ я обнаружил? А, пациент? Ну же, смелее – один ответ, и будете спать целую вечность!
Пораженный страшной догадкой, я молчу и стараюсь не шевелиться. Ламассу успокаивающе кладет теплую мохнатую лапу в мою дрожащую, потрескавшуюся от воды руку.
– Все нормально, Хозяин! – тихонько шепчет он мне – так, чтобы не слышал доктор. – Не бойтесь! Просто молчите, ни единого слова – и вскоре он сам узнает всю правду. Наше вмешательство будет излишним.
Энлилль грустно вздыхает.
– Понятно. Отвечать не хотите… Что ж, тогда слушайте: на вашей одежде, теле, руках – в общем, везде – были обнаружены следы чужой крови. Да что там следы – реки, океаны чужой крови! – Голос доктора крепнет; глаза его становятся чернее и глубже. Возможно, дело в тусклом, мерцающем свете, а может, здесь нечто иное… – Пациент, есть еще кое-что. Я обнаружил мельчайшие фрагменты легочной и мозговой ткани. А, каково? Понимаете, что это значит? Нет? Так я поясню: у вас нет травмы легких, да и мозг ваш тоже не пострадал – повреждена лишь костная оболочка. А отсюда простой вывод: эти частицы принадлежат кому-то другому, и этот другой, скорее всего, уже сутки как мертв, ибо травмы легких и мозга – даже по отдельности – почти всегда безнадежны. Хотя, конечно, чудо возможно… А потому мне необходимо ваше признание: кто вы – жертва или убийца? Что произошло прошлой ночью? Где тот несчастный, чье бездыханное тело мокнет сейчас под дождем? Не молчите – вдруг его еще можно спасти!
Ужас сковывает тело – неужто я и вправду виновен? Разум отказывается верить: ведь я же здесь, и я себя знаю – разве могу я кого-то убить? Или?.. Нет, надо гнать от себя оные мысли – я ни при чем!
– Вы вообще врач или кто? – жутко разевает пасть Ламассу, лаем своим сотрясая стены палаты. – Noli nocere![3]3
Не навреди! (лат.)
[Закрыть] Так вам понятней? Ступайте к себе в каморку – разговоры будем вести позже! Вы что, не видите, что ему хуже? Будете спорить – перегрызу глотку!
И это не шутки – Ламассу настроен серьезно.
Энлилль молча кивает – в глазах его не видно ни страха, ни злости; лишь печаль и сомнение.
– Да, вы правы! Молодой человек, простите, я не сдержался, не имел права давить на вас в таком состоянии. А теперь спите… Через несколько дней мне придется пустить к вам представителей Дворца или Великого следствия. Готовьтесь – будет непросто!
Доктор подходит ближе и вводит что-то пьянящее мне в вену. Тихо, словно по-отечески, шепчет:
– Обезболивающее. Станет полегче. Держитесь! Сосредоточьтесь на том, чтобы выжить – все остальное неважно. Будут кошмары, примите это как данность. Галлюцинации, страхи – ничего не поделать. Скоро в палату привезут второго больного. Не бойтесь! А теперь, пациент, я вас оставлю. Мне пора. Выздоравливайте! Мы обязательно увидимся.
И Энлилль, крадучись, подобно тени, выскальзывает из палаты; кажется, он парит в воздухе – но это, конечно, только иллюзия…
Где-то вдали я слышу тихий, нечеловеческий голос, что нашептывает мне страшные вещи: «Разве это ужасно, что вы все позабыли? Ужаснее – помнить. Не боитесь встретить внутри себя чудище? Оставьте, как есть – и обретете свободу…»
Слева от меня шорох.
– Спите спокойно, Хозяин. – Ламассу заботливо поправляет на мне одеяло. – Ночь будет долгой.
И я засыпаю.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?