Текст книги "Настоат"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nastoat-211539.jpg)
Автор книги: Олег Петрович-Белкин
Жанр: Политические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
И вновь заливается смехом.
Положив руку на плечо Йакиака, я многозначительно продолжаю:
– Впрочем… Есть один выход! Мне кажется, сама судьба послала вас мне навстречу! Более того, вы могли бы продемонстрировать смекалку, инициативу и сообразительность – начальство это непременно оценит! Давайте покажем Дункану, что вы ничем не хуже других его подмастерьев – а возможно, даже и лучше! Проводите меня к Энлиллю, и я замолвлю за вас словечко при следующей встрече с его светлейшим Превосходительством. – Последнюю фразу я произношу особенно трепетно. – Поверьте, он будет потрясен тем, сколь блистательно вы сумели справиться с поистине серьезным и даже (тссс!) опасным заданием! Вот увидите – в глазах всего Следствия вы сразу станете большим и уважаемым человеком!
Дело сделано! Преисполненный надежды и зачарованный великой важностью разговора, Йакиак смотрит на меня с обожанием: идея явно пришлась ему по душе. Однако подумать пару минут все же стоит. Я его не тревожу: мечта поселилась у него в голове, и вот-вот даст свои всходы. Нашего с Ламассу вмешательства более не требуется.
Помявшись, походив взад-вперед и даже присев на кушетку, Йакиак, наконец, соглашается. Тем не менее решается уточнить:
– Спасибо за лестное предложение. Я знаю дорогу. Конечно, могу проводить. И с удовольствием сделаю. Только пообещайте, что расскажете обо мне Дункану Клаваретту.
– Даю слово!
Малыш сияет.
– Вот и славно! Не подумайте, что я карьерист. Просто Начальник наш – высшее, благословенное существо. Идеал, камертон, идол! И удостоиться его взгляда, а тем более похвалы – это великое счастье… А теперь – в путь!
Бережно разгладив шинель, Йакиак направляется к одному из плохо освещенных проходов. Ламассу, увлеченно виляя хвостом, в радостном возбуждении встает на задние лапы и, даже не взглянув на меня, вприпрыжку устремляется вслед за Йакиаком. Отлично! Все складывается как нельзя лучше!
И вновь мы бежим по мрачным переходам и изгибам бесконечного лабиринта. Йакиак указывает путь. Полы его шинели, из-под которой грозно торчит меч, неистово развеваются по ветру, словно плащ миниатюрного всадника Апокалипсиса. Малыш иногда поворачивается, призывно машет рукой и тихим, срывающимся от волнения голосом шепчет: «Скорее, скорее, нельзя опоздать! Мы уже близко!» Он подобен крошечной, юркой полевке, догнать которую невозможно; я и подумать не мог, что в его маленьком, непритязательном тельце может скрываться столько ловкости и сноровки.
В правом боку начинает колоть; я почти задыхаюсь – не знаю, сколько еще выдержу эту сумасшедшую погоню. Впрочем, цель уже рядом: бесконечная череда палат и переходов неожиданно обрывается; свет становится ярче, а место свечей в канделябрах занимают огромные люстры, ослепляющие меня своим блеском. Из узких, сырых коридоров мы попадаем во внутренние покои Больницы – лучезарную, роскошно декорированную залу с потолком настолько высоким, что разглядеть детали росписей и барельефов, расположенных на арочном своде, практически невозможно.
За первой изумительной залой следует вторая, не менее волшебная и восхитительная, за ней – еще пять, и все они невероятных размеров. У каждой – свое имя: Велон, Ракиа, Шехаким, остальных не припомню. Последняя – Аработ, самая величественная и прекрасная, наполненная ослепительным светом – столь ярким, что он почти неотличим от кромешной, непроницаемой тьмы. Под куполом залы я замечаю старинную фреску – источая призрачное сияние, она рисует пронзительную картину сотворения мира: убеленный благородными сединами старец в окружении ангелов и херувимов протягивает руку обнаженному человеку, покоящемуся на темно-зеленом, каменистом утесе. Тот же, ощущая нисхождение души в бренное тело, в ответ тянется к старцу, почти касаясь дланью его пальцев. Я вижу в этой фреске нечто чарующее, мистическое, нереальное…
– Sic mundus creatus est[10]10
Так создан мир (лат.).
[Закрыть]. – Ламассу внезапно вспоминает о своем ввергнутом в трепет, задыхающемся Хозяине. – Но я бы не стал переоценивать смысловую ценность сей фрески – все это сказки! На самом деле мир зародился иначе. Лично я, будучи просвещенным псом, всегда стоял на позициях материализма и научного атеизма.
– Пойдемте, нельзя останавливаться! – надрывно, что есть мочи кричит нам Малыш. – Мы почти что на месте!
Он указывает на маленькую дверцу, расположенную на противоположной стороне анфилады.
– Вот негодяй! Не дает обсудить важные темы! – угрюмо ворчит Ламассу и разочарованно машет лапой. – Вперед!
Мы все приближаемся к покоям Энлилля. Десять шагов, двадцать, сто… Окружающее великолепие плывет перед моим угасающим взором; в глазах темнеет от слабости – еще чуть-чуть, и я упаду. Наконец, последним усилием воли я добираюсь до цели; в изнеможении прислоняюсь к изящной, наряженной в шелка и бархат скульптуре, изображающей преклонных лет господина со связкой ключей и толстенною книгой. Рядом с ним, улыбаясь, на заднем плавнике стоит рыба; стоит и делает вид, будто все так, как до́лжно. И кто вообще придумывает столь нелепые композиции? Знать бы, что именно она означает…
Йакиак радостно смотрит на меня поверх круглых, треснувших посередине очков. «Ну вот и все, мы пришли! Отдышитесь. И заходите».
Глава V
Sub specie aeternitatis[11]11
С точки зрения вечности (лат.).
[Закрыть]
И я захожу. После роскошной, ярко освещенной залы, простирающейся до горизонта, крошечная, полутемная каморка кажется мне нереальной. Ни окон, ни дверей, ни проходов; низко нависающий потолок создает ощущение клети, заставляя чувствовать себя, словно в ловушке. В сумраке я не вижу почти ничего – лишь ветхий, допотопный письменный стол, заваленный поросшими плесенью медицинскими картами да грудой классических фолиантов, переплетенных сатином и кожей. Мистические трактаты соседствуют здесь с сочинениями по аэромеханике, квантовой биологии и науке о пользе травяных отваров и дегтярной настойки. На столе бронзовое пресс-папье и маленький абажур, тускло освещающий зеленоватым светом душную комнатенку. А больше ничего и не видно – лишь подле двери, у грубо отесанной деревянной стены притаилась крошечная табуретка – вот и все убранство поистине царских покоев Энлилля.
В груди пробуждается терпкое разочарование: долгий путь был проделан напрасно. Энлилля нет… Скользкая нерешительность выползает из темных щелей и заставляет меня сомневаться. Что теперь делать? Уйти – и оставить вопросы, копошащиеся у меня в голове, как есть – без ответа? Нет, это хуже, чем просто забвение; это ад бесконечной тревоги, сожаления об упущенном шансе.
Однако делать нечего, такова уготованная мне участь: Энлилль выскользнул из моих рук; ждать его – глупо. Внутренний голос шепчет, что пора возвращаться – и бежать, бежать подальше отсюда, покуда есть силы.
Глаза привыкают к тьме – но что они видят? Все то же: призрачно мерцающий абажур; вековечную пыль на каменном холодном полу; блестящую паутину, опутавшую ножки старинного столика. Паук бесстрашно вершит свое дело; впрочем, кого ему здесь опасаться? В окружающее меня царство полумрака с начала времен не проникал ни один луч света.
Что ж, я возвращаюсь ни с чем – пора признать поражение. От духоты кру́гом идет голова; я делаю шаг назад. На ощупь, с трудом, нахожу ручку двери. Когда выйду обратно, нельзя подать виду; нужно обязательно скрыть от Йакиака, что все мои надежды пошли прахом, иначе утрачу над Малышом всякую власть.
Но что это? Пораженный внезапным испугом, разум отказывается верить: ручка не поддается, дверь наглухо заперта! Я дергаю ее снова и снова; страх остаться здесь навсегда парализует мою волю. Как рыба в сети или зверь в кровавом капкане, я чувствую себя загнанным в угол.
Наваждение… Почему я так паникую? Это же просто дверь, ее можно выбить – но ужас не позволяет мыслить разумно. Кажется, стены начинают сужаться… В ушах моих шум, руки трясутся; со всей силы я налегаю на дверь, пытаясь прорваться наружу – и останавливаюсь, внезапно услышав за спиной знакомый сонно-меланхолический голос:
– Ааа, пациент! Добрый вечер! Оставьте многострадальную дверь – она мне еще пригодится. Что вы так испугались?
Потрясенный, я оборачиваюсь. Комната по-прежнему пуста, но звук ведет меня, подсказывая, что в темном дальнем углу, совершенно непроницаемом для взгляда, говорит и шевелится нечто. И это, конечно, Энлилль. Все то время, что я молчал и озирался, а затем ломился в наглухо закрытую дверь, он, наверное, с любопытством наблюдал за мной – наблюдал и смеялся.
– Добро пожаловать в мою скромную, гостеприимную обитель! Чувствуйте себя, как дома. Что привело вас сюда? Хотя дайте-ка угадаю: вы собираетесь покинуть Больницу и пришли воздать мне должное. Так сказать, по заслугам! Правильно?
– Энлилль, черт возьми, откуда вы взялись? Напугали до смерти! – Снаружи мне чудится звонкий смех Ламассу. – Да, все верно, вы угадали! Сегодня планирую выписаться – хочу иной, спокойной, размеренной жизни.
Мягкий, усталый взгляд доктора не выражает почти ничего – лишь напряженное внимание и, кажется, толику грусти. В сумраке комнаты я в очередной раз ощущаю, как глаза его, подернутые поволокой, начинают менять цвет. И почему я не замечал прежде, что он похож на сытого, умудренного опытом хамелеона?
– Надежды, мечты… Молодой человек, очнитесь, вы со всех сторон опутаны своим прошлым. Спокойная жизнь осталась позади. Неужто вы думаете, что выписка из Больницы хоть что-то изменит? В каком-то смысле вы всегда были здесь и навсегда останетесь в Городе – по крайней мере, до тех пор, пока не поймете, что именно привело вас сюда. А вы, естественно, не поймете – и потому вновь и вновь обречены повторять содеянное.
Несколько мгновений я стою молча, пытаясь понять, каким образом вывести доктора на чистую воду. Холодно… Пальцы немеют. «О закрой свои бледные ноги».
– Доктор, я ценю вашу способность изъясняться красиво. Однако хватит болтать ни о чем. Я действительно пришел попрощаться.
– Воля ваша… Только знайте: лично я против выписки из Больницы. Вы еще слишком слабы, а снаружи может произойти все что угодно. К тому же вас до сих пор мучают кошмары, бред неотличим от реальности. Ни тело, ни душа не готовы к внешнему миру. Оставайтесь – и все будет в порядке.
Я улыбаюсь.
– Мне кажется, вы преувеличиваете степень моего нездоровья. Посмотрите, сколь долгий путь я проделал, дабы встретиться с вами! Будь я болен, умер бы по дороге.
Энлилль усмехается.
– А как же иррациональные страхи? Ведь они никуда не делись… Вон как вы испугались, когда не сумели открыть дверь. Думаете, это нормально?
– А почему нет? Иррациональные страхи – это наша реальность; то, что определяет каждого из нас как Человека. Как часто, стоя на высоком мосту, посреди пепельных облаков, или на крыше гигантского небоскреба, на горе или заброшенной лестнице зиккурата, мы ощущаем внутри себя пустоту, бессознательный страх – ужас, небытие, беспокойство. Захватывает дух; мы боимся не кого-то, не несчастного случая, не происшествия или случайности – нет! Мы боимся себя; боимся, что еще миг – и, сломя голову, ринемся вниз, в пропасть; прыгнем добровольно, без чьей-либо помощи и подсказки… Мы сами себе звери – и только осознание этого факта и превращает нас в Человека.
Энлилль ласково улыбается.
– Глубоко! Но меня вы не убедили.
– И не пытался… И вообще, я искал вас, чтобы задать пару вопросов. Скажите, вы ведь не против?
Доктор кивает.
– Нет! Я весь внимание!
– Замечательно! Энлилль, хочу прояснить один важный момент, который чуть было не стал для меня роковым во время допроса. Давеча вы сообщили, что машина сбила меня на перекрестке набережной Тиамат и улицы Скорпиона. И я, к сожалению, это прекрасно запомнил, а затем безрассудно повторил в разговоре с Дунканом Клавареттом. И оказалось, что все это ложь, что я попал под машину в ином месте – возле моста Двенадцати Пороков.
Так вот скажите, дорогой Энлилль, какой из оных пороков сподвиг вас сообщить мне одно, а следователю – совершенно другое? Неужто не понимаете – вы дали Дункану Клаваретту зацепку, намек на мою причастность к убийству… Зачем? Не изволите ли объясниться?
Со скучающим видом доктор берет со стола пыльную чашку.
– Не хотите ли чаю?
– Нет, я хочу услышать ответ!
– А я выпью.
Он начинает медленно, не торопясь, мешать чай серебряной ложкой. Добавляет кусочек сахара, чуть-чуть молока. Пробует. Не очень! Нужно еще сахара, и снова размешать ложкой…
Специально тянет время – думает, что ответить. Наконец собирается с мыслями.
– Молодой человек, ваш вопрос мне понятен. Позвольте я сяду – в ногах правды нет. – Опускается на табуретку. – Все просто: ответ лежит на поверхности. Дело в том, что я хотел проследить за вашей реакцией. Если бы вы симулировали амнезию, то непременно бы выдали себя, услыхав ложные сведения. Удивление, страх, непонимание – их так просто не скроешь! Это был своего рода психологический эксперимент – тест, если можно так выразиться.
– Великолепно! Так вы у нас, стало быть, еще и психолог. И что? Каковы результаты?
– Они превосходны: никаких признаков симуляции я не увидел.
– А вы действительно рассчитывали, что сумеете прочесть меня, как открытую книгу? Наивное предположение, глупый поступок – и в итоге полный провал, поскольку теперь Дункан подозревает нас обоих. Замечательно вы все провернули! По крайней мере, теперь вы точно уверены в моей невиновности?
Энлилль укоризненно качает головой.
– Что вы! Конечно же, нет! Эксперимент убедил меня лишь в том, что вы не врете насчет амнезии. А вот убийца вы или нет – неизвестно!
– Отлично, пусть так! Но скажите, каким образом вы сумели во всех подробностях описать Дункану место, где меня на самом деле сбила машина?
Доктор тяжко вздыхает.
– Очередной нелепый вопрос! Мост Двенадцати Пороков знаком мне не понаслышке. Он – антипод нашей Больницы. Это порождение скорби возведено много веков назад по приказанию Деменцио Урсуса и с тех пор ярко горит во тьме нескончаемой ночи. Когда пойдете обратно, выгляньте мельком в окно – увидите его силуэт: он похож на маяк, что возвышается посреди безысходности. Мост – пристанище для всех потерявших надежду; место, где можно наложить на себя руки…
Энлилль умолкает. Малахитовый свет абажура красиво ложится на копну его седых, взъерошенных волос, отчего лицо выглядит особенно бледным. Похоже, воспоминания о мосте Двенадцати Пороков действительно его угнетают… Хотя разве поймешь? Доктор хитрый – от него можно ждать чего угодно.
– Энлилль, я слушаю и поражаюсь! На все-то у вас есть объяснение! Здесь, несомненно, подвох, манипуляция, лицедейство… Вы неспроста заинтересовались моим делом!
– Единственный подвох здесь в том, что вы разучились доверять людям. Поверьте – я не обманываю!
– Хорошо, допустим. У меня еще масса вопросов! – Я перехожу в наступление, которое, очевидно, вновь завершится провалом. – Дункан сообщил, что, будучи в беспамятстве, я настойчиво требовал отвезти себя именно в эту больницу, а не в Лазарет имени Тиберия и Иди Амина, хотя тот был неподалеку. Неужто опять совпадение? Может, мне нужно было встретиться именно с вами?
Энлилль удивленно пожимает плечами.
– А вот это уже интересно… Какие вопиющие пробелы в мышлении! Вы должны задать этот вопрос не мне, а себе! Откуда я знаю, какими мотивами вы руководствовались, и что́ сподвигло вас посетить нашу почтенную, богоизбранную обитель?
И вообще: будь я хоть как-то причастен к убийству, рискнули бы вы ехать сюда? Почему столь простая мысль не приходит вам в голову? Или сформулируем по-другому: коли я злодей и убийца, скажите, что помешало бы мне слегка ошибиться при операции? Это было элементарно – я мог действовать, как обычный, заурядный врач, а не как гений врачебного дела, каковым я, несомненно, являюсь! – Да уж, скромности доктору не занимать. – Запомните: то, что вы живы, – великое чудо; ваше дыхание – мое произведение искусства. Молодой человек, повторяйте это каждый раз, как вознамеритесь обвинять меня Бог знает в чем!
Энлилль, в задумчивости опустив голову и насупившись, ходит из угла в угол маленькой комнатенки. Полы его халата колышутся от прохладного ветра, просачивающегося сквозь закрытую дверь в больничную залу. По скованным, нерешительным движениям я понимаю, что доктор еще не закончил.
Да, так и есть: он подходит ко мне почти вплотную, и я явственно ощущаю упрек, сквозящий в его негромких, но резких словах:
– Молодой человек, меня поражает ваша наивность! Неужто вы хоть на мгновение позволили себе вообразить, будто Дункан Клаваретт подозревает меня, а не вас? Как можно быть настолько близоруким, беспечным, глупым и ограниченным? Я ответил на все ваши вопросы – и не моя проблема, что эти ответы вас не устраивают. Вы цепляетесь за призрачную надежду хоть как-то убедить себя в моей причастности к преступлению.
Господи, какое нелепое, жалкое, а главное – губительное самообольщение, какой чудовищный самообман! Вы ослеплены иллюзией, милостиво дарованной Начальником следствия, и подобны безвольной марионетке в его ловких, умелых руках. Дункан искусно дергает вас за ниточки, заставляя верить, будто сомневается в вашей виновности, а сам между тем подбрасывает «отличную» версию о моей сопричастности – и вы, как последний идиот, хватаетесь за соломинку, не замечая, что соломинка та вот-вот перешибет вам хребет!
Дункан не прост – он умен, аки дьявол; а главное – подобен вампиру, что жаждет крови преступника. Так что давайте, играйте и дальше в подобные игры: допустите хоть на секунду мысль о моей причастности к преступлению – и окажитесь у следователя на крючке, в полной его власти. Попробуйте перевести подозрения Дункана на меня – и на этом пути совершите столько ошибок, что печальный конец окажется неизбежным. А посему – отступите, пока есть возможность; сойдите с любезно предложенной вам следователем дороги, ибо она ведет в никуда, к тюрьме и эшафоту!
Я улыбаюсь. В гневе Энлилль выглядит еще трогательнее, чем обычно. Его глубокие, черные, вновь поменявшие цвет глаза прожигают мне душу. Доктор, доктор… Видимо, нам никогда не понять друг друга, но та страсть, с которой вы то ли обвиняете, то ли защищаете своего пациента, поистине достойна уважения и восхищения!
– Браво, Энлилль, браво! Сколько экспрессии в вашем горячем, сострадательном, человеколюбивом сердце! Похоже, с выбором профессии вы не ошиблись. Самоотверженная забота о пациенте выдает в вас истинного гуманиста – у вас тонкие, нежные пальцы, как у артиста; у вас тонкая, нежная душа. Не удивлюсь, если томными, холодными вечерами вы молча любуетесь зацветающим при свете Луны вишневым садом… Не так ли? И в эти чудесные, благословенные мгновения на вас нисходит божественное озарение – и вот уже всей своей мягкой, отзывчивой натурой, ангельской, чистой душой вы постигаете, как, возлюбив своего ближнего, попутно отвести от себя всякое подозрение в причастности к преступлению. Воистину, любовь творит чудеса – ибо она помогает уйти от неприятных вопросов, скрывшись под личиной сопереживания и заботы.
Что вы, Энлилль – не надо смотреть на меня так сурово и грозно! Негодование вам не к лицу. Конечно, я верю – и нисколько не сомневаюсь, что весь интерес, проявленный к моему делу, вызван исключительно жалостью и милосердием – желанием помочь доселе не знакомому человеку. Ведь игра со мной, как с безвольной марионеткой – это, само собой разумеется, привилегия Следствия, удел одного лишь Дункана Клаваретта, но никак не ваш собственный!
Тучное, массивное тело Энлилля сотрясается от гнева. Кажется, еще чуть-чуть – и он лопнет, взорвется. А может, в яростном ослеплении бросится в атаку. Будто издалека, из глубин его исполинского существа я слышу грозный рык – негодующий рев, подобный вою раненого, умирающего зверя:
– Немедленно, сию же секунду подите прочь! Я желаю, чтобы вы покинули это место – и никогда более не возвращались!
Позади в запертую дверь размеренно скребется Ламассу. Его железные когти, своим холодным блеском успокаивавшие меня посреди ночи, теперь, должно быть, оставляют глубокие борозды на трухлявом, гнилом дереве, отделяющем каморку от роскошных залов, где томятся Малыш и собака. Глаза Энлилля искрятся, переливаясь всеми цветами радуги; его гнев почти осязаемо обволакивает мне душу. Доктор похож на огромного плюшевого мишку с налитыми кровью глазами; его ярость вызывает во мне лишь сострадание.
– Мне жаль вас, доктор! И жаль себя. Я проделал долгий путь сквозь лабиринт извилистых коридоров – и, конечно, надеялся встретиться с Минотавром. Но вместо монстра откровенной реальности, который мог бы раз и навсегда покончить со всеми вопросами, я натолкнулся на Сфинкса, опутавшего меня по рукам и ногам бесконечной, бессмысленной демагогией и пустыми, никому не нужными тайнами и загадками. Вы отказываете мне в ответах… Это прискорбно. Что ж, делать нечего: спорить с вами я не намерен. Я ухожу.
– Вот и прекрасно. Еще раз повторяю: все ответы были даны. Но вы слепы и глухи; наверное, даже мертвы. Разум ваш – tabula rasa[12]12
Чистая доска (лат.).
[Закрыть]. Прощайте!
Как быстро успокоился доктор… Слова его звучат бесстрастно и отрешенно – они подобны зачитываемому мне приговору. Грустно оставлять его в таком состоянии, ибо сейчас он несчастен, как никто другой на всем белом свете. Остальное – лишь маска: холод, отчуждение, безучастность – этого в нем нет; это – наигранное, напускное. Есть лишь Великая скорбь да медленно вползающий в сердце ужас. Не знаю, почему я вижу все это; почему доктор подобен для меня бесхитростной, незатейливой рукописи, манускрипту, древние письмена коего не хранят в себе тайны. Я улавливаю каждый вздох, каждое движение его испуганного существа. Удивительно, но по мере выздоровления я все более обретаю силу – власть над каждым из них: Энлиллем, Йакиаком, а вскоре, наверное, и над Дунканом. Я будто ощущаю их чувства, желания, страхи; а понимать – то же самое, что управлять. Скоро я буду всесилен.
Ладно, довольно раздумий! Пора уходить.
– Простите меня, доктор! И сейчас я абсолютно серьезно. Ни тени иронии! Я не хотел вас обидеть. И очень надеюсь, что мы увидимся снова. До свидания, Энлилль!
Ржавый замок с трудом поддается. По комнате разносится пронзительный жестяной скрежет. Почему-то мне кажется, что он подобен железному привкусу собственной – или чужой – крови.
Дверь отперта. Я бы многое отдал, чтобы задержаться здесь хоть на секунду. Печаль доктора отныне всегда будет со мною… Однако выхода нет – я изгнан; время отправляться обратно.
* * *
– Постойте! – раздается за спиной спасительный голос. – Как ни печально, но вы – моя последняя надежда; а посему я уступлю и расскажу историю – самую важную историю всей моей жизни. Прошу вас, слушайте ее, не перебивая. Однако, прежде чем я начну, поймите: вы – лишь реминисценция, повторение прошлого; а значит – мой шанс исправить содеянное.
Радость и успокоение разливаются по изнуренному телу. Это победа: наконец-то я узнаю мотивы действий Энлилля.
– Доктор, я рад, что вы передумали! Обещаю – буду нем как рыба!
Энлилль кивает. Голос его звучит тихо и отстраненно, словно опасаясь собственной силы:
– Молодой человек, скажите, вы верите в идею бесконечного цикла – петли времени, замкнутого, порочного круга? Верите в то, что мы обречены раз за разом повторять содеянное, собственные роковые ошибки? Представьте: все, что было, – случится вновь позже; и хуже того – будет происходить бессчетное число раз. Вас это не пугает?
– Энлилль, где-то я уже слышал подобные речи… Наверное, от Ламассу. Ад – это бесконечное повторение. Нет, меня это не пугает – есть вещи куда более страшные. Тем более я не верю в подобную… хм… эзотерику. И не понимаю, как можете верить в нее вы – человек науки, доктор, творец!
– Спасибо! Приятно слышать, что хоть кто-то еще почитает меня за Творца… Но я верю – верю, ибо абсурдно. Credo quia absurdum[13]13
Верю, ибо абсурдно (лат.).
[Закрыть]. Знаете, каждый день я смотрю из окна – и не на вишневый сад, как вы давеча выразились, а на весь окружающий мир. И что же я вижу? Кромешный туман, пелену колкого ледяного дождя, подобно лезвию ниспадающего с темного небосклона; тускло просвечивающую сквозь тучи Луну багрянистого, кроваво-алого цвета; блеклое Солнце, сокрытое за облаками; вижу людей и их мелочные склоки, несчастья, обиды; вижу, как молния бьет в горизонт, и тот на мгновение озаряется светом… И все это – все! – шепчет мне, что окружающий мир вечен: он был всегда – и будет существовать бесконечно. Следовательно, когда-нибудь повторится и прошлое; все обстоятельства сойдутся в точности так, как было некогда прежде. Я много веков посвятил изучению древних трактатов – но нигде не нашел опровержения сей навязчивой мысли.
Говорят, в незапамятные времена миром правило древнее первозданное божество – возможно, сам Дьявол, непознаваемый, могущественный, безначальный и беспредельный. И было у него великое множество имен, но единственное дошедшее до нас – Баал-Зевул, если, конечно, это не сказки… «Печальный Демон, дух изгнанья, Летал над грешною землей». Но время шло, и Баал-Зевул умер – упокоился в жерле гигантского вулкана, опаленный и разгневанный на бренность своего бытия. Хотя кто-то считает, что Нечистый жив и поныне… Впрочем, я предпочитаю первый вариант – Gott ist tot[14]14
Бог умер (нем.).
[Закрыть]. Краток век богов в наше время!
Энлилль, забывшись, с размаху бьет ладонью по-старому, полуразвалившемуся, непонятно откуда взявшемуся креслу, и оно издает тихий, жалобный стон, поднимая в воздух облака пыли.
– Доктор, ну что вы? Аккуратнее! Не то бедное кресло по-мрет, как герой вашей истории. Баал-Зевул, конечно, Бог, но зачем же стулья ломать? А если серьезно – я до сих пор не понимаю, к чему вы ведете!
Энлилль раздраженно вздыхает.
– Имейте терпение! Молодой человек, я пытаюсь донести до вас, что даже у Баал-Зевула было свое Слово – именно оно и лежало в начале. И суть его состояла в том, что повторение неизбежно; это и есть главный и единственный принцип, первоэлемент бытия.
Знаете, в чем ваша проблема? В том, что вы – равно как и Дункан, и все остальные – по-прежнему находитесь в плену объективности, в поисках навязчивой причинно-следственной связи, которой в нашем мире нет и, более того, быть не может. Все категории, коими вы мыслите, всё, чем дышите и живете, несет на себе гибельную печать веры в наличие строгих – пускай пока и неразгаданных – правил и закономерностей. Глупо! Отбросьте, наконец, желание действовать рационально, смотреть на мир трезво и рассудительно! Положитесь на свет бытия и дарованную каждому из нас интуицию – и обретете спасение. Вы есть альфа и омега, я же лишь тот, кто, помогая другому – в данном случае вам, – вытаскивает себя из болота… Однако я вас уже утомил – а потому к делу! Время истории!
Мысль моя будто застыла. Как и я сам, она потеряна, поражена, недвижима… Я смотрю на Энлилля и вижу перед собой полусумасшедшего, отчаявшегося человека. Каждый из нас безумен по-своему. Я не понимаю ничего из сказанного им: куда он клонит? на что намекает? чего хочет добиться? Мне кажется, доктор живет внутри собственного, ни на что не похожего мира, и проникнуть в него можно лишь во сне или, хуже того, в бреду, растворившись в галлюцинации.
Между тем Энлилль, глядя на меня исподлобья, решается наконец перейти к сути рассказа:
– Должно быть, вы слышали от нашего доблестного следователя, что уже много столетий у нас не было нераскрытых убийств и преступлений – не считая, конечно, восстаний, регулярно сотрясающих основы и терзающих многострадальное тело Ландграфства. Впрочем, судя по новостным сводкам и лживым сообщениям канала Gorod Today, ничего подобного нет и в помине: недовольства и фронды вовсе не существует – точно так же, как нет и повстанцев, а значит, и жертв среди них. По крайней мере, так утверждают Соловей, Симония, Киссельман и иные авгуры, щедро прикормленные Министерством правды и пропаганды. А Курфюрст свято верит – или делает вид, что верит – в им самим сочиненные сказки. Замкнутый круг; паутина лжи и обмана – в ней и древний демон Баал-Зевул почувствовал бы себя идиотом… И вся эта свистопляска длится уже веками.
Точнее сказать, длилась – ибо конец ее близок, и связан он, естественно, с вами. Все просто: столетия следовали за столетиями, беспросветные, похожие одна на другую ночи сменялись не менее однообразными, тусклыми днями – история текла размеренно и неторопливо, пока, наконец, не случилось нечто: убийство – нераскрытое, таинственное, невозможное. Увидев вас – умирающего, страждущего, обвиненного, – я внезапно осознал, что все это уже происходило когда-то; все уже было – только слегка по-другому, в иных декорациях и с иными действующими лицами. И понял я, что цикл завершился, и вновь мы в начале начал.
Не сомневаюсь, что вы считаете все это бредом: глаза преисполнены скептицизма, а слова, которые вот-вот слетят с языка, будут сочиться неверием, а быть может – и ядом. Однако дослушайте, умоляю! Не прерывайте! Откровение требует тишины, смирения и покоя!
Дыхание Энлилля становится все более глубоким и частым.
– Мириады веков назад я столкнулся со случаем, подобным вашему, – и кончилось все это плохо. Безнадежно, непоправимо, чудовищно плохо! Особенно для меня – ибо человеком, утратившим память и подвергшимся незаслуженным гонениям и оскорблениям, был мой собственный Сын – возлюбленный, единородный, единосущный, дорогой, ненаглядный мой Но́эль Майтре́а. Тридцать три года, до самой его смерти, я смотрел на Него и видел перед собой надежду обреченного мира, будущего спасителя и избавителя – и, поверьте, на то были свои основания! Я не просто любил Его – нет! Я гордился, восхищался Им, как восхищаются собственным непревзойденным творением – совершенным, удивительным, неповторимым.
Тогда я еще не был врачом, да и не помышлял об этом – я работал плотником и одновременно Главным, или Великим Архитектором Вечного Города. Последнее казалось мне особенно интересным – только представьте, молодой человек, что́ может быть созидательнее, прекраснее архитектуры, подлинного проектирования мира, возведения светлого и счастливого будущего. Иногда, в мистическом экстазе, мне даже казалось, что я способен творить прошлое – и кто знает, какова была доля самообмана, иллюзии в этих пленительных мечтах и видениях.
Ноэль Майтреа хотел продолжать мое дело, но тень отца – не Гамлета, нет, моя собственная – тень непогрешимого, идеального Архитектора, коим я, без лишней скромности, и являлся – мешала Ему двигаться дальше. Мир, человек, Город – все жаждали перемен, нуждались в чем-то новом, неизведанном, незнакомом; в великой, всепробуждающей силе, Идее – а дать ее горожанам я, ветхий старик, был уже не в состоянии.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?