Текст книги "Любви все звания покорны. Военно-полевые романы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyubvi-vse-zvaniya-pokorny-voenno-polevye-romany-128320.jpg)
Автор книги: Олег Смыслов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Он уже не так страстно добивался, чтобы Наю удалили из боевого расположения дивизии… Что поделать? Влюбился! Просто таких, как Анна Никитична: волооких, стриженых, на каблучках, – словом, столичных дамочек, – Чапаев на своем веку еще не встречал. Она же с ним кокетничала, играла и вряд ли сама знала точно, как далеко готова зайти. Фурманов сходил с ума от ревности».
А ведь у Чапаева с Фурмановым изначально сложились вполне прекрасные отношения, пока не приехала жена комиссара, с которой они расстались на почве ревности некоторое время назад. Ная как человек решительный приехала сама, даже не поставив в известность своего мужа. Вот почему Чапаев сильно удивился ее приезду. Вскоре после этого взаимоотношения комиссара и начдива стали развиваться по законам любовного жанра – любовного треугольника. Но пока еще Фурманов писал только хорошее: «Его личность поглотила мое внимании. Я все время к нему присматриваюсь, слушаю внимательно, что и как он говорит, что и как делает. Мне очень хочется понять его до дна окончательно».
Или вот еще:
«Чапаю изумляюсь, он неутомим. Он всю душу вложил в это дело и отдается ему весь без остатка. Он живет. Чем больше тревоги и опасности, тем он веселее, тем прекраснее. Я любуюсь Чапаем, когда он командует. У него все просто и ясно, он без обиняков всегда режет с плеча: что говорит за глаза, то повторяет и при свидании. Он свежий, сильный духом человек. Удивительная у него память: каждую мелочь, каждый-то случай – все помнит.
Мне часто бывает неудобно перед ним; спросишь что-нибудь, он:
– Да ты ведь подписывал.
– Когда?
– А помнишь… – И он припомнит какую-нибудь бумажонку, которую где-то и когда-то я подписывал, про которую совершенно забыл. Мы с Чапаем сдружились, привыкли, прониклись взаимной симпатией. Мы неразлучны: дни и ночи все вместе, все вместе. Вырабатываем ли приказ, обсуждаем ли что-нибудь, данное сверху, замышляем ли что новое – все вместе, все пополам. Такой цельной и сильной натуры я еще не встречал».
Пройдет не очень много времени, прежде чем в июне 1919 года комиссар не без волнения отметит:
«Несколько дней назад… я стал замечать, что Чапай слишком нежно настроен к Нае. Я молчал, никому и ничего не говорил, все наблюдал, следил за переменою его к ней отношения. Он стал искать уединения с нею, гулял иногда вечером, ехал возле ее повозки, смотрел ей нежно в глаза, ловил взгляды и улыбки, брал за руку, любовался ею. Ко мне сделался холодней в отношениях.
Для меня уже несомненно теперь, что он любит Наю. Он не может пробыть, не увидев ее, самое короткое время… Он хотел моей смерти, чтобы Ная досталась ему… Он может быть решительным не только на благородные, но и на подлые поступки».
Позже появится запись объяснения с Чапаевым, где Василий Иванович говорит ему: «Вот, товарищ Фурманов, ты мне все говорил, что мои отношения к вам испортились. Это неправда. А ваши отношения ко мне действительно испортились. Конечно, тут Анна Никитична: У вас разные там мысли насчет меня. А я вам однажды сказал, что на жену своего товарища никогда не посягну. Мало ли что у меня в душе, любить никто не может мне воспретить».
Таким образом, начдив сам признается комиссару в любви к его жене. Невольно, все его мысли сводятся к одной: «Так ведь я что, если бы Анна Никитична сама не хотела, так я ведь и не стал бы».
Масла в огонь добавляет вот это письмо, написанное Чапаевым Стешенко-Фурмановой в июне 1919 года:
«Анна Никитишна
Жду вашего последнего слова. Я больше не могу с такими идиотами работать, ему быть не комиссаром, а кучером, и я много говорил с ним о вас, и затем у нас произошла ссора, подробности, если желаете, я передам лично, только не берите ево сторожем, я не могу смотреть, когда он таскается за вами, если желаете последний раз сказать мне несколько слов, то дайте ответ, я чувствую, что мы скоро розтанимся навсегда. Жду Л…й вас Чепаев».
Происходит конфликт.
В дневнике Фурманов записывает:
«Мне противны были ваши грязные ухаживания за моей женой. Я все знаю, у меня документы имеются на руках, где вы изливаете свою любовь и хамскую нежность… Он растерялся. Он был совершенно убежден, что я ничего не знаю о его письме Нае и ее к нему ответе».
А потом отвечает огромным, потрясающим, по своей сути, письмом (27 июня 1919 г.):
«Вы предположили, что все произошло из-за личных счетов, вы пытались все объяснить какой-то нелепой ревностью из-за Анны Никитичны. Но подумайте сами, ведь это очень смешно и глупо, если бы я на самом деле вздумал ревновать ее к вам. Такие соперники не опасны, она мне показывала ваше последнее письмо, где написано “любящий вас Чапаев”. Она действительно возмущалась вашей низостью и наглостью, и в своей записке, кажется, достаточно ярко выразила вам свое презрение. Эти все документы у меня в руках и при случае я покажу их кому следует, чтобы раскрыть вашу гнусную игру. К низкому человеку ревновать нельзя, и я, разумеется, ее не ревновал, а был глубоко возмущен тем наглым ухаживанием и постоянным приставанием, которое было очевидно и о котором Анна Никитична неоднократно мне говорила. Значит, была не ревность, а возмущение вашим поведением и презрение к вам за подлые и низкие приемы».
«Сколько раз вы издевались и глумились над комиссарами, как вы ненавидите политические отделы, только вспомните. Так какой же вы коммунист, раз издеваетесь над тем, что создал ЦК! Ведь за эти злые насмешки и за хамское отношение к комиссарам таких молодцов из партии выгоняют и передают чрезвычайке, – пишет в заключение Фурманов. – Кстати, еще помните, что у меня в руках есть документы, факты и свидетели». В переписке комиссара с начдивом есть и такие строки:
«Вы посылали меня в цепь к Кутякову, зная, что никогда и не от чего я не отказываюсь. Вы полагали, что Анна Никитична останется с вами, когда же вы узнали, что и она едет со мною, вы почему-то переменили решение».
«Мне рассказывали, что некогда вы были храбрым воином. Но теперь, ни на минуту не отставая от вас в боях, я убедился, что храбрости в вас больше нет, а ваша осторожность за свою многоценную жизнь очень похожа на трусость. Да это и вполне понятно. Вы однажды сказали мне: “Когда я был плотником, я жизни совершенно не жалел. Я был смел. А теперь, когда я стал жить получше, я понял новую жизнь. Теперь уж я не тот, и жизни мне жалко”. Помните эти слова?»
Из письма Чапаева – Фурманову. Уфа, июнь 1919 года:
«Товарищ Фурман!
Если нуждаетесь барышней, то приходи, ко мне придут 2 за бригадой, – одну уступлю.
ЧЕПАЕВ».
Из письма Чапаева – Фурманову. Уфа, июнь 1919 года:
«Товарищ Фурман
Прошу обратить внимание на мою к Вам записку, я очень огорчен Вашим таким уходом, что Вы приняли мое выражение на свой счет, о чем ставлю Вас в известность, что Вы еще не успели мне принести никакого зла, а если я такой откровенный и немного горяч, нисколько не стесняясь Вашим присутствием, и говорю все, что на мысли против некоторых личностей, на что Вы обиделись, но чтобы не было между нами личных счетов, я вынужден написать рапорт об устранении меня от должности, чем быть в несогласии с ближайшим своим сотрудником, о чем извещаю Вас как друга.
Чепаев».
В августе все того же года Фурманов зафиксирует в своем дневнике случай, рассказанный второй женой Чапаева, Пелагеей: «Чапай ее однажды бил немилосердно за то, что она ходила с подругой будить одного знакомого на сеновал. Дело длилось всего 3–4 минуты; тут были и свидетели; сомнений, кажется, не должно бы остаться никаких. И все-таки он колотил ее жестоко за мнимую “измену”».
25 июня комиссар пишет рапорт Фрунзе на своего начальника, Чапаева, с полным перечислением всех его прегрешений, но почему-то без хоть малейшего упоминания истинной причины конфликта, особенно подчеркнув, что не доверяет начдиву и требует его замены, так как Чапаев опасен.
Как считает Ирина Лыкова, «Тем временем дела Василия Ивановича с Анной понемногу продвигались. Великий тактик – он надумал шантажировать ее, грозясь жениться на телеграфистке, и Анна Никитична чуть было не дрогнула. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы наконец в штаб дивизии ни прибыла долгожданная комиссия. Ее возглавлял Валериан Куйбышев, он признал Фурманова виновником конфликта и отослал из дивизии вон – увы! – вместе с “окопным театром”. Раздосадованный Василий Иванович поклялся любыми путями, правдами и неправдами вернуть Наю в дивизию, но не успел – ведь жить ему оставалось всего полтора месяца…»
Примечательно, что Фурманов впоследствии считал, что именно его отзыв из 25-й дивизии спас ему жизнь, и он не погиб вместе с Чапаевым в бою 5 сентября 1919 года.
В Туркестан комиссара дивизии отправили на повышение – начальником политического управления Туркестанского фронта. Затем он был уполномоченным РВСР в Семиречье, комиссаром десантного отряда Е. И. Ковтюха на Кубани, начальником политического управления 9-й Кубанской армии. При ликвидации Улагаевского десанта в 1920 году был сильно контужен, а в 1922-м за командование этим десантом награжден орденом Красного Знамени. В 1924 году получил высшее образование и с этого же года по 1925-й работал секретарем Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП).
Автор четырех произведений: «Красный десант» (1922), «Чапаев» (1923), «В восемнадцатом году» (1923), «Мятеж» (1925). В 1926 году умер от менингита. Похоронен на Новодевичьем кладбище.
И все же несколько месяцев спустя после своего отъезда в Туркестан этот человек признается самому себе, записав в дневнике черным по белому:
«А ведь тот грандиозный конфликт создался не без участия Наи. Она была в том деле, пожалуй что, центральной фигурой». И далее: «Как ни отмахивайся, как ни подыскивай серьезных оснований, по которым я пытался все время обвинить Чапая, но вижу, что подзадоривала, поджигала меня все время ревность… И сама Ная, увидев и поняв, как драматически может обернуться все дело, оставила заигрывания с Чапаем, лучше сказать, перестала потакать заигрываниям самого Чапая. Да этих заигрываний, в сущности, и не стало».
Словом, ищите женщину!
Анна Никитична Стешенко после войны работала в издательстве «Советский писатель», была директором Московского драмтеатра, затем – ГИТИСа. После смерти Фурманова в 1926 году познакомилась с Лайошом (Людвигом) Гавро – национальным героем Венгрии или «венгерским Чапаевым». В 1934 году у них родился сын Дмитрий, который очень похож на Дмитрия Андреевича Фурманова. Дмитрий Людвигович получил прекрасное образование – закончил Нахимовское училище, Московский энергетический техникум, Московский институт кинематографии, Московский инженерно-строительный институт. Был собственным корреспондентом «Московского комсомольца», «Вечерней Москвы», «Известий», «Московской правды». А его мать, Анна Никитична, или Ная, скончалась в 1941 году в кремлевской больнице. Похоронили ее рядом с первым мужем на Новодевичьем кладбище.
После смерти Фурманова Ная стала полновластной хозяйкой его литературного наследия. Вполне естественно, ее пригласили консультантом на съемки фильма «Чапаев». Именно с подачи Анны Никитичны в фильме «Чапаев» на свет появилась Анка-пулеметчица. Для мифотворчества того времени не были нужны реальные любовные драмы. В общем, Анка – это и Анна Стешенко, и Мария Андреевна Попова, которая служила в дивизии Чапаева санитаркой и однажды во время боя ей действительно приказали стрелять из пулемета. После окончания Гражданской войны она училась на специальных курсах. Затем работала вместе с А. И. Коллонтай в Швеции. Долго находилась в Германии. В конце 1940 года была репрессирована и умерла в 1981 году.
Как следствие последней драмы
После отъезда из дивизии комиссара с женой Василий Иванович получил страшный удар, от которого вряд ли уже смог оправиться. Это была вторая половина августа, то есть до его гибели, 5 сентября 1919 года, оставалось меньше трех недель. Его жизнь померкла. Он потерял к ней всякое влечение. Вполне возможно, что эта личная драма сыграла свою роковую роль в последние дни его жизни, когда он впервые проиграл свое последнее сражение.
5 сентября в результате глубокого рейда казаков было совершено внезапное нападение на г. Лбищенск, где находился штаб 25-й дивизии. Штаб Чапаева оказался изолированным от своих полков. Они были разбросаны друг от друга на десятки верст. «Катастрофа может случиться со дня на день», – предупреждал Василий Иванович штаб армии за день до трагедии. Узнав, что поблизости появились разъезды белых, он отдал приказ о приведении в полную боевую готовность всех имеющихся при своем штабе сил. Но трагедии избежать не удалось.
Красноармеец Ф. Богданов, участник и очевидец тех событий позже расскажет:
«…В Лбищенске казаками были взяты все списки: и командный состав, а также коммунисты. Были вызваны по спискам в количестве 400 человек и на р. Урал расстреляны, немногим пришлось убежать, спасаясь вплавь через реку. Во время паники красноармейцы метались по улицам, а в это время их рубили казаки беспощадно. С горстью красноармейцев Чапаев было сгруппировался около р. Урал, будучи ранен и окружен казаками, бросился в р. Урал».
А в 1962 году дочь Василия Ивановича, Клавдия, получила из Венгрии письмо. Ей писали бывшие чапаевцы, которые проживали в Будапеште. В нем говорилось: «…Когда Василия Ивановича ранило, комиссар Батурин приказал нам (двум венграм) и еще двум русским из ворот и забора сделать плот и всеми правдами-неправдами суметь переправить Чапаева на другой берег Урала. Мы сделали плот, но уже сами тоже истекали кровью. И на тот берег Василия Ивановича все-таки переправили. Когда гребли, он был жив, стонал… А как к берегу доплыли – его не стало. И чтобы над его телом не издевались, мы закопали его в прибрежном песке. Закопали и забросали камышами. Потом сами потеряли сознание от потери крови…»
Петр Семенович Исаев – Петька – у Чапаева занимался вопросами связи. Был начальником связи бригады, командиром батальона связи, помощником начальника связи дивизии. Через год после смерти своего командира он застрелился. Его красивая жена не смогла пережить позора после выхода фильма «Чапаев», где киношный Петька «крутит» роман с пулеметчицей. Несмотря на уговоры близких, она повесилась. Их дочь не смогла оправиться после смерти матери и тоже вскоре умерла. Их сын до самой своей смерти ненавидел все, что было связано с именем Чапаева.
P.S. Только так и рушатся устоявшиеся десятилетиями мифы. И только после этого, вглядываясь в прошлое, мы начинаем понимать, что и там были люди точно такие же, как и сейчас. Просто за годы изменились лица, одежда, но, увы, не сам человек.
Женщины маршала Тухачевского
«Вообще чувствовал себя с женщинами лучше»
12 июля 1914 года перворазрядный юнкер Александровского военного училища, получивший по военным знаниям не менее 11 баллов, а по общеобразовательным предметам не менее 9, был произведен в чин подпоручика гвардейской пехоты.
Его первым местом службы был определен лейб-гвардии Семеновский полк. Оставались позади два года учебы, как последние годы его беззаботной юности. Весьма самонадеянному и стройному юноше (со слов известного музыканта Л. Сабанеева) впереди виделась блестящая карьера, ведь и он сам чувствовал себя рожденным для великих дел.
После двухнедельного пребывания в лагерях на Ходынке состоялся долгожданный выпуск. Великий русский писатель А. И. Куприн, также выпускник Александровского училища, в своем прекрасном романе «Юнкера» описал то, что было знакомо будущему красному маршалу: «В семь часов сделали перекличку. Батальонный командир отдал приказание надеть юнкерам парадную форму. В восемь часов юнкеров напоили чаем с булками с сыром, после чего Артабалевский приказал батальону построиться в двухвзводную колонну, оркестр – впереди знаменной роты и скомандовал:
– Шагом марш.
Утро было нежаркое и непыльное. Быстрый крупный дождь, пролившийся перед зарею, прибил землю: идти будет ловко и нетрудно. Как красиво, резво и вызывающе понеслись кверху звуки знакомого марша “Под двуглавым орлом”, радостно было под эту гордую музыку выступать широким, упругим шагом, крепко припечатывая ступни. Милым показалось вдруг огромное Ходынское поле, обильно политое за лагерное время юнкерским потом. Перед беговым ипподромом батальон сделал пятиминутный привал – пройденная верста была как бы той проминкой, которую делают рысаки перед заездом. Все оправились и туже подтянули ремни, расправили складки, выровняли груди и опять – шагом марш – вступили в первую улицу Москвы под мужественное ликование ярко-медных труб…»
«Батальон уже прошел Никитским бульваром и идет Арбатской площадью. До Знаменки два шага. Оркестр восторженно играет марш Буланже. Батальон торжественно входит в училищный плац и выстраивается поротно в две шеренги».
Звучат команды
– Смирно. Под знамя. Слушай на караул.
Генерал здоровается с юнкерами. Радостно и громко звучит их ответ его превосходительству. Затем зачитывается указ императора и его поздравления. Оглушительно кричат «Ура!» юнкера. И только затем бегут получать новое офицерское обмундирование.
Форма одежды визитная: «Суконная, еще не размякшая, не разносившаяся материя давит на жестких углах, трет ворсом шею и жмет при каждом движении. Но зато какой внушительный, победоносный воинский вид!» Наконец, выпускной бал с рукопожатиями и поцелуями. До утра Михаил Николаевич исполнял и вальс, и полонез, и мазурку.
Он и его однокашники прекрасно понимали, что это веселье может для кого-то стать последним в их жизни. Выпуск был произведен на три недели раньше из-за объявления мобилизации. Попрощавшись с училищем и друзьями, все сразу же разъехались по полкам. Спустя годы, вспоминая училище, Тухачевский скажет, подчеркнуто кратко: там «совсем неплохо готовили офицеров».
Сестры маршала вспоминали:
«Брат сразу же уехал в свой полк. От него стали поступать письма с фронта. Только осенью 1914 года он на день или на два вырвался в отпуск. Приезд этот был обусловлен смертью отца. Мы не сообщали Мише о постигшем нашу семью горе, но он сам почувствовал неладное и при первой же возможности приехал в Москву».
Для этой поездки Тухачевскому пришлось пойти на хитрость. Отпроситься в Варшаву, якобы для лечения зубов, а самому приехать в столицу к родным.
Когда его провожали, то на вокзале он держал себя непринужденно, пытался острить, успокаивал мать и вытирал ей слезы. Но было заметно, что он изредка поглядывает вдоль перрона, будто кого-то ждет. С минуты на минуту отправление поезда. Подпоручик прощается, целует мать и вскакивает на подножку. Поезд трогается. Но вот со стороны вокзала появляется девушка, и он резко спрыгивает на платформу, бросается к ней на встречу, обнимает, целует руку, что-то говорит и, развернувшись, догоняет поезд. А неизвестная училищная подруга машет ему вслед рукой.
С 19 августа по 3 сентября 1914 года Семеновский полк принимает участие в Люблинской операции. Следом взятие города Кржешова, после чего о юном офицере заговорили. Австрийцы тогда не успели взорвать приготовленный к взрыву деревянный высоководный мост через реку Сан. Неожиданно с правого фланга появился второй батальон, 6-я рота которого, преследуя отходящего противника, успела перебежать на противоположный берег. Горящий мост потушили, перерезали провода, закрепили переправу, взяв трофеи и пленных. Ротой командовали капитан Веселаго и подпоручик Тухачевский. За эту победу его наградят орденом Владимира 4-й степени с мечами.
«Дальнейшая боевая судьба была благосклонна к изобретательному и в открытом бою, и в разведке молодому гвардейцу, – пишет Юлия Кантор в своей книге «Война и мир Михаила Тухачевского». – Что ни бой, то успех, что ни операция, – придуманная и осуществленная, – то орден. В послужном списке Тухачевского великолепный перечень наград за боевые отличия: уже упомянутый орден Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Св. Анны 2-й степени с мечами, Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом. (В Российском государственном военно-историческом архиве сохранился лист-представление к шестому ордену – Св. Станислава 2-й степени. Однако наградного листа в архиве нет, как нет этого ордена и в послужном списке Тухачевского, датированном 1 ноября 1917 года.)
Даже лаконичное описание в штабных документах подвигов Михаила Тухачевского читается как панегирик. Орден Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом – за то, что «переправившись 26 сентября 1914 года на противоположный берег реки Вислы, нашел и сообщил место батареи неприятеля у костела и определил их окопы. На основании этих сведений наша артиллерия привела к молчанию неприятельскую батарею».
С 4 по 15 октября полк воевал в Ивангородской области: за бои 10–13 октября под Ивангородом Тухаевский удостоен ордена Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом. С 16 октября по 30 ноября – семеновцы брошены в бои под Краковом, и подпоручик Тухачевский «зарабатывает» орден Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» – за бой 3–5 ноября под Посадом «Скала». Таким образом, график боев точно совпадает с перечнем боевых заслуг.
Упоминание еще об одной награде – ордене Св. Анны 2-й степени с мечами содержится в «списке офицеров лейб-гвардии Семеновского полка по старшинству в чинах» за 1917 год. В этом документе получение награды датировано 1915 годом. Наградной лист свидетельствует «о высочайшем утверждении пожалования командующим 9-й армии… ордена Анны 2-й степени… за боевые отличия, отлично-усердную службу и труды, понесенные во время военных действий». Для подпоручика получить такой орден – событие почти невозможное. По существовавшей тогда практике на него могли рассчитывать чины не ниже капитана. Тухачевский и здесь стал исключением.
Судя по архивным материалам, ордена Тухачевский получал раз в три недели. Даже обладая гипертрофированной скромностью, трудно не испытать головокружение от таких, действительно ярких, успехов. Тухачевский особой скромностью не отличался, но тем не менее позднее, уже в 1920-е годы, даже в узком кругу никогда не бравировал этими наградами».
Однако фронтовая удача впервые изменила ему под Ломжей 19 февраля 1915 года, где был похоронен убитый при штурме Варшавы его прадед, полковник-семеновец, герой войны 1812 года. В бою будущий маршал получил удар прикладом по голове и в бессознательном состоянии попал в плен. А буквально через неделю газета Военного министерства «Русский инвалид» поместила его фамилию в списках погибших. Его мать едва перенесла эту смерть, третью после кончины мужа, Николая Николаевича, и смерти дочери, 23-летней Надежды, художницы, выпускницы Строгановского училища.
Как вспоминали сестры маршала, они были потрясены гибелью брата. «Но, к счастью, это оказалось ошибкой. Недели через две выяснилось, что Михаил находится в плену. Его письма из плена неизменно начинались фразой: “Жив-здоров, все благополучно”. Но мы-то уж понимали, насколько относительно это “благополучие”. В одной из открыток Михаил с присущим ему юмором сообщал: “Сегодня нам давали мед, который вкусом и цветом похож на ваксу”.
Своими письмами брат все время старался подбодрить нас, уверял, что скоро увидимся, советовал читать “Слово о полку Игореве», намекая на побег из плена”.
В немецкой неволе для Тухачевского начались томительные будни. Юлии Кантор удалось выяснить, что он имел богатый опыт пребывания в лагерях: «До Ингольштадта он пережил целую героико-романтическую одиссею. В сухих сводках досье на Тухачевского, хранящихся в Баварском военном архиве, эти приключения выглядят так. В лагере Штральзунд получил 6 дней ареста за конфликт с надзирателем; за попытку к бегству военный суд Галле 16 мая 1916 года приговорил его к трем неделям “домашнего ареста”. В лагере Бад-Штуер Тухачевский получил 14 дней «домашнего ареста» за отказ следовать служебным распоряжениям дежурного офицера. Еще 14 дней ареста – за “недозволенное отдаление от предписанного места нахождения”».
В апреле 1917-го в Ингольштадте против него было возбуждено дело об оскорблении унтер-офицера Ганса Абеля, на которого военнопленный Тухачевский закричал: «Вонючий хам, пошел вон! Сукин сын, вон!» В июле 1917-го влип в конфликт с комендантом лагеря генералом Петером.
«Гуляя по двору форта, Тухачевский столкнулся с комендантом. Увидев небрежно одетого, засунувшего руки в карманы русского лейтенанта, генерал замедлил шаг и спросил: “Почему вы меня не приветствуете – не отдаете честь?” Тухачевский молчал. “Немедленно выньте руки из карманов и отдайте честь!”. Никакого внимания. “Лейтенант, вы увидите, что вам это дорого обойдется!” Тухачевский поднял глаза и холодно поинтересовался: “Сколько марок?”»
До последнего сопротивляясь врагу, Михаил Николаевич совершил пять побегов из плена, последний из которых оказался удачным. Проведя там два с половиной года, он через Швейцарию, Париж и Лондон прибыл в Россию за несколько дней до Октябрьского переворота 1917 года.
«И вот однажды, когда мы все собрались за обеденным столом, неожиданно распахнулась дверь и на пороге появился худой, измученный человек, – вспоминают сестры. – Лишь по улыбке мы узнали нашего Мишу.
Дни, проведенные им с семьей, были для нас днями беспредельного счастья и бесконечных расспросов. Мы дознавались, как он бежал, как скрывался, чем питался в пути, каким образом шел ночами по незнакомым местам. Михаил не очень охотно вспоминал обо всем этом – слишком много перенес. На привезенных им из Швейцарии фотографиях он походил на мумию и был страшно оборван.
Через трое суток Михаил опять покинул нас и отправился в полк».
Жена командира Семеновского полка госпожа Бржозовская, завтракая во флигеле, внимательно присматривалась к сидевшему напротив нее молодому поручику. Пока ее муж шутил и пил за здоровье «Наполеона», на что Тухачевский лишь улыбался, она отмечала про себя: «Тухачевский произвел на меня самое отрадное и неизгладимое впечатление. Красивые лучистые глаза, чарующая улыбка, большая скромность и сдержанность».
После завтрака командир и несколько офицеров-семеновцев поехали провожать Тухачевского на московский поезд.
«…Мне почему-то казалось, что он способен стать “Героем”, – припомнит детали той встречи Бржозовская. – Во всяком случае, он был выше толпы. Я редко ошибаюсь в людях, и мне было особенно тяжело, когда впоследствии я узнала, что он будто бы вполне искренне стал большевиком. (…) Я сказала ему, когда мы расставались: “Прощайте! Благославляю Вас на Великие Дела!” …Он поцеловал мне руку, посмотрел на меня искренним серьезным взглядом и сказал: “Постараюсь”». Он сдержал обещание».
Удивительно, но однополчане отмечали своего боевого товарища как человека холодного и слишком серьезного. Вежливого с товарищами, но сухого. Они не могли сказать, чтобы он пользовался особенной симпатией товарищей.
Примечательно, что позднее его самой большой приятельницей была пятидесятилетняя жена начальника артиллерии округа М. М. Белавинцева. Она обожала его так, как не всякая мать обожает своего сына. По наблюдениям Лидии Норд, Тухачевский «вообще чувствовал себя с женщинами лучше, чем с мужчинами, и держался куда проще. Это не означало, что он очень любил ухаживать… Мне кажется, что тут играло роль и то, что почти на всех женщин внешность Тухачевского и его обаятельность (а он мог быть таким, когда хотел) действовали неотразимо, и это льстило ему».
Однажды Норд в разговоре с Белавинцевой сделала попытку усомниться в некоторых достоинствах Михаила Николаевича и надолго испортила отношения с этой женщиной.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?