Текст книги "Люди под кожей"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyudi-pod-kozhey-173474.jpg)
Автор книги: Ольга Миклашевская
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Телефон мылом выскальзывает из вспотевших ладоней и приземляется на белый пушистый ковер. Глухим шебуршанием с пола доносится взволнованное «Алло?!», помноженное на несколько десятков раз. Но этому разговору не суждено состояться – он так и останется одной из многочисленных попыток Дарьи попросить о помощи.
Остается только один выход – уходить, бежать из квартиры, где стены напоминают о свежем предательстве, а тени на стенах заставляют усомниться в собственном рассудке.
Лифт вызвать не получается. Палец никак не может попасть по здоровенной выпуклой кнопке бледно-красного мармеладного цвета.
– Да что же, черт возьми, такое?! – шипит женщина раненым зверем.
Это ведь не по-настоящему, правда? Это просто сон. Она всегда хорошо спала, даже когда близнецы были маленькие и к ним нужно было вставать каждые полчаса. Тогда это делал Денис, предоставляя жене еще один повод гордиться своим заботливым мужем.
Таких днем с огнем не сыщешь, это так раньше Дарья считала. Мало того что привлекательный внешне, так еще и с потрясающим характером – жесткий в делах, однако мягкий и щедрый с семьей.
Больше всего она любила в нем руки. Крупные, шершавые ладони, такие больше бы подошли рабочему на заводе, только вот в реальности Денис редко выполнял тяжелую работу, разве что дрова на даче порубить или помочь с покупками.
– Почему у тебя такие руки? – как-то спросила она у него в один из выходных, когда они по негласному соглашению решили нежиться в кровати до полудня, не меньше.
В мозолистых ладонях Дениса ее маленькие аккуратные ручки выглядели правильно, подходяще. Контраст подчеркивал и цвет кожи. Его, чуть смуглый, и ее, бледный, с ручейками виднеющихся вен.
Муж тогда посмотрел на руки, как будто видел их впервые, и пожал плечами.
– Это для того, чтобы крепче держать тебя, – с хитрой улыбкой ответил он тоном, которым обычно детям читают финальные строки «Красной шапочки».
Дарью такой ответ устроил, и она заливисто смеялась, когда Денис навис над ее шеей, щелчком зубов изображая злого волка.
Больше они к этой теме не возвращались. Ну, руки и руки. Тогда это казалось пустяком… Даже не так, тогда это казалось правильным, естественным. Сейчас же воспоминание об этих самых руках внушает Дарье отвращение, потому что ей хочется задушить мужа. А как можно душить человека, чьи собственные руки справились бы с этим лучше?
Вселенская несправедливость.
Дарья со всей силы ударяет по створкам лифта, но чуда не случается. Кабинка прохлаждается между шестнадцатым и семнадцатым этажами, даже не думая спускаться по первому же зову.
«Сейчас три часа ночи, – словно говорит она, – иди спать. А я пока продолжу потягивать свой мартини из машинного масла».
Кого он сейчас трогает этими самыми руками, которые ее в нем так будоражили? Ее, из телефона? Или другую, тоже молодую и красивую? Потому что жизнь так устроена: достигаешь определенного возраста – и все, гарантийный срок закончился, в ремонт не примут. Да и зачем ремонт, когда вот оно, рядом, бесплатно, все такое новое и блестящее.
С другой стороны, Дарья ведь из тех женщин, которые всегда думали: «Я смогу пережить все». Ну, вот реально все: от потери конечности до смерти близкого человека. Потому что как бы сильно и глубоко случившееся ни задевало где-то на уровне сердца, жить дальше все равно придется. Сначала тяжело; нужно пройти через знаменитые «отрицание-гнев-депрессия…», пока наконец не наступит принятие. Предупрежден – вооружен. Правда ведь?
Приходится идти по лестнице, шаткой, где каждая ступенька проворным плотом ускользает из поля зрения в темноту. Было бы чудесно не разбить голову.
Только вот зачем Дарья спускается? Она уже и не помнит.
Разбитая губа саднит, не давая забыть о случившемся. Лев машинально касается только начавшей заживать ранки, но тут же отдергивает руку – больно. Остается надеяться, что этому придурку Алексу досталось больше.
Порой Лев ненавидит свою безотказность, но ничего не может поделать. Это сильнее него; не просто в его натуре – в крови его предков. Он как джинн из бутылки: что не попросишь – исполнит любое желание. Раб своей природы; дерево с корнями, вросшими глубоко в землю.
– Расстоялись тут… Пройти не дают! – Голос врывается в сознание Льва нежданным гостем. Тяжелая женщина, но при этом, что называется, «метр с кепкой», задевает его твердым как камень локтем. Обесцвеченные до провинциального блонда волосы, накрученные в упругие кудряшки на бигуди, неодобрительно подпрыгивают с каждым шагом.
Лев рассеянно оборачивается и обнаруживает, что стоит на абсолютно пустом тротуаре. Тускло-желтый свет фонаря лениво, будто нехотя, ползет по асфальту, и крохотные белые блики зависают над землей волшебными феями.
Через несколько секунд – минут? – молодой мужчина вновь оборачивается, резко, как если бы его кто-то со всей силы дернул за рукав пиджака. Но грубой женщины уже и след простыл. Не известно, была ли она здесь вообще.
Пустая улица выглядит мертвой.
– Не вздумай плакать, – приказывает себе Лев, но сказать проще, чем сделать. Дело вовсе не в том, что пускать слезу – дело не мужское. Дело в приметах.
Так как его бабушка выросла в глухой сибирской деревне, Лев за долгие годы, проведенные в ее компании на летних каникулах, успел многому от нее нахвататься. Можно не верить в то, что разбитое зеркало к несчастью, только вот на осколки можно и напороться.
Ни в коем случае не говорить с банником; как выходишь за порог – три раза плюнуть через левое плечо, чтобы черта спугнуть; а самое главное – ни при каких обстоятельствах не плакать, как бы больно или тоскливо ни было, – смерть накличешь. Только как тут удержаться, когда не важно, мужчина ты или женщина, но выплакаться порой все равно тянет.
Сегодня его почти уволили. Дмитрий, конечно, грозился после того, что увидел: как Лев, не жалея кулаков, бьет коллегу по, так сказать, «морде» на глазах у всего офиса. Минут тридцать или сорок (на часы посмотреть не получилось) начальник держал его в «аквариуме», говоря много важных слов. И об имидже, и о профессиональной этике, и о какой-то мистической зависти. Лев особо не слушал: слова клиньями пролетали мимо ушей подальше от здания-подковы, куда-нибудь в Центральную Африку, где местные племена небоскребы и смартфоны не видели даже на картинках.
Сейчас же Лев снова ощущает себя мальчишкой. Странно, но он едва помнит себя в этом возрасте: все какие-то отрывистые воспоминания, смутные образы. Родители – и те все время предстают перед глазами не реальными людьми, а вырезкой из газетной статьи, фотографией в обрамлении спутанного текста.
Бабушка говорила, они очень заняты. Работают. Только вот Лев никогда не мог взять в толк: что это за работа такая, когда на единственного сына не остается и двух дней в году.
Кроме лета, все остальное время маленький Лев проводил в Обдорске у дальних родственников. Тетка Павла была не то троюродной, не то четвеюродной по линии матери. В общем, считай, почти сирота, только при живых родителях и куче родственников.
Павла и ее муж Василий были среднестатистическими людьми. Не очень ругали, не очень хвалили, не очень обращали внимания и уж тем более не очень давали денег на карманные расходы. Ну был Лев и был – как какая подушечка декоративная или кот уличный, который два раза в день ест у них на кухне.
Почему были? Потому что умерли. И Павла, и Василий. Оба как-то по-романтичному это сделали – в один день и без особой причины. Похороны Лев почти не помнит. Правда, последующее за этим печальным событием лето, проведенное у бабушки, отложилось у него хорошо.
Наверное, Нина – самое четкое воспоминание за всю его жизнь. Он может описать ее с закрытыми глазами: вечно старую, седую, с небольшим горбом и желтыми, как пенка на кипяченом с маслом молоке, зубами.
В тот вечер Нина ему сказала:
– Езжай в Москву.
Зачем, почему, непонятно. Езжай – и все тут. На вопрос, как же он ее тут одну оставит, старуха тяжело вздохнула и еле слышно ответила:
– Я уже много лет одна живу – и ничего. До этого как-то жила и с высшей помощью еще проживу.
Про деда Льва она никогда не упоминала. В доме не было ни его фотографий, ни вещей. Может, и не было вообще никакого деда – Лев об этом никогда не спрашивал. Только однажды, на его День рождения, бабушка посмеялась:
– Смотрю на тебя, смотрю… Ну прямо вылитый леший!
Он только очень надеялся, что это не прозвище ее бывшего любовника. Хотя, глядя на старую женщину сейчас, трудно представить, что у нее когда-то были ухажеры. Старики для нас порой как консервы – как их закрутили в банку с рассолом пятьдесят лет назад, так они и сохранились: сморщенные, с дряблой кожицей и рыхлой мякотью.
Теперь, столько лет спустя, Нина зачем-то собирается навестить внука. Сама, на самолете. Лев с трудом может представить, как она пользуется редким в их местности престарелым автобусом с хрипящим на последнем издыхании мотором, не то что летящим на десятикилометровой высоте самолетом.
С одной стороны, нужно ее встретить; в последний раз щекой прикоснуться к ее холодному костлявому плечу. С другой – нет уже сил. Ни на что. Ни на то, чтобы греть чужие попы в «Айзмосе», ни на то, чтобы просто засыпать и просыпаться в своей кровати.
Мягкий, нежный шепот воды тянет Льва к себе, обволакивает своей немузыкальной симфонией. Поднявшись по широким бетонным ступенькам, парень, как завороженный, тянется в сторону витиеватого поручня. Руки впиваются в шершавую поверхность с пузырчатыми всполохами краски.
Могу поспорить, вам это знакомо. Можете отпираться, сколько хотите; делать вид, что уж вы-то нормальный в отличие от всех этих сумасшедших. Что они – больные, их лечить надо было, а уж в вас-то хватает самообладания, чтобы удержаться в горизонтальной плоскости.
Но… скажем, что насчет вашего любимого торгового центра с прозрачными стеклянными оградками? Неужели ни разу не представляли, что будет – чисто теоретически, – если взять, перегнуться, отпустить руки. Воображали ли себе короткий полет, чувство бесконечной свободы? И думали ли о том, что будет после? Резкий удар, кости в порошок, мозги эротичной струйкой текут по начищенному заботливыми руками приезжего полу.
В этом смысле такая ненормальность почти нормальна. Думать о смерти, представлять ее в самых разных вариациях. Стоять на платформе в ожидании поезда и разглядывать контактные рельсы, мечтая коснуться их хотя бы на мгновение.
– Эй!
Не вернулась ли это базарная тетка, думает Лев. Не оборачивается, чтобы не потерять равновесие. Он не помнит момента, когда взобрался на парапет, выпрямился и грузной тенью навис над водой.
«Интересно, сколько людей тут вот так стояли до меня?» – спрашивает себя. А сколько не удержались?
– ЭЙ, ТЫ, ПРИДУРОК, А НУ СЛЕЗАЙ!!! – вновь доносится из-за спины.
Забавно, как она не боится, что своим криком спугнет его. Такая напористость была бы достойна настоящей похвалы, если бы не обстоятельства.
Телом Лев не оборачивается, но голову склоняет чуть вбок, чтобы лучше слышать продолжение маленького персонального спектакля.
– Да-да, я к тебе обращаюсь!
Она совсем рядом. Движением, не терпящим возражений, женщина хватает его за правую ногу и с нечеловеческой силой тянет обратно на асфальт. Такого напора нельзя было ни ожидать, ни предсказать. В тотализаторе Лев проиграл бы состояние с полнейшей уверенностью, что в мире не найдется ни одного слабоумного, кто бы попытался повторить этот трюк.
– Ты кто такая?! – орет сотрудник «Айзмоса», осознав, что это вовсе не та толстая низкая тетка, а вполне себе привлекательная женщина, правда, тоже «за тридцать». – А ну, пусти!
Только затем он видит ее глаза. Зрачки слились с белками, превратившись в сплошную серую пленку, и их обладательница смотрит прямо на него, но как будто сквозь.
Животный страх волной проходит по телу. Казалось бы, такое зрелище отрезвит любого, но для Льва это очередное подтверждение, что ничто из происходящего не реально.
– Ты хочешь прыгать? – явно не своим голосом, больше близким к электронному, чем к человеческому, шипит женщина. Если бы не этот пугающий взгляд, ее можно было бы назвать красивой. Мягкие светлые волосы, правильные черты лица, точеная фигурка. – Так я тебе помогу! – зло плюет она ему прямо в лицо и толкает навстречу холодной Москве-реке.
· 5 ·
В лесу родился, а в доме хозяйничает
Помочь некому. Пастырь сопротивляется изо всех своих нечеловеческих сил, но рассудок его вполне человеческого тела уже начинает мутнеть от недостатка кислорода.
«Вот отец-то будет рад, какую добычу я ему принесла», – доносятся до него мысли берегини. Здесь, под водой, он в ее власти, в ее царстве. Казалось бы, такая ирония: вся остальная нечисть на земле сжимается от страха при его появлении, – только вот в руках зеленоволосой обитательницы реки он слаб и немощен, как настоящий смертный мужчина.
А она все тащит и тащит его прямиком к илистому дну, где за ворохом сплетенной в объятиях растительности лежат ее сокровища, которые она бережно копила здесь год за годом. И ведь спроси, зачем она это делает, Драгомира не ответит. Возможно, призадумается на какое-то мгновение – и нырнет обратно в воду.
В последние годы у реки мало кто появлялся. Местные мужики боятся: слухи слухами, а исчезновения односельчан вполне реальны. Раз в несколько месяцев появится на берегу какая забывчивая баба, которая не пойми почему пришла сюда белье полоскать. А так – скука смертная. Даже поговорить не с кем.
Только вот Волчий пастырь, слава богам, не так-то сильно полагался на слухи и присказки. Подсторожить его у самой кромки воды оказалось проще простого. Откинув капюшон черной накидки, он сидел прямиком на траве, глядел в зарождающийся рассвет и думал о своих важных делах по сохранению мирового равновесия.
Так, по крайней мере, предполагала Драгомира. Она наблюдала за пастырем, притаившись за плотными зарослями осоки, где сквозь просветы было видно, как давно не стриженные русые волосы падают призадумавшемуся мужчине на глаза.
– Что печалит тебя, жених ненаглядный? – низким завлекающим голосом прошептала берегиня.
Пастырь даже головы не поднял. Только в глазах на мгновение мелькнуло плохо скрываемое раздражение.
– Возвращайся на дно.
Обрадовавшись ответу, Драгомира расправила плечи и сладко улыбнулась, обнажив острые жемчужные зубки. Когда она наконец выплыла из-за осоки, то стало возможным разглядеть ее бледное обнаженное тело. Девушка совершенно не стеснялась наготы и даже не пыталась прикрыться длинными темно-зелеными волосами, солнечными лучами рассыпавшимися позади нее на поверхности воды.
– Вижу, голову повесил… – Берегиня ступила на песчаное дно и медленно, но неотвратимо, словно черная туча, двинулась в сторону жертвы. – Ты не бойся. Я тебя приласкаю, одарю несметными сокровищами. Ты только доверься, позволь одинокой девушке тебя утешить…
Пастырь отмахнулся от протянутой руки, как от назойливой мухи.
– Возвращайся на дно, Драгомира, – терпеливо повторил он, хотя и слепому было понятно, что пастырь находился на грани того, чтобы сорваться.
– О! – еще больше воодушевилась речная обитательница. – Еще и имя мое знаешь!
– Я пастырь, я всех знаю.
– И Богдана знаешь?
– И этого собачьего сына знаю, – нехотя подтвердил страж смерти.
Драгомиру всю буквально трясло от возбуждения. Глаза выкатились из орбит, налились кровью; она уже не могла и не пыталась контролировать постоянно подергивающиеся мышцы лица. В эти моменты ее небесная красота терялась, растворялась в уродливой, страшной картине пожирательницы мужских сердец. Если бы пастырь взглянул на нее сейчас, хотя бы мельком, то не позволил бы себя одурачить.
Но мысли его были далеки.
Оказавшись рядом с мужчиной на холодном речном песке, берегиня уселась рядом – голая, мокрая, пахнущая рыбой и камышами. Она бесцеремонно схватила его за запястье и улыбнулась еще шире:
– Горе у тебя, ненаглядный мой.
Пастырь рывком выдернул руку из ее цепкого захвата. Отвернулся, чтобы не видеть надоедливую дочь Перуна.
– Ты от нее по ту сторону реки, – как ни в чем не бывало продолжила Драгомира, – а она только на середине моста. Ни у живых, ни у мертвых. И идти за тобой не хочет, и противостоять тебе не может.
«Как будто сам не знаю», – мысленно прорычал пастырь у нее в голове.
– Тебе нужно забыть ее. Не невеста она тебе давно. Другому она была отдана и в другом царствии будет его женой, а не твоей. – Девушка успокаивающе провела рукой по мужскому плечу. Пастырь даже не дернулся – это был добрый знак. Пора переходить к более решительным действиям. – Чернобог говорил тебе уже, забудь. Коли не слушаешь меня, хоть его послушай.
Но пастырь был уперт при жизни – остался таким и на службе у смерти. К тому же что она знает о любви, эта необвенчанная утопленница, чей суженый предал ее, еще не успев забрать к себе в дом.
Только вот эмоции услужили ему в тот раз хуже Теней, его прислужников. Он настолько сильно был занят собой, своим горем, что не заметил, как цепкие пальчики Драгомиры вцепились в его резной деревянный посох. Не успел он поймать воровку за руку, как та уже хохоча прыгала обратно в речку.
– Хочешь обратно? Отними! – веселилась девушка, вновь превращаясь в обворожительную, соблазнительную версию себя.
Ничего не оставалось делать, как поспешно скинуть с себя одежду и ринуться в заботливо расставленные сети. Берегиня даже под водой умудрялась смеяться и пускать пузыри, проворно уворачиваясь от Волчьего пастыря, которого никто никогда еще не видел таким злым.
«Она родила дочь. – Он не знал, зачем пустил ее себе в голову, но просто так ее оттуда уже не выманить. – Не твою, так еще и мертвую. Ладно бы оставила после себя хоть какое-нибудь воспоминание. – Драгомира дернулась в сторону, и следом за ней пронесся ворох белых искорок. – Но нет. Ушла на тот свет, не доставшись ни тебе, ни ему».
«Зачем ты мне все это говоришь?!»
Рывок, другой. Под водой не было никого сильнее и быстрее берегини.
«Чтобы заполучить твое сердце, милый мой, – улыбнулась она. – Не обещаниями, так угрозами. Коли ты такой необычный мужчина, и сердце у тебя наверняка необыкновенно вкусное!»
В самый последний момент он увернулся от ее щучьих зубов, только вот берегиня все это время играла с ним, не пыталась ранить по-настоящему. Правда, как и любой другой юной девице, многое ей очень быстро надоедало. Так и жалкие потуги пастыря вскоре утомили Драгомиру, и она равнодушно выпустила его посох из рук. Тот покорно устремился ко дну, туда, где томился здоровенный узорчатый сундук, окованный широкими полосами блестящего железа.
В том сундуке и хранился весь скарб берегини: чья-то рубашка, пустая курительная трубка, кроличья шапка да и прочая ерунда, что для обычного человека, может, и стоила каких-то денег, но точно не могла называться «сокровищем». Все эти вещи оставляли после себя предыдущие несчастные, кому не повезло оказаться на этом берегу.
Вот и от пастыря замечательный сувенир останется – такая красивая палка!
В тот момент, когда страж рывком направился вниз, рассекая мутную воду вопреки всем природным и физическим законам, довольная берегиня схватила его за его пятку. Из нормальных рук выскользнула бы, но тут нечистая сила замешана, оттого так легко, как нож в масло, ее острые когти вошли в его толстую кожу.
И вот теперь, когда он полностью в ее власти, довольная дочь Перуна не жалеет сил и тянет-тянет жертву к песочной простыне, чтобы укрыть его каменным одеялом.
«Пусти, окаянная», – вопреки ожиданиям не просит – требует – Волчий пастырь.
Девица же только хохочет. Не раскрывая рта, даже не прищурив глаза в немом задоре. У него в голове, куда он по глупости пустил ее, она торжествует тем самым звонким, оглушающим смехом, от которого вся рыба в реке передохла, если бы могла его услышать.
Сильнее течения… В каком-то смысле в этот момент Драгомира оказывается и сильнее самой смерти. Ей-то уже все равно, что станет с тем, старым миром, который для нее перестал существовать уже много лет назад. С каждым днем воспоминания о человеческой ипостаси становятся все менее четкими, уплывают, растворяются, становятся неважными и ненужными.
Только имя одно остается – Богдан. Как напоминание о том, из-за чего она, собственно, и переродилась.
Были ли у него густые щегольские усы, Драгомира уже не помнит. Подпоясывался ли он кушаком, кушал ли сметану ложками, подмигивал ли проходящим мимо двора девчонкам? Каждое такое предположение девушка примеряла к бывшему жениху только со знаком вопроса, словно какую одежку на любимую куклу. Подходит? А так? А если с синими лентами?
Что берегиня знает точно, на этом берегу он еще ни разу не появлялся. Появился – узнала бы сразу. Без заигрываний и умасливаний схватила бы за обе ноги и часами топила бы неверного в воде, не давая ему до конца задохнуться. Он бы немощно булькал и просил прощения, только вот такие, как она, уже не прощают.
«Давай сделку», – как гром посреди ясного неба раздается голос у нее в голове.
Драгомира так увлеклась фантазиями и остатками воспоминаний, что едва не забывает, что сию минуту все еще сжимает крепкую жилистую шею незваного гостя.
Девушка равнодушно кивает. Что он может ей предложить? Разве что Богдана приведет сюда, чтобы она наконец смогла утолить свою жажду крови. Только вот что потом? Будет куковать в реке до конца времен или пока река не высохнет, а берегиня вместе с ней.
Поэтому она так сильно удивляется, когда он предлагает ей:
«Я сделаю тебя человеком, дам еще одну жизнь».
Она резко отстраняется, озадаченно склоняет голову в коротком раздумье. Только вот все уже решено заранее, и Волчий пастырь знает об этом, потому что кто как не он решает, кому остаться, а кому уйти.
«В чем подвох?» – спрашивает Драгомира. Не такая уж она и деревенская дурочка, какой обычно бывают представительницы ее рода. Возможно, с ней что-то и получится.
Жизнь не твоя будет, вот в чем подвох.
Но Драгомире пастырь мысленно отвечает: «Ни в чем, самая что ни на есть честная сделка».
– Что, отплевался? – Дарья брезгливо смотрит на незнакомца, но все же подбадривающе касается его мокрого плеча.
Лев промок не то что насквозь или, как говорят, «до нитки». Вонючая речная вода – в унитазе и то чище – забилась в каждую его клеточку, вытеснила мысли, мечты, желания.
– Зачем вы меня толкнули? – кашляет парень.
Руками упирается в холодную землю на берегу; волосы слипшимися сосульками свисают по обе стороны от лица. Вряд ли можно выглядеть еще более жалко, еще менее по-мужски.
Дарья сидит тут же, всего в паре десятков сантиметров. Дорогую шелковую пижаму из двух предметов легко можно принять за изысканный костюм для ночных прогулок, только вот теперь ткань противно липнет к телу, призывая холодный колючий ветер залезть за воротник. И ничего изысканного в сидении на грязном берегу городской речки, к сожалению, нет.
Женщина обхватывает подтянутые к груди колени руками и смотрит вперед, в пустоту и ночь полупустой московской улицы, где вдалеке время от времени раздается мурчание автомобильных моторов, где вспыхивает на долю секунды свет – и тут же затихает.
– Не такая уж я и взрослая, можно на ты.
– Мне не до знакомств сейчас. – У Льва зубы стучат друг о друга, как бусины межкомнатной занавески при малейшем порыве ветра.
Некоторое время оба молчат; каждый пытается отдышаться. Только вот нет такого промежутка времени, который позволил бы обоим вернуться в свое спокойное, нормальное прошлое. Туда, где нет драки с Алексом, нет Дениса и его треклятой любовницы. Нет подарка на юбилей, в конце концов.
Дарья тянется к мочкам ушей, но едва касается металла, как по коже проходит электрический разряд.
– Ауч!
– Что такое? – Несмотря на то что Лев сейчас больше похож на мокрого котенка, чем на человека, против добродушной природы не пойдешь. – Холодно? Я бы предложил куртку, но моей сейчас только покойников согревать.
Тяжелая, мокрая верхняя одежда и правда не оставляла сомнений, что согреть в таком состоянии сможет разве что только в аду.
Дарья задумчиво трясет головой.
– Да нет, – говорит она, – так, ерунда.
– А что у вас… у тебя, – тут же поправляется парень, – с глазами? Вы нечистая сила какая, или что?
Говорит он все это скорее в шутку, но в глубине души, равно как и Дарья, знает: шутить здесь не над чем. Склизкое, тяжелое предчувствие тонкой лентой струится по телам обоих. Если бы не ночная прохлада и ледяная вода Москвы-реки, оба замерзли бы только от одной мысли об этих сверхъестественных ужасах.
Спустя несколько секунд молчания – не неловкого, вполне себе естественного – Дарья поджимает губы и произносит:
– Не знаю, сама бы не прочь узнать. Помню только, как долго не могла заснуть. А может, заснула?.. Не вспомню уже. Может, у меня лунатизм?
А что, вполне простое, земное объяснение всепоглощающего ужаса, который женщина ощущала все это время где-то в районе живота. Там как будто поселился кто-то маленький и властный. Он командовал ее телом; словно у марионетки, заставлял руки и ноги двигаться в пространстве; временами даже говорил своим хриплым, скрипучим голосом через ее уста.
– Может быть. У меня вот бабушка по этой части. Верит во все приметы, гадания и прочую чепуху. Она из деревни глухой, так у нее вокруг дома на заборе развешаны горшки кверху дном. Мне порой эти горшки человеческие головы напоминают.
Дарья не удерживается от легкого – нервного – смешка.
– Классная у тебя бабушка. Я свою помню плохо. Сейчас не отказалась бы от любого живого родственника, кроме родителей. С подругами о таких вещах не поговоришь.
– О лунатизме?
«Как же, – с грустью думает про себя женщина, – о лунатизме».
Им больше не о чем говорить. Между ними не только разница в возрасте, семейное положение, пол и даже сферы деятельности. Только вот ни один не торопится покинуть место неудавшегося самоубийства, потому что чувствует – этой ночью у них больше общего, чем у близнецов в утробе матери.
– Так зачем ты хотел прыгать?
Лев опустошенно смотрит в черную почву у того места, где он сидит.
– Я не знаю, как объяснить… Мне казалось, это не я. Все мое существо сопротивлялось тому, что я сделал сегодня. Не бог весть какой ужасный проступок – подрался с коллегой по работе, – объясняет мужчина, наткнувшись на непонимающий взгляд собеседницы. – Только вот у меня после этого внутри как будто что-то сорвалось. Я словно нажал красную кнопку, знаешь, на таких обычно написано «не нажимать». Плохо помню, что было потом.
– Может, у тебя тоже лунатизм?
– Вряд ли, – сочувствующе улыбается Лев, но улыбка слабая, блеклая, ее почти нет, – я спать сегодня еще не ложился. Выпил немного, конечно, но не настолько сильно, чтобы не контролировать собственные ноги… Слушай, – его осеняет, – вдруг сегодня буря какая магнитная? Ну, там, астероид пролетел, кольца Сатурна сгустились, я не знаю…
– Вполне может быть, – соглашается Дарья скорее из желания согласиться, нежели из-за того, что она на самом деле считает так же. Надеется – да, но не считает.
– И теперь за попытку суицида я после смерти попаду в кровавую реку Беловодья, – шутливо бормочет Лев себе под нос.
Бабушка всегда говорила: «Только чистые душой люди попадают в Беловодье». Она не христианка – скорее ближе к каким-то старинным языческим поверьям, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в рай она еще как верила. Рассказывала, что в этом таинственном Беловодье все живут по порядкам, никогда не слышали про войны и ссоры, а еще не болеют и не умирают. Младшие уважают старших, мужчины помогают женщинам; там никогда не случаются неурожаи. Сам город же опоясывает река с молочными водами.
Но как и любое место в мире, Беловодье стремится к равновесию, говорила Нина. Именно поэтому на южной границе молочная река впадает в другую, наполненную кровью злых и подлых людей. Убийц, мошенников и изменщиков. У берегов кровавой реки пахнет смрадом и разложением, а сверху парят голодные вороны, предупреждающие появление новых «грешников».
Лев в такое не верит; как и все, связанное с Ниной, делит пополам, но полностью не открещивается. В конце концов, бабушка хорошая знахарка и не раз спасала односельчанам жизнь, когда, казалось, уже никакие лекарства не помогали.
– Теперь что?
Холодает. То ли тело вновь привыкает, то ли и правда ночь сегодня благоволит разного рода потусторонним силам.
Лев съеживается.
– Домой, наверное. Странно говорить после такого, но не сидеть же здесь вечно.
Дарье домой не хочется совершенно. Там он, ждет ее в их спальне, где они провели столько запоминающихся ночей. Они спали на этой кровати так долго, что матрас, наверное, уже помнит очертания их тел, а подушки, несмотря на то что Дарья хорошенько взбивает их почти каждый день, знают о них даже больше, чем зеркало в ванной.
Женщина вдруг задумывается о том, как быстро пролетело время. Десять лет счастливого, крепкого брака, а потом словно закончился гарантийный срок. Они с Денисом будто купили холодильник, который в один прекрасный день решил больше не работать и уйти на пенсию.
А как же дети?.. А как же?..
Дом теперь не ощущается как укрытие; в слове «дом» не кроется «безопасность», «спокойствие». Это минное поле, где любой неосторожный шаг может стать смертельным.
Когда-нибудь Дарья вернется домой, но не сегодня. Сегодня ее душа обнажена, по венам вместо крови струится чистый первобытный страх. Она даже не знает, чего боится больше: этого хвостатого монстра, захватившего ее тело, или все-таки более реальной, приземленной проблемы с мужем.
Женщина не замечает, как по щекам градом начинают катиться слезы. Пережитый стресс чайным осадком оседает на дне сердца, и порой нужно очень долго оттирать заиндевевшие края, чтобы отмыть чашку от темного налета.
Лев поднимается на ноги, отряхивается от земли. Та ни в какую не хочет покидать теплое местечко и намертво липнет к купленному в кредит костюму. Работа в «Айзмосе» обязывает к определенному дресс-коду, пускай он тебе и не по карману.
Длинными, как у пианистки, пальцами Дарья хватается за насквозь мокрую штанину.
– А у тебя… можно переночевать?
Новый знакомый смотрит на женщину с недоверием и в какой-то мере даже с неодобрением.
– Вы не похожи на бездомную. – Он вновь забывает, что они еще в самом начале перешли на ты.
– Скажем так, сейчас мне некуда пойти, – качает головой Дарья, в то же время думая о чем-то своем. – Я же спасла тебе жизнь, помнишь?
Он смотрит на нее и видит в ней не взрослую женщину, а маленькую девочку, потерявшуюся в незнакомом городе. Вглядывается в полутьме в лицо с проступающими траншеями морщин в уголках глаз и не может удержаться от того, чтобы не испытать почти покровительское чувство. Эта женщина нуждается в нем, как еще полчаса назад он нуждался в ней, чтобы она спасла его из ледяной воды. И откуда в ней внезапно появилось столько силы? Дарья отнюдь не низкая – уж метр семьдесят пять в ней наберется, но все равно, она ведь женщина: слабая, хрупкая.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?