Текст книги "Мои южные ночи (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moi-yuzhnye-nochi-sbornik-157537.jpg)
Автор книги: Ольга Покровская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Войдя в театр, я сразу же заглянула в зал, где и должна была по предварительной договоренности происходить читка моей пьесы, однако в помещении никого не оказалось. Прожекторы над сценой были погашены, лишь сиротливо подмигивал красноватым светом один, который, видимо, забыли выключить. Ряды кресел зрительного зала одиноко чернели в полумраке, ощетинившись пустыми спинками. Ошеломленно оглядевшись по сторонам, я прикрыла дверь зала и отправилась к кабинетам администрации разбираться в таком вопиющем безобразии. «Что это за безалаберность? – готовилась рявкнуть я. – Где актеры? Кто-то проспал? Кто-то опоздал? Почему дирекция не следит за своими сотрудниками?» Однако открыть рот я не успела, потому что, заглянув в кабинет директора, сразу увидела режиссера Зелимхана Исаева по прозвищу Акула.
Акула, с которым мы за десять дней, проведенных мной в Сунжегорске, успели сдружиться, был колоритнейшим человеком. Бывший штангист исполинского роста, он после ухода из спорта не уследил за весом, раздался и теперь представлял собой настоящую громадину. Этот человек-гора весом под сто шестьдесят килограммов, обладал крайне незлобивым и отчасти даже застенчивым характером. Он словно постоянно испытывал неловкость за свои гигантские габариты, а потому вечно сутулился, зажимался и всеми силами старался занимать как можно меньше места. Что, конечно, для такого колосса выглядело комично.
Вот и сейчас Зелимхан, одной левой способный превратить директора театра, Бекхана Мурзыкаева, родного брата театрального завлита, в мокрое место, смущенно топтался возле начальственного стола и жалобно подвывал:
– Но как же так? Ведь пьеса Анастасии Михайловны уже заявлена в репертуаре на осень…
– Как заявили, так и снимем, – вальяжно отвечал ему директор, ростом едва достававший Акуле до подмышки и казавшийся в этом противостоянии той самой Моськой, что ради поддержания собственной значительности заливисто лает на слона.
Меня оба участника драмы пока не замечали, а потому я поспешила заявить о своем присутствии – громко хлопнула дверью кабинета, закрыв ее за собой, и безмятежно спросила:
– Друзья мои, а что, собственно, здесь происходит?
Акула стремительно, насколько это вообще возможно для человека его комплекции, обернулся ко мне, плечом сшибив с висевшей на стене полки какие-то папки. Те, взмахнув обложками, как крыльями, полетели на пол, рассыпая вокруг себя листки, заполненные отпечатанным на компьютере убористым текстом. Мурзыкаев расстроенно поцокал языком, оглядев нанесенный кабинету урон, и начал:
– Видите ли, Анастасия Михайловна…
– Твою пьесу с репертуара снимают! – опередив его, бухнул Акула.
В груди у меня захолонуло. Такого поворота я никак не ожидала. Уж не после того, как завлит обхаживал меня на московской литературной тусовке и выбивал у начальства дополнительные деньги – лишь бы я согласилась почтить их заштатный театрик своим присутствием. Сам он, кстати, своим присутствием эту встречу не удостоил. Видимо, прятался где-то, не желая со мной объясняться.
– Почему? – вырвалось у меня.
И Акула тут же загрохотал:
– Безобразие! Беззаконие! В последний момент все менять, отказывать автору, подставлять режиссера… Я этого так не оставлю, я вам тут не какой-то мальчишка! – Он затряс под носом у директора своим громадным, поросшим темными волосками кулаком.
Тот, поморщившись, предпочел все же отодвинуться на безопасное расстояние, несмотря на то что о безобидности великана Акулы знали практически все.
– А что ты думаешь, мне самому это очень приятно? – задребезжал он. – У меня тоже – о! – Он стукнул кулаком по лежавшей на столе стопке документов. – График уже составлен, билеты заказаны, реклама… А что я могу сделать, если сигнал поступил… оттуда! – Он ткнул пальцем вверх и даже как-то пригнулся, будто боялся, что те самые высшие силы, на которых он намекал, сейчас его услышат и еще, чего доброго, обрушат свой гнев на его плешивую голову.
– И что же это за сигнал? – нахмурилась я.
Честно сказать, я даже представить себе была не в состоянии, чем могла кому-то не понравиться моя пьеса. По моим понятиям все в ней было удобоваримо до тошноты. Этакая простая и трогательная история про кавказских Ромео и Джульетту, вынужденных бороться за свою любовь из-за непонимания их семей. Только финал в отличие от Шекспира я, разумеется, сделала позитивным – именно потому, что директор театра сразу сказал, что трагедии впечатлительному населению края не нужны.
– Появились кое-какие сомнения по поводу вашего морального облика, – не спуская с меня бесцветных глазок, начал объяснять директор. – Слухи, знаете, поползли нехорошие…
– Что? – ахнула я.
– Да вот и последний ваш роман, «Алая нить», – продолжал Мурзыкаев. – У вас ведь там главная героиня – содержанка и мошенница?
– И-и-и? – подхватила я.
Пока я что-то никак не могла понять, какое отношение героиня моего романа имеет к пьесе.
– И наверху было решено, что человек таких сомнительных нравственных качеств не может выпускать на сцене нашего государственного театра пьесы, рекомендованные для юношества.
Все это показалось мне какой-то галиматьей. Я помотала тщательно причесанной Хавой головой и заговорила, стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и рассудительно:
– Но позвольте, господин Мурзыкаев, вы же понимаете, что если героиня моего романа и является содержанкой и мошенницей, то ко мне это никакого отношения не имеет. Это совершенно не значит, что я писала ее с себя. Так же, как и других героев романа: офицера, деревенскую бабушку и так далее. Я же и близко ни одним из них не являюсь. Это всего лишь персонажи. При чем тут мои моральные качества?
Последний пункт, надо сказать, вообще выбил меня из колеи. Разумеется, я не была святой, но и великосветской кокеткой меня никак нельзя было назвать. И я искренне не понимала, что за сплетни обо мне могли вызвать такое негодование у сунжегорской верхушки.
– Да что за чепуха! – взревел в унисон со мной Акула, конечно же, точно так же, как и я, не заинтересованный в том, чтобы остаться без уже намеченного на ближайшее время дела. – Какая разница, что про нее болтают и что она там раньше написала? Вы же читали пьесу, там все прекрасно и совершенно невинно!
Повозмущавшись так еще некоторое время и не добившись от директора ничего – ни признания нашей правоты, ни даже точного имени того, кто зарубил проект, – мы с Акулой наконец, выбившись из сил, вышли из здания и грустно уселись на скамейке у отливавшего на солнце медными боками памятника.
– Ему кто-то проплатил, – мрачно пробормотал Акула. – Какой-нибудь воротила сынка своего – бумагомараку решил продвинуть.
– Не, тут бери выше, Акула, – покачала головой я. – Тут, похоже, я кому-то стала неугодна.
Именно такое у меня сложилось ощущение от разговора с директором, категорически отказывавшимся от любых поступавших от нас с Акулой компромиссных предложений. Видимо, ему во что бы то ни стало нужно было убрать меня – даже под угрозой так и не открыть осенний театральный сезон.
– Ненавижу это прозвище, – дернул исполинскими плечами Акула, а затем, обернувшись ко мне, по-детски доверчиво спросил: – А кто?
Будто бы и впрямь ожидал, что я сейчас, как какой-нибудь волшебник в голубом вертолете, возьму и назову ему отгадку.
– А вот это, – заверила его я, – это я скоро выясню!
На самом деле уверенности в том, что мне удастся раскрыть моего тайного недоброжелателя, у меня не было. Но громадный друг мой Акула смотрел на меня такими чистыми, наивными и исполненными веры в добро глазами, что я никак не могла его разочаровать. А потому, распрощавшись с уныло повесившим нос Зелимханом, я позвонила человеку «из верхов», с которым успела за время моего пребывания в республике познакомиться. Это был местный министр печати Джамик Булатович Омаров, человек, вроде бы симпатизировавший мне, к тому же определенно обладавший информацией о том, что за интриги разворачиваются в самых высших сферах республики.
Познакомилась я с ним несколько дней назад на Дне сунжегорской поэзии, на который была приглашена в качестве московского гостя. Празднество проходило на площади, в центре города. На грубо сколоченных трибунах, наскоро затянутых алым шелком, разорялся духовой оркестр. Местные поэты – и сочувствовавшие – по очереди поднимались на сцену и зачитывали в микрофон свои нетленки: кто драматически закатывая глаза, кто раскатисто рявкая на столпившихся у трибун сограждан поэтическими строчками. Дирижировала всем этим действом уже знакомая мне активистка Кейт Курочкина – тридцатилетняя сухощавая дылда в прыгающих на носу очках и с обведенным алой помадой ртом. Кейт, смахивавшая на стрекозу в своем блестящем изумрудно-зеленом одеянии, по-пионерски восторженно объявляла в микрофон следующего участника мероприятия, оркестр взрывался бравурным маршем, а зрители, состоявшие в основном из согнанных сюда начальственным приказом тружеников Миннацразвития и скучающих мамаш с малолетними детьми, выдавали жиденькие аплодисменты.
В определенный момент Кейт, подрагивая голосом от благоговения, объявила:
– А теперь давайте пригласим на сцену солнце нашей сунжегорской поэзии. Человека, пред талантом и самоотверженностью которого мы все должны склониться. Министра печати Джамика Булатовича Омарова, прошу!
И на сцену тут же принялся карабкаться потешный Колобок, облаченный в пожеванный черный костюм. В руках у Колобка было несколько составленных друг на друга огромных коробок, начисто перекрывавших ему обзор. В тот момент, когда этот бедолага проходил мимо оркестра, музыканты, видимо решив приветствовать такую звезду особо, заиграли еще громче. Особенно расстарался тромбонист, вскочивший с места и выдавший звонкую руладу. Джамик Булатович вздрогнул и выронил коробки, из которых тут же посыпались, блестя новенькими переплетами, одинаковые книжки.
– Джамик Булатович! – вскрикнула Кейт, бросаясь к нему на помощь.
– Ничего-ничего, – вальяжно ответствовал тот, подбирая рассыпанные фолианты.
На обложке мне удалось разглядеть изображение Зевса-Громовержца, чертами лица подозрительно напоминающего самого министра печати. А внизу шло начертанное размашистыми красными буквами название: «Я – Джамбулат Омаров».
– Это я свою новую книгу стихов захватил. Только что издана. Хочу преподнести гостям – с автографами, конечно.
Кейт едва не разрыдалась над такой щедростью и скорее потащила Колобка к микрофону. Там же Джамик Булатович, объявив, что только вчера его по случаю надвигающегося праздника озарило вдохновение, прочел свои новые стихи:
Шум потока, выси гор,
Дождь и мгла, и вихрей спор,
На угон коней табунных,
На овец золоторунных,
Где витают вепрь и волк,
Наш залег отважный полк.
Я едва не до крови прикусила губу, чтобы не расхохотаться, обещая себе, что завтра непременно расскажу Хаве, как отличился на празднике министр печати, во всеуслышание присвоивший себе стихи Грибоедова. Сейчас же проявлю стойкость и ничем не выдам своего веселья.
После завершения официальной части я, разумеется, подошла к Колобку, дабы получить из его чутких рук новое творение «бриллианта в короне сунжегорских поэтов», как именовала его все та же захлебывающаяся восторгом Кейт, вместе с автографом, разумеется. Там и состоялось наше судьбоносное знакомство, во время которого Джамик Булатович заверял меня, как он счастлив, что такой талантливый человек, как я, прибыл в их края, чтобы внести свой вклад в развитие культуры, и строго наказывал обращаться к нему, если вдруг у меня возникнут какие-то сложности.
И вот сегодня, решив, что на меня обрушились те самые сложности, с которыми обещал вмиг разобраться доблестный Джамик Булатович, я и набрала номер его приемной.
Секретарь министра, имевший представление о том, кто я такая, соединил меня с ним сразу же. И буквально через пару секунд я уже слышала в трубке голос самого Колобка – восторженный, даже повизгивающий от наплыва чувств.
– Наконец-то вы позвонили! – огорошил меня Джамик Булатович. – Я ждал, ждал, когда же вы снизойдете до меня, о прекраснейшая, о талантливейшая!
Слегка опешив от такого приема, я, пробившись через эти восторженные возгласы, договорилась встретиться с Джамиком Булатовичем в том самом ресторане на 32-м этаже, где впервые после многолетнего перерыва я увидела Тамерлана.
Однако перед встречей с министром меня ждало еще одно потрясение. Не успела я влететь в свою комнату в отеле, чтобы переодеться в более соответствующий намечающейся встрече наряд, как в сумке у меня зазвонил мобильный. И, вытащив его на бегу, я увидела высветившийся на экране номер Елены, того самого менеджера по спецпроектам, которая, так обрадовавшись моему отъезду в Сунжегорск, поручила мне работу над биографией мэра Ахмедова.
– Алло, – бросила я в трубку, прижав ее плечом к щеке. Руками же продолжала перебирать в шкафу вешалки с платьями и костюмами.
– Здравствуйте, Настенька, – проворковала Елена, и по тому, каким проникновенным тоном она со мной поздоровалась, я сразу поняла, что что-то случилось.
– Здравствуйте, – отозвалась я. – Какие новости?
И, отойдя от шкафа, опустилась на край кровати, готовясь выслушать то, что Елена хотела мне сообщить.
– Честно говоря, не очень хорошие, – печально поделилась со мной Елена. – Анастасия, мне очень нелегко вам это сообщать, но… В издательстве было принято решение отстранить вас от проекта автобиографии Тамерлана Ахмедова.
– Что? – не веря своим ушам, произнесла я. – Но почему?
Казалось, еще только вчера она уламывала меня на этот не особенно мне интересный проект, напирая на то, что книга должна быть написана быстро и качественно, а значит, автором должен быть профессионал. Но в то же время лишних средств для оплаты длительной командировки в кавказский край не выделено. А тут все так отлично сошлось – я, именно тот человек, который им нужен, автор с острым, дерзким и проникновенным слогом, сама еду по месту жительства будущего героя биографии, а значит, у издательства есть уникальная возможность получить отлично написанную книгу и при этом сэкономить. А уж они в долгу не останутся и прочая, и прочая. Теперь же вдруг мне таким вот участливым тоном сообщали, что меня отстраняют от проекта? Да в чем дело-то, в конце концов? Что за гребаный день? Они все сговорились, что ли?
– Видите ли, Настенька… – все так же печально, но в то же время и с неким оттенком вызова начала Елена. – Вы ведь должны были понимать, что дело это – о вашем участии в написании автобиографии такого влиятельного человека – очень деликатное.
– Поверьте, я отлично это понимаю, – заверила ее я.
– Однако же, видимо, вы были недостаточно осторожны, поползли неприятные слухи. Что якобы мэр города Сунжегорска не способен сам взяться за перо, что биографию его будет писать некая известная своей распущенностью и подмоченной репутацией московская авторша полуприличных романов.
– Что? – ахнула я.
Степенью абсурда эта беседа начинала мне напоминать разговор с директором сунжегорского театра.
– Елена, вы же все мои романы читали, и не один раз. С какой стати вы сейчас ведете себя так, будто я кропаю какое-то полупорнографическое чтиво. И что значит – поползли слухи? – Уже во второй раз за сегодняшний день меня сбивали с толку этим загадочным выражением. – Разумеется, здесь многие знают, что я работаю с Тамерланом как редактор…
– Ну видите как, Анастасия Михайловна, – трагически вздохнула менеджер. – Последнего вашего романа я, признаться, не читала, а те, что были раньше… Ах, наверное, мы что-то недодумали, все-таки тут требовался другой человек, другой автор. Абсолютно… незапятнанный, так сказать. Вы же понимаете, проект такого политического значения должен быть безупречен, и если вокруг него возникает нехорошая возня… Лично мне очень жаль, что так вышло. Но что я могу, такие вопросы не я решаю…
Положив трубку, я обессиленно уставилась в увешанную акварельными пейзажами, изображающими различные сунжегорские красоты, стену гостиничного номера. Происходило нечто странное. Вернее сказать, чисто по-человечески понятное, конечно, но с точки зрения логики необъяснимое. Даже мне, никогда не мнившей себя Шерлоком Холмсом, становилось очевидно, что кто-то развернул против меня войну. Не могло быть такого, чтобы и в театр, и в московское издательство одновременно капнули о моем якобы никуда не годном моральном облике по чистой случайности. Выходило, что мое присутствие в Сунжегорске так намозолило кому-то глаза, что от меня попросту решили избавиться. Но кем же мог быть этот тайный и могущественный недоброжелатель?
Я перебрала в голове все свои местные знакомства. Но, как бы придирчиво я ни препарировала их, все равно выходило, что обидеть или оскорбить кого-то я не могла. У меня здесь не должно было быть врагов, я со всеми была предельно вежлива и приветлива, просто на всякий случай имея в виду, что со своими московскими ухватками не совсем вписываюсь в пряный и цветистый здешний колорит. Был, конечно, само собой напрашивающийся вариант, но рассматривать его всерьез мне совсем не хотелось. Вариант этот заключался в том, что избавиться от меня решил сам Тамерлан.
Сначала сам утвердил мою кандидатуру на проект, а потом решил безжалостно убрать… Но почему?
Перед моими глазами внезапно снова вспыхнуло яркое средиземноморское солнце. Ряды белых шезлонгов вдоль берега, яркие пляжные полотенца у воды. Гомон, смех, плеск, стук мяча на площадке для пляжного волейбола. И внезапный выкрик:
– Человек тонет!
Я не успела даже оглядеться по сторонам, как Тимофей, с которым мы сидели в пляжном баре, вскочил с места, сбросил футболку и стремглав полетел к воде. Секунда – и видно было лишь, как мелькают в бирюзовых волнах его загорелые руки.
В тот день довольно сильно штормило и большая часть отдыхающих не рисковала отплывать далеко от берега. Однако же нашелся какой-то подросток, движимый слабоумием и отвагой, который решил покорить стихию, а теперь захлебывался, не в силах заплыть за бурун.
Тимофей приближался к нему. В груди у меня что-то тревожно сжалось. Кажется, именно в эту секунду, видя, как он тянется к уже впавшему в панику, бесконтрольно молотящему по воде неловкими длинными руками мальчишке, я вдруг поняла, что люблю этого человека. Да, я знала его каких-то два дня, но за них он успел стать мне дороже всего на свете. Меня вдруг пронзило пониманием, что, если с ним что-то случится, я не переживу этого. Камнем уйду на дно, сама стану морской водой, но продолжать жить, зная, что его уже нет, вообще нет на свете, я не смогу.
Все закончилось довольно быстро. Тимофей осторожно подобрался к пацану. Пару раз все же получил по голове его бултыхающими руками, но умудрился поднырнуть сбоку, перехватить парня под мышкой. Справа и слева к нему уже спешили двое пляжных спасателей, как всегда прозевавших самый опасный момент.
Когда Тимофей вышел из воды, тяжело переводя дыхание, побагровевший от напряжения, я бросилась к нему и молча прижалась к его груди. Мне необходимо было в тот момент чувствовать его своим телом, ощущать, что он живой, теплый, что его отважное сильное сердце гулко колотится мне в грудь.
– Ну что ты? – спросил он, потрепав меня по волосам.
– Я так за тебя испугалась, – прошептала я.
– Перестань, глупая, – рассмеялся он. – Да что со мной могло случиться? Я отлично плаваю.
А я, мотая головой и сглатывая дурацкие, не вовремя накатившие слезы, силилась объяснить ему, какие чувства захлестнули меня в тот момент, когда его темная голова на секунду скрылась под накатившей волной.
– Я… я вдруг поняла, что не смогу без тебя, – отчаянно призналась я.
– Не надо, – вдруг очень серьезно произнес он. И, заглянув мне прямо в глаза, с граничившей с жестокостью искренностью добавил: – Мне нужно, чтобы ты без меня могла. Мне очень нужно знать, что ты сможешь.
Наверное, в тот момент я уже поняла, что наше с ним «вместе» будет очень недолгим, что расставание предопределено. Именно это он и пытался мне тогда объяснить. Я же в ту минуту осознала, что мне это не важно. Проведем ли мы вместе всю жизнь или только несколько дней – это ничего не меняет, это всего лишь часы и минуты, условные единицы измерения. А чувство, зародившееся во мне к этому мужчине, нельзя было измерить. Оно было изначальным, исконным, вечным.
И вот теперь мне нужно было поверить, что человек, который бесстрашно бросился на помощь незнакомому парнишке, испугался, что где-то всплывут разговоры о нашем романе? Так затрепетал перед возможностью сплетен, что решил выставить меня вон из своего города? Или, хуже того, понял, что не может смотреть мне в глаза? Нет, я отказывалась рассматривать такую версию. Пускай я не очень хорошо разбиралась в людях, пускай в этом странном краю вокруг меня начинала закручиваться какая-то извращенная канитель, но видеть виновником моих бед Тамерлана я не желала.
К черту! Нужно было идти на встречу с Омаровым. И надеяться, что там мне удастся что-нибудь раскопать. Я тряхнула головой и встала с гостиничной кровати.
– О, златокудрая нимфа! – приветствовал меня Джамик Булатович, как только я вошла в ресторан и приблизилась к столику, за которым он восседал во всей своей колобочной красе.
– Ммм… Что, простите? – опешила я.
– Я говорю, – зачастил Омаров, – как я счастлив, что такая умная, тонкая, красивая и талантливая женщина решила разделить со мной мой скромный обед, преломить хлеб…
– Оу, спасибо, конечно… – начала я.
Но закончить свою мысль не успела, потому что в эту самую минуту Джамик Булатович подскочил из-за стола, попутно снеся рукавом солонку. Та, грохнувшись на пол, разлетелась на куски. К образовавшейся у стола кучке рассыпанной соли тут же подлетел услужливый официант с метлой и совком. А раздухарившийся министр, не обращая никакого внимания на сотворенный им беспорядок, метнулся ко мне и попытался ухватить меня за запястье.
– Вы знаете, по кавказским обычаям мне нельзя до вас дотрагиваться. Но я не могу удержаться, ничего не могу с собой поделать. О божественная! Дайте прикоснуться к вам. Кто сказал, что это великий грех? Да отрежут лгуну его гнусный язык.
– Булгаков? – машинально спросила я, инстинктивно пряча руку за спину.
– Какой Булгаков? – отмахнулся Джамик Булатович, не теряя боевого задора и продолжая пытаться дотянуться до моей бог знает чем так приковавшей его внимание длани.
Официант, застыв в полуприседе с метлой в руке, с интересом наблюдал за тем странным танцем, что исполняли перед ним мы с Колобком. Я – пятясь и пряча руку, он – наступая, выпятив грудь, как бойцовый петух, и лавируя между столиками. Наконец я уперлась спиной в мраморную колонну, поняла, что деваться мне больше некуда, и вынуждена была уступить. Джамик Булатович все же вцепился в мое запястье и с победительным и даже несколько хищным видом смачно облобызал мою руку. А затем, удовлетворившись тем, что все необходимые приветственные действия были произведены, объявил:
– Прошу к столу.
Я опустилась на стул. Джамик Булатович расположился напротив и принялся плотоядно разглядывать меня, держа перед собой меню в кожаном переплете. Я быстро заказала что-то и хотела уже перейти к теме нашей встречи, к тому самому, что не давало мне покоя.
– Джамик Булатович, я вот почему хотела с вами поговорить. Дело в том, что…
– Ни слова больше! – взревел вдруг мой собеседник.
Я от неожиданности вздрогнула и закашлялась. А министр, грохнув по столу пухлым кулачонком, жарко заговорил:
– Я и сам понимаю, что это была чудовищная грубость. Моя вина перед вами так велика, что по заветам предков я должен был бы смыть ее своей кровью. Однако же вы должны мне поверить. В следующем месяце, когда на главной площади Сунжегорска будет проходить День национальной культуры…
В голове у меня путалось. Я вроде бы не пила сегодня ничего, кроме воды. Однако же ощущение было, словно я пьяна вдрызг и никак не могу уловить смысл того, что происходит в ускользающей от меня реальности.
– Джамик Булатович, о чем вы говорите? – наконец решилась уточнить я.
– Ах, не скромничайте! – рявкнул тот. – Я прекрасно понимаю, как грубо, как чудовищно и недопустимо с моей стороны было не предоставить вам слово на Дне сунжегорской поэзии. Вы почтили своим присутствием наш маленький праздник. Можно сказать, московским солнцем воссияли в нашем горном краю. А я проявил такое чудовищное неуважение…
– Ох. – От облегчения я едва не рассмеялась. Наконец-то мне удалось вникнуть в смысл его цветистых речей. – Да бросьте вы, Джамик Булатович, ерунда какая, честное слово. Я совершенно не рвалась на сцену. Я ведь и не поэт.
– Нет, вы поэт! – завращав глазами, убежденно грохнул Колобок. – Вы поэт – по духу! По восприятию мира. Я вижу это в вас. Чувствую… – с придыханием добавил он и снова попытался ухватить меня за руку.
Но на этот раз я, уже наученная опытом общения с велеречивым министром, ловко уклонилась от его загребущих лапок и сердечно отозвалась:
– Для меня огромным удовольствием было послушать вас. Этого мне вполне хватило.
– Ну что вы, в тот день я читал совсем не самые удачные свои стихи, – сверкнул глазом Колобок.
И только я было решила, что дежурный обмен любезностями закончен и можно перейти к занимавшей меня проблеме, как Джамик Булатович вдруг, извернувшись, нырнул куда-то под стол. Откровенно говоря, я перепугалась, решив, что, потерпев фиаско с рукой, этот знойный джигит решился попытать счастья с другой стороны и ухватить меня за колено. Ойкнув, я с шумом отодвинула стул и готова была уже вскочить, когда из-под скатерти показалось раскрасневшееся лицо министра.
– Вот! – победно заявил он мне и бухнул на стол толстую ученическую тетрадь – засаленную, раздувшуюся от вкладок, вклеек и торчащих во все стороны газетных вырезок. – Вот он, труд всей моей жизни. Роман «Под сенью кровавых плащаниц». Я сейчас вам прочту…
Скажу честно, в этот момент меня захлестнуло отчаяние. Судя по тому, как вдохновенно Колобок принялся листать труд своей жизни, он не только вознамерился прочесть мне избранные выдержки и самые сильные места, а продекламировать весь роман целиком. Я с надеждой покосилась в сторону кухни, откуда вылетали время от времени официанты с подносами. Очень хотелось увидеть валящие с той стороны клубы сизого дыма, возвещающие о том, что в ресторане случился спасительный пожар. Но, увы, в зале все было спокойно. За стеклянными – во всю стену – окнами ресторана тоже мирно клонился к закату ясный сунжегорский день. Спасения было ждать неоткуда.
– Джамик Булатович, в Сунжегорском театре сняли с репертуара мою пьесу. И я хотела узнать… – в отчаянии выпалила я.
Но мой собеседник, пропустив мои слова мимо ушей, наконец открыл нужную страницу и, ткнув куда-то в пространство розовым пальцем, заголосил:
– Смрадный вопль застыл над окропленными алой сукровицей равнинами…
Официант, как раз ставивший на стол блюдо с мясом, вздрогнул, покосился на чтеца и, негромко хмыкнув, продолжил заниматься сервировкой. Я же, осознав, что на помощь ко мне никто не придет и нужно брать дело в свои руки, выхватила из сумки как назло молчащий мобильник и крикнула, понадеявшись, что Колобок, впавший в почти религиозный экстаз, все же меня расслышит:
– Прошу прощения! Срочный звонок!
А затем, все так же прижимая к уху аппарат, другой же рукой подхватив сумочку, я рванула прочь из обеденного зала. В холле, отдышавшись, я подумала о том, что, конечно, по правилам приличия нужно было бы вернуться к столу, извиниться перед министром и наврать о том, что у меня случилось что-нибудь ужасное, а потому я никак не могу продолжить нашу с ним увлекательную беседу. Но от одной мысли о том, чтобы снова попасться на глаза этому сунжегорскому баснописцу, мне становилось дурно. Пожалуй, еще одной выдержки из романа «Под сенью кровавых плащаниц» я могла и не пережить.
В итоге, отловив одного из официантов, я сказала ему:
– Вот что, любезный. Ты уж, будь другом, передай Джамику Булатовичу, что мне пришлось срочно уйти. По семейным обстоятельствам.
Уже выскочив на улицу и поспешно сворачивая за угол, я услышала, как за моей спиной хлопнула дверь здания и Джамик Булатович заголосил мне вслед:
– Куда же вы? Я еще хотел прочесть вам из нового, – и загремел державинскими строчками:
Восстал всевышний бог, да судит
земных богов во сонме их…
Я же, не оглядываясь, рванула дальше.
Несколько часов после бегства из ресторана я просидела у себя в номере, глядя, как южное солнце постепенно клонится к горизонту. Больше всего мне хотелось позвонить по заветному номеру в приемную Тамерлана Руслановича, попробовать связаться с ним и спросить напрямую, не знает ли он, с чем были связаны обрушившиеся на меня неприятности. В конце концов, мне ведь нужно было понять: оставаться здесь или уезжать. Гостиничный номер мне оплачивал театр, и если пьеса была окончательно снята с постановки…
Но набрать эти цифры я не решалась, лишь снова и снова прокручивала в голове фрагменты таких далеких сейчас дней на островах.
Я вспомнила другой закат, когда солнце медленно гасло, опускаясь в потемневшие воды Средиземного моря, и небо заволакивало нежной сиреневой дымкой. С балкона в мой номер тянуло прохладным свежим ветром. Откуда-то доносились звуки вальса. И мы с Тимофеем, дурачась, кружились по комнате, выписывая какие-то смешные, нелепые па. А потом он вдруг остановился, прижал меня к себе и горячо прошептал в волосы:
– Вот бы так всегда… Здесь… С тобой…
В груди у меня защемило. Я с первой минуты нашей встречи отчего-то чувствовала безнадежность, недолговечность нашей истории. Знала, что эти дни – как морской бриз, просочатся сквозь пальцы и улетят, оставив на губах горчащее послевкусие. И все же, тряхнув головой, с каким-то судорожным весельем спросила:
– За чем же дело стало? Давай останемся. Вместе… Навсегда…
Он посуровел лицом: тяжелее обозначился подбородок, сошлись на переносице темные брови – и отозвался:
– Нельзя. Есть вещи, которые важнее этого, важнее нас.
– Это какие же? – недоверчиво хмыкнула я.
И он скупо бросил:
– Долг.
Вальс грянул громче, видимо, где-то внизу, на гостиничной террасе, разыгрался оркестр. И Тимофей, подхватив меня, принялся кружить еще быстрее. Будто убеждая не думать в эту минуту о неминуемом расставании, лишь лететь, парить, отдавшись порыву. Чтобы потом, когда все будет кончено, вечно вспоминать однажды посетившее тебя ощущение полета.
Я закрыла лицо руками и усилием воли заставила себя успокоиться. Не было никакого смысла сидеть в номере и предаваться ностальгическим воспоминаниям. Я обязана была узнать, кто развернул против меня такую масштабную войну. И сдаваться после первой же неудачи было нельзя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?