Текст книги "День полнолуния (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/den-polnoluniya-sbornik-142998.jpg)
Автор книги: Ольга Покровская
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
В последние дни я редко видела Тимура. Знала, что поступили данные о том, что где-то в горах были замечены двое боевиков, находившихся в федеральном розыске по обвинению в терроризме. Готовилась крупная операция, и Тимур, непосредственно руководивший подготовкой, редко появлялся в своем кабинете.
Я же тем временем, ожидая ответа из Москвы, продолжала свои поиски и снова обратила внимание на нечто странное. Шпионская программа, которую я запустила в компьютер к Тимуру, присылала мне какие-то необычные данные. Было такое ощущение, словно она вступила в конфликт с одним из установленных на компьютере приложений, чего вообще-то не должно было происходить. Необходимо было разъяснить ситуацию. И в один из дней я намеренно забыла на своем рабочем месте перчатки, чтобы под благовидным предлогом вернуться в офис позже, когда никого из сотрудников уже не будет.
Было уже темно, когда я во второй раз за день подъехала к зданию МВД. Как я и ожидала, в отделе Тимура почти все уже разошлись. Лишь айтишник Володя встретился мне в коридоре, да и тот уже спешил к выходу.
– Что, Ирочка, полуночничаем? – поддел он меня, и на широком лице его появилась обычная, добродушно-глуповатая улыбка.
– Перчатки на столе забыла, представляете, Володя, – пожаловалась я. – А завтра же суббота, не хочется на все выходные без них остаться.
– Эх вы, Маша-растеряша. А еще в полиции работаете, – шутливо укорил он меня и заторопился дальше по коридору, крикнув на ходу: – Хороших выходных!
Дождавшись, когда за ним захлопнулась дверь, я направилась к кабинету Тимура. Свет в приемной не горел, и я двигалась практически на ощупь. Добралась до тяжелой двери, дотронулась до нее ладонью, намереваясь вскрыть замок давно уже сделанным дубликатом ключа и тут же отключить сигнализацию. Но дверь внезапно поддалась под моей рукой. Тихо скрипнув, она приоткрылась, и я замерла на месте, пытаясь сообразить, что же произошло. Секретарь Тимура забыла запереть кабинет? Невероятно! Кто-то уже проникал сюда сегодня, но не потрудился замести за собой следы? И вдруг, пока я размышляла, из темноты кабинета раздался хриплый голос Тимура:
– Входи, Ира!
Должно быть, он находился здесь уже долго, раз сумел разглядеть меня в темноте.
Сердце у меня колотилось. Что все это могло означать? Ловушка? Тимур раскрыл меня и поджидал здесь, зная, что я приду копаться в его компьютере? Или он знал только, что кто-то под него давно роет, и сидел здесь именно для того, чтобы выяснить, кто это? А я вот так по-глупому попалась?
Я не знала, какой из вариантов более вероятный, и не могла выбрать определенной линии поведения. И потому просто медленно вошла в кабинет, готовая, если что, дать отпор. Тимур молчал. Я осторожно приближалась к его столу. Глаза мои постепенно привыкали к темноте. Но даже раньше, чем я успела его рассмотреть, в нос мне бросился пряный запах виски.
– Выпьешь со мной? – спросил Тимур и тяжело поднялся из-за стола.
Неловко двигаясь в темноте, он натолкнулся на что-то, выругался себе под нос, добрался до шкафчика. Тоненько брякнул стакан.
– Что случилось? – спросила я.
– Ничего, – отозвался он. – Ничего, операция проведена успешно.
И тут до меня наконец дошло, что вся эта сцена не имела ко мне никакого отношения. Что Тимур здесь не для того, чтобы подкараулить меня – или любого другого затесавшегося в ряды его сотрудников шпиона. Что-то произошло во время операции. Что-то, что выбило этого могучего, сильного, невозмутимого человека из колеи, заставило скрываться от всех и напиваться в темноте. И я, к этому времени уже несколько месяцев тщательно изучавшая его переговоры и переписку, как мне казалось, могла предположить, что спровоцировало такую реакцию.
Я шагнула ближе, приняла из его рук стакан, пригубила обжигающий напиток и спросила негромко.
– Кто-то пострадал? Из мирного населения, да?
Глаза мои уже привыкли к темноте, и я видела, как Тимур тяжело дернул плечами и снова потянулся к бутылке.
– Да… Девчонка соседская, шестнадцать лет. Испугалась, запаниковала, выбежала из дома и попала под огонь. Допустимые потери…
Он глухо рассмеялся, и смех этот странным зловещим звуком прокатился по темной комнате. Я невольно передернула плечами.
– Тимур, давай включим свет, – предложила я.
Но он в темноте перехватил меня, сжал запястье горячей ладонью.
– Не надо!
Его прикосновение обожгло кожу, и вверх по руке побежали покалывающие электрические разряды. Но он тут же разжал ладонь и продолжил негромко:
– Не нужно света. Так… Так лучше.
– Хорошо, – согласилась я и покладисто подсела к столу.
Снова пригубила виски из своего стакана. Нужно было что-то сказать, как-то поддержать Тимура. Я ведь понимала, что сегодняшнее происшествие зацепило его не просто само по себе. Оно вызвало в его памяти крайне болезненные ассоциации.
– Тимур, ты ничего не мог сделать, – осторожно начала я. – Так бывает, это ужасно, больно, но неизбежно. Твои люди обезвредили группу бандитов, из-за которых такие девчонки гибли десятками. Вы предотвратили куда большие потери…
– Цифры, цифры…. Больше, меньше… – бессвязно отозвался он. – Ира, я про это все знаю, могу целую диссертацию написать. Суть в том, что за каждой цифрой стоит живой человек. Это чья-то дочь, сестра… невеста…
Не совсем понимая, что делаю, движимая только желанием быть ближе, помочь этому могучему сдержанному человеку, с которого внезапно слетела привычная маска, я поднялась, обогнула стол и подошла к Тимуру вплотную. Я впервые в жизни видела его таким уязвимым, это трогало до глубины души. Мне казалось, я будто всем нутром чувствую мучающую его боль. Как же мне хотелось сказать ему, что в тот самый страшный и в то же время определивший все момент его жизни он был не один. Что я, я была рядом с ним. Что я тоже видела убитую Фатиму, лежащую у каменных развалин, словно хрупкий надломленный цветок. Что я понимаю, что он оплакивает, и оплакиваю это вместе с ним. Но было нельзя. И потому я просто прикоснулась рукой к его плечу, наклонилась, и он вдруг подался ко мне, уткнулся лицом в шею и замер.
Это было так неожиданно, так не вязалось с нашими привычными образами, с устоявшимися между нами отношениями. Ни один из нас не двигался, я чувствовала лишь, как отчаянно колотится у меня в груди сердце, как его горячее дыхание опаляет шею и ресницы щекочут кожу.
И в эту секунду я вдруг поняла. Меня буквально осенило, и странно стало, что раньше я этого не осознавала. Ведь это было очевидно, ясно, как синее небо над Сунжегорском, как чистая ледяная вода в горном ручье. Ведь я любила его. Любила этого сильного, властного, невозмутимого, чуть надменного мужчину. Этого отважного, решительного и где-то в глубине по-настоящему доброго и ранимого человека. Наверное, любила с самого первого взгляда, с того дня, когда он кинулся наперерез понесшемуся коню и остановил его, взметя густую желтую пыль на тихой поселковой улице. Вот почему я тогда нарушила приказ. Вот почему я сделала это сейчас.
У меня вдруг надсадно заболело в груди. От осознания полной безнадежности своей мучительной нежности. Моя любовь, непрошеная, единственная, запрятанная так глубоко в сердце, что я сама о ней и не подозревала, была обречена с самого начала. И как бы мне, измученной многолетними скитаниями, войнами, приказами, заданиями, ни хотелось всей душой приникнуть к Тимуру, прислониться к его сильному надежному плечу и отдохнуть, я понимала, что этому никогда не бывать.
И потому я взяла себя в руки и сказала тихо и твердо:
– Ну-ну. Все хорошо. У тебя был сложный день. Давайте я вызову водителя. Дина, наверное, уже беспокоится.
Тимур моргнул, замер на секунду, а затем отстранился от меня и щелкнул переключателем настольной лампы. В кабинете вспыхнул теплый, желтый свет. И я только сейчас смогла разглядеть, какое усталое, вымотанное у Тимура лицо. Какие глубокие тени лежат под его покрасневшими воспаленными глазами.
Он взглянул на меня, чуть прищурился и произнес:
– Странно, иногда мне твое лицо кажется знакомым. Вот-вот мелькнет что-то, какое-то смутное воспоминание. Ощущение – вот сейчас ухватишь. А нет, ускользнуло.
Я вздрогнула. Мгновенно напряглись плечи, и внутри как будто все сжалось. И тут же взяла себя в руки и произнесла спокойно:
– Просто у меня среднестатистическая внешность.
А потом отвернулась, сняла трубку со стоящего на столе телефонного аппарата и набрала номер водителя Тимура.
Следующим утром Тимур появился в офисе в обычное время. Ни во взгляде, ни в его обращении ко мне не появилось абсолютно ничего нового. Он держался ровно – так же, как всегда, сдержанно и официально-доброжелательно. Как и положено держаться с коллегой, с которой по долгу службы проводишь вместе довольно много времени, но никакие личные отношения вас не связывают. Словно бы и не было этой ночной сцены в кабинете. Впрочем, возможно, он о ней забыл после выпитого виски.
Я, разумеется, тоже ни о чем не напоминала ему и вернулась к нашим прежним отношениям. Но при этом делать перед самой собой вид, будто не было этого озарения, посетившего меня, когда Тимур на пару секунд прижался ко мне, словно испуганный ребенок, я не могла.
Мне теперь предстояло жить с этим открытием. Понимать, что единственный мужчина, которого я за свою жизнь полюбила, совсем рядом и в то же время абсолютно недоступен. Я все же была достаточно рациональным человеком, чтобы отдавать себе отчет, что главной страстью Тимура была его работа, а также та власть, которой он был наделен уже много лет. Мне в его судьбе не было места.
А дальше, словно бы расклад этот и без того не был достаточно драматичным, судьба снова перетасовала его, ввернув новое обстоятельство. Из Москвы пришла информация по моему запросу. Крупная сумма денег, перевод которой производился с компьютера Тимура с помощью онлайн-банка, оказалась на счету Мамеда Закирова, того самого киллера, которого застрелили при попытке покушения на Асланбекова.
Когда я впервые прочитала это сообщение, мне показалось, что ровные черные буквы начали расползаться у меня перед глазами. Этого не могло быть. Ведь я все же не первый год работала в отделе аналитики, я научилась разбираться в людях, составлять их психологический портрет. И по составленному мной портрету Тимура выходило, что он никак не мог заказать главу региона, даже если бы и не одобрял какие-то его методы, даже если и считал, что при его предшественнике край развивался лучше. И в то же время где-то в подсознании постоянно нудил противный голосок, вопрошавший:
– А ты уверена, что судишь объективно? Ведь ты же любишь его, сама себе призналась, что любишь. Так, может, это любовь застит тебе глаза?
В тот же вечер со мной из Москвы связался генерал Голубев.
– Ну что, друг мой, – начал он. – Как я понял, ты нашла неоспоримое доказательство того, что фигурант наш причастен к покушению? Будем брать его, пока тепленький?
Я почувствовала, как на виске у меня болезненно забилась жилка.
– Сергей Петрович, разрешите высказать свои соображения. Я считаю, что не стоит пороть горячку. Сами по себе эти данные ничего не доказывают. Мне нужно еще немного времени, чтобы получить более веские доказательства. Теперь я знаю, в каком направлении работать, и…
– Эх, упустим ведь гада. Почует, что дело нечисто, и поминай его как звали, – протянул Голубев.
– Сергей Петрович, под мою ответственность… – убеждала я. – Если вы доверяете мне как аналитику.
А про себя все думала: «Я действительно верю в то, что говорю? Или отчаянно пытаюсь выгородить его, несмотря на объективные факты?» Разумеется, мне казалось, что все сразу – и интуиция, и опыт, и полученные данные подсказывают мне, что считать это дело раскрытым еще рано. И в то же время меня не оставляли сомнения, что это я просто так ловко вступаю в сделку с собственной совестью. Ну а что, ведь в случае с Тимуром со мной такое уже случалось…
В конце концов Голубев все же согласился дать мне еще несколько недель, и я с новыми силами нырнула в анализ всех писем, всех переговоров, всех контактов Тимура. Я почти перестала спать – ведь обязанности, которые мне полагалось выполнять в качестве пресс-секретаря, тоже никто не отменял. В офисе я слонялась как тень, и айтишник Володя как-то раз даже пошутил:
– Что это вы, Ириша, как призрак замка Моррисвиль? Никак вчера всю ночь для Тимура речь по случаю назначения нового председателя правительства республики сочиняли.
А я отшутилась:
– С каких это пор, Володя, вы стали осведомлены лучше пресс-секретаря? Я еще даже не слышала о назначении нового председателя правительства.
Это было не совсем так, о назначении мне было известно, информация об этом промелькнула в одном из недавних писем Тимура. Но поскольку официального задания я еще не получала, упоминать об этом было нельзя.
Все эти дни я старалась ни на шаг не отходить от Тимура, если только в этом не было необходимости. Я выдумывала какие-то вопросы, чтобы заглянуть к нему в кабинет, предлагала новые темы для публикаций в прессе. И снова не могла понять – это я напряженно ищу в его поведении, в обрывках обращенных к другим сотрудникам реплик возможные улики или просто пытаюсь напитаться этими, возможно, последними днями, которые нам еще осталось провести бок о бок? У себя в съемной квартире я, нацепив на голову огромные наушники, зачем-то слушала даже его разговоры с женой – хотя ясно было, что здесь уж точно не может всплыть никаких данных. Наверное, все это было в рамках все той же моей больной фантазии – примерить на себя чужую жизнь: мирную, счастливую, семейную. Попытаться представить себя на месте Дины… Да что там, порой мне начинало казаться, что я согласилась бы просто остаться на занимаемой мной сейчас должности – лишь бы находиться рядом с ним.
Через несколько дней Тимур вызвал меня к себе в кабинет.
– Ира, – сказал он, – Асланбеков произвел перестановки в правительстве и назначил на пост председателя Алферова. Мне нужно будет официально поздравить его с вступлением в новую должность. Черканете пару строк?
– Конечно, – кивнула я. – Есть какие-нибудь особые пожелания?
Тимур начал объяснять мне свои соображения, и в этот момент в голове у меня как будто что-то щелкнуло. Голос его стал звучать все глуше, монотоннее. А перед глазами замелькали недавние воспоминания. Все эти разрозненные кусочки, картинки, обрывки вдруг сложились воедино, как детали замысловатого пазла. Странные сбои в шпионской программе, которые я принимала за конфликт с антивирусом. Айтишник Володя, поспешно уходящий по слабо освещенному коридору в уже опустевшем здании. Тот же самый Володя, несколько дней назад обмолвившийся о новом назначении в правительстве, о котором к этому моменту еще не было официально объявлено…
Откуда он мог об этом знать? Разумеется, Тимур не стал бы делиться с рядовым сотрудником такими сведениями. Узнать об этом Володя мог только в том случае, если, как и я, имел доступ к переписке Тимура. Мог ли он иметь к ней доступ? Технически – разумеется, он ведь отвечал за информационную безопасность офиса. Но обладал ли он полномочиями, позволяющими ее просматривать? Конечно же, нет. Можно, наверное, было бы списать все на человеческий фактор, обыкновенное любопытство, заставившее вечно скучающего без дела айтишника сунуть нос не в свое дело. Я слишком долго работала в разведке, чтобы недооценивать силу и последствия человеческой глупости. Однако в данном случае такое любопытство грозило дотошному сисадмину не выговором, не увольнением, а вполне серьезным тюремным сроком, и мне казалось очень сомнительным, чтобы кто-то способен был так подставляться без определенной цели.
К тому же были ведь и другие факты. То, как вела себя моя программа, например. Разработанная в секретных компьютерных лабораториях ФСБ, она, конечно, неподвластна была обыкновенному гражданскому специалисту. Но вот вступить в конфликт с установленной им же самим программой попроще, конечно, могла.
И, наконец, оставался вопрос, почему в тот вечер Володя так поздно был в офисе. Ведь я сама тогда явилась туда с определенными целями.
Итак, что же из всего этого следовало? То, что Володя сам мог быть причастен к покушению на главу региона, я отмела сразу. Это была слишком мелкая сошка, никаких личных счетов с Асланбековым у него быть не могло, а на сумасшедшего фанатика айтишник никак не походил. Но вот если определенная группировка, заинтересованная в смерти главы, заплатила ему, чтобы отвести от себя подозрения и оставить следы, свидетельствующие о причастности к этому делу Тимура, все сходилось. Разумеется, опытному специалисту ничего не стоило поставить в компьютер Тимура вирусную программу, считывающую пароли, узнать реквизиты его банковских карт, а затем в удобное время сделать перевод с его компьютера и его карты – не основной, конечно, но вполне недвусмысленно связанной с его фамилией – нужному человеку. И все, дело сделано. Подозрение неминуемо падало на Тимура.
В висках у меня застучало, а к щекам прилила кровь. Всю сонную одурь с меня как рукой сняло. Я была словно гончая, почуявшая след зверя, на которого так давно охотилась. Мне не терпелось броситься в погоню, нагнать его, вгрызться в холку. Меня переполняло нетерпение и какая-то отчаянная сумасшедшая радость от того, что теперь уже ясно было – это не Тимур! Он невиновен. Ему ничего не угрожает. И отведу от него беду я, снова я.
– Что с тобой? – донесся до меня наконец голос Тимура. – Ты меня слушаешь?
– Да-да, Тимур Ахметович, извините, – закивала я.
Конечно же, мне нельзя было себя выдать, нельзя было рассказать Тимуру о своем открытии, об этом озарении, внезапно посетившем меня после нескольких месяцев работы, столь же напряженной, сколь и бесплодной. Теперь мне оставалось только действовать – и скорее, пока генерал Голубев там, в Москве, в нетерпении не отдал приказ.
Именно это я и сделала – в тот же вечер я связалась с Москвой и сообщила о своих соображениях. Сердце мое глухо колотилось, когда я ждала ответа от Голубева. Ведь он мог успеть отдать приказ, не дожидаясь моего вердикта. Я отрапортовала о полученных мною данных и замерла в ожидании.
– Вот, значит, как, – раздумчиво проговорил Голубев. – Ты уверена?
– Абсолютно, – подтвердила я.
– Ну что ж… – прогудел Голубев. – Раз так, будем брать этого субчика. А фигурант наш пусть пока живет спокойно. И за тебя, дотошную нашу, Аллаху своему молится.
И я зажмурилась, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, державшее меня в тисках все эти месяцы. Тимуру ничего больше не угрожало…
А дальше… Дальше все произошло, как и положено было, стремительно и незаметно. Айтишник Володя просто исчез. В пятницу вечером вышел из офиса, направляясь на загородную дачу к друзьям. Но на застолье не появился. Словно бы просто испарился по дороге. Как не было.
Куда он пропал, не знал даже сам Тимур. В офисе поизумлялись немного, построили предположения. Кто-то вспомнил о том, что у Володи была симпатия в соседней республике, и предположил, что он уехал к ней. Кто-то сказал, что он, возможно, пустился в загул. Никому и в голову не могло прийти, что к этому времени Володя находился уже на Лубянке.
Вскоре в управлении появился новый айтишник – мрачноватый сутулый парень с дурным запахом изо рта. И постепенно о Володе забыли. Я же… Я иногда поглядывала во время работы на Тимура, и меня словно волной захлестывало облегчение от того, что он оказался невиновен. Что я опять успела вовремя во всем разобраться.
А через две недели после того, как все было кончено, со мной связались из Москвы. И я вздрогнула, услышав среди помех связи свой многолетний позывной.
– Лейла!
Слово это на арабском означало «ночь». Сейчас уже и трудно было вспомнить, кто и когда выбрал мне его в качестве позывного. Однако все эти годы это слово было для меня сигналом, знаком того, что нужно сосредоточиться и мгновенно переключиться в рабочий режим, где бы я ни находилась.
– Слушаю, – отозвалась я.
– Ты там, друг мой, сворачивайся, миссию свою ты выполнила, – продолжил генерал Голубев, переходя на свой обычный неофициальный тон. – А у меня для тебя есть новое задание.
– Какое? – спросила я. Голос внезапно осип, и из горла вырвался лишь какой-то сдавленный писк. Я кашлянула и повторила громче: – Какое?
– В Турции намечается заварушка… – туманно отозвался Сергей Петрович. – Детали при личной встрече. Через три дня жду тебя в Москве, друг мой. Сошлись на семейные обстоятельства, увольняйся и прилетай.
– Но как же… – начала я.
В голове у меня вихрем взметнулись мысли о незавершенных делах, недописанных заметках и комментариях, о том, как Тимур, улыбаясь, говорил, что хочет организовать в офисе корпоративный праздник по случаю прихода весны. Конечно, ясно было, что для ведомства, в котором я служила, все это не могло являться отговорками. Наверное, я просто цеплялась за эти недоработанные, незавершенные дела, чтобы найти хоть какой-то предлог задержаться в Сунжегорске. Задержаться рядом с Тимуром.
Чтобы не думать о том, что мне придется попрощаться с ним и не слушать больше его рассуждений обо всем на свете – службе, войне, мире, жизни, проникаясь его мыслями и составляя из них связные тексты. Не будет мозговых штурмов и забавных эпизодов, возникающих в любой работе. Никогда больше я не увижу, как он в гневе гремит на кого-то по телефону, а потом срывается с места так, словно в данный момент в мире ничего нет важнее. И как улыбается, видя дочек, и лицо его мгновенно меняется, смягчается, а глаза наполняются теплом. Никогда больше он в минуту растерянности не попросит меня, скупо и сдержанно, посидеть с ним рядом, словно испуганный ребенок. А я… Я не смогу больше тешить себя мечтами о мирной спокойной жизни рядом с ним. Мечтами заведомо несбыточными, но от того, возможно, только более сладкими.
– Сергей Петрович, разрешите обратиться с просьбой? – сказала я в трубку. – Дайте мне две недели на завершение здешних дел. У меня остались еще незакрытые рабочие вопросы. К тому же Сайдаеву может показаться странным, что я вот так сорвалась посреди рабочего процесса. Он может что-то заподозрить…
– Ну-ну, друг мой, ты слишком много думаешь, – мягко рассмеялся Голубев. – Сошлись на семейные обстоятельства, болезнь, беременность – не мне тебя учить. А Сайдаеву в три дня пришлют нового сотрудника, не волнуйся. Незаменимых у нас, как говорится, нет.
Вот так все и закончилось.
Через два дня мы с Тимуром прощались в его кабинете. В здании по случаю весны затеяли ремонт, и слышно было, как в коридоре грохочут инструментами и весело переговариваются рабочие. В приоткрытую форточку врывался свежий весенний ветер. Ветер, пахнущий тающими ледниками, бегущими вниз по горным ущельям быстрыми ручьями, пробивающейся зеленью. Ветер, обещающий что-то новое, захватывающее, неизведанное, легкомысленный и, конечно, как всегда, обманывающий.
– Ну что ж, Ира, до свидания, – сказал Тимур, поднимаясь из-за стола мне навстречу. – Жаль с тобой расставаться, мы отлично сработались.
Конечно же, к этому времени я успела придумать убедительную легенду, объясняющую, почему мне так срочно приходится уезжать. И все же, несмотря на это, я как-то смутно надеялась, что Тимур возмутится, откажется подписывать мое заявление об увольнении, потребует, чтобы я отработала полагающиеся по закону две недели. Но тот лишь посетовал на то, что обстоятельства заставляют меня уехать так срочно, и подписал бумаги.
– Мне тоже очень жаль, – искренне сказала я.
– А то осталась бы, – сказал он и улыбнулся этой своей редкой улыбкой, от которой его суровые мужественные черты преображались, так что вдруг на какое-то едва уловимое глазом мгновение из-под маски невозмутимого воина показывалось лицо веселого, лукавого и отчаянного мальчишки. – Писала бы и дальше для меня речи. Никто, кроме тебя, так хорошо не чувствует мой слог.
И ровно в эту секунду солнце вынырнуло из-за затянувших небо клочковатых туч и ударило прямо в окно. Осветило весь кабинет, заиграло разноцветными бликами на хрустальном графине, запуталось у Тимура в волосах, и он невольно зажмурился, загородился от него ладонью.
А я смотрела на этого мужчину, с которым когда-то так странно свела нас судьба, ради которого я дважды за всю жизнь нарушила должностные инструкции. Мужчину, который, по сути, ничего не знал обо мне – и в то же время знал самое главное, я как-то подспудно это чувствовала. Мужчину, который понятия не имел, что я дважды спасла его – первый раз от неминуемой смерти, второй – от несправедливого осуждения. Я смотрела на него и понимала, что отдала бы все на свете – всю свою трудную, бесприютную, неприкаянную жизнь, все свои боевые заслуги, карьеру, чувство долга, в конце концов, чтобы просто быть рядом с ним. Жить спокойной мирной жизнью, которая была для меня под запретом.
Но это было невозможно. И не только потому, что меня призывала служба. Но и потому, что Тимур – за месяцы, проведенные рядом с ним, я отлично это поняла – больше всего на свете был предан своей работе. Именно она была для него настоящей страстью. Как и власть, сосредоточенная в его руках, как и сила, дающая ему возможность работать на благо этого дела.
Я отдавала себе отчет в том, что, даже останься я здесь, наши отношения с Тимуром никогда не выйдут за границу рабочих и, возможно, сдержанно-приятельских. Даже если и была между нами какая-то искра – а она была, я отчетливо ощутила это в тот вечер, в его кабинете, – Тимур никогда в жизни не дал бы ей разгореться. Но я была бы согласна и на это. Быть рядом – просто в качестве рядового сотрудника, одного из винтиков огромной машины, движимой за счет его воли, силы и мощи. Однако даже и этого всегда не слишком щедрая ко мне судьба не могла мне дать.
– Не могу, – покачала головой я. – Но кто знает, может быть, однажды мне удастся вернуться…
Тимур пристально посмотрел на меня и вдруг кивнул:
– Возвращайся! Мы будем тебя ждать.
Черт его знает, возможно, это была просто форма вежливости, доброжелательное прощание… Но я почему-то внутренне приняла это за обещание.
– До свидания, – с трудом выговорила я.
– До свидания, – попрощался Тимур и проводил меня до двери кабинета.
Мы взялись за ручку двери одновременно, и на мгновение я прикоснулась к его теплым, сильным, мозолистым пальцам. А затем дверь скрипнула, отворяясь, я в последний раз взглянула на Тимура через плечо и вышла в приемную, где, как всегда, сидела верная Марианна Адамовна. А когда обернулась, Тимур уже мягко притворил за мной дверь.
Через два часа я вылетела в Москву. А еще через неделю – в Стамбул, откуда отправилась прямиком на границу с Сирией, в охваченный боевыми действиями район. У меня было новое задание, а сунжегорская операция была принята, подписана и сдана в архив.
* * *
Я слышу, как где-то на дне сумки приходит сообщение на мобильный, и словно просыпаюсь от долгого сна. Воспоминания, так ярко стоявшие перед глазами еще пару секунд назад, постепенно тускнеют. И вот я снова оказываюсь в комфортабельном автобусе, под головой у меня мягкая спинка кресла, на коленях лежит моя сумка. За окном понемногу начинает светлеть. Круглая белесая луна уже укатилась куда-то, и небо, еще недавно кромешно-черное, слегка выцвело, посерело, подернулось вдоль горизонта багровой полосой.
Я запускаю руку в сумку, вытаскиваю мобильник и несколько секунд смотрю на экран, где высвечивается имя отправителя эсэмэс. Тимур.
Там, в Сунжегорске, тоже уже наступило утро. Он, наверное, только что проснулся. А может, не ложился всю ночь, работал? Сидел на срочном ночном совещании? Или, быть может, снова что-то пошло не так, снова что-то напомнило ему о том летнем дне в таджикском горном кишлаке, и он, как в тот раз, засел один у себя в кабинете с бутылкой виски? Интересно, кто теперь вызывает ему водителя?
Я смотрю на экран телефона и понимаю, что мне страшно открывать это сообщение. Мне, никогда ничего не боявшейся, принимавшей участие во множестве боевых операций, привыкшей работать на охваченных войной территориях, где при звуке разрывающихся бомб иногда даже ленишься спускаться в убежище, мне страшно прочитать эсэмэс от человека, с которым несколько лет назад меня связывало всего лишь задание.
Все дело в том, что… Мне недавно исполнилось тридцать семь, а значит, я получила право подать в отставку, выйти на пенсию, попытаться вспомнить, не забыла ли я, каково это – жить нормальной жизнью. И где-то у меня внутри вдруг забрезжила сумасшедшая идея. Я вспомнила, как Тимур, прощаясь, сказал мне: «Возвращайся. Мы будем тебя ждать».
И подумала: «А что, если…» Что, если мне действительно подать в отставку и вернуться туда, в Сунжегорск? Вернуться на прежнюю свою работу – только теперь уже она станет для меня не просто прикрытием, а основным занятием. Я снова буду рядом, снова буду разговаривать с ним, писать для него речи, редактировать его тезисы для очередной публикации. Буду видеть его по утрам, когда он, как всегда собранный, невозмутимый, властный, проходит по коридору в свой кабинет, на ходу кивая подчиненным. Буду заглядывать к нему, чтобы передать на утверждение очередной текст, и видеть, как он сосредоточенно хмурится, склонившись над сводками, как спорит с кем-то по телефону и под высокими скулами его играют желваки. И, может быть, когда-нибудь, в минуту слабости, я снова смогу протянуть ему руку помощи. Вот только на этот раз мне не нужно будет мучиться двойственностью моего положения. Я не стану ничего вынюхивать, влезать в личную переписку, прослушивать звонки. Я просто буду честно выполнять свою работу, буду рядом с ним. Разумеется, не надеясь ни на что большее, чем хорошие приятельские отношения.
И все же, это ведь не так мало, если задуматься. Особенно для такого человека, как я, у которого много лет все личные связи ограничивались рабочими контактами. У человека, который почти двадцать лет жил одной только войной, сводками, цифрами, анализом данных военной разведки. Ведь у меня впервые со времен юности появится дом – не временное казенное прибежище, из которого меня в любой момент могут сорвать приказом, а настоящий дом, мой собственный. У меня появится возможность завести друзей, не боясь, что завтра мне придется с ними прощаться и улетать на другой конец земли. И у меня будет Тимур – человек, которого я, как ни странно себе в этом признаваться, полюбила однажды и, видимо, на всю жизнь.
Влекомая этими мечтами, я связалась с Москвой, с генералом Голубевым, и сообщила ему, что хочу подать в отставку. Объяснила, что после той ливийской контузии у меня все сильнее ухудшается зрение, что вскоре я уже не смогу работать с той же эффективностью. Тот, конечно же, пришел в ярость – гремел, рычал, говорил, что я помешалась, кричал, что и слышать не хочет о такой чуши. Но я была непреклонна, и в конце концов он просто вызвал меня в Москву для выяснения отношений на месте. Голубев подписал мою увольнительную, и вот теперь я направлялась в Москву, чтобы убедить старика отпустить меня лично.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?