Читать книгу "Слепая зона"

Глава 12

Сцена, которая разворачивается дальше, достойна если не героической песни, то стройного четверостишия. Вот только слова в строчки не складываются, потому что я все еще не могу отойти от ошеломительного унижения.

Не успеваю я спуститься со стола, как хмурые коллеги подходят к двери и как будто загораживают меня широкими спинами. Смолин оказывается впереди, он сложил руки на груди и на полном серьезе ругается с Рыбаковым.

– Кладовки у нас в хозблоке, Платон, а здесь целая комната! Огромная! – рычит тот. – Когда я начинал работать, мы втроем в такой сидели. И Элине Станиславовне нравится, не так ли? – значительно повышает голос, обращаясь ко мне.

Интуиция подсказывает, что это прямая угроза: дескать, тебе еще два года здесь жить, девочка. Но едва я открываю рот, Смолин перебивает:

– Условия нечеловеческие, рассматривать мы их не будем. Перестаньте на нее давить.

– Не вы ли сами требовали привести кабинет в порядок?

– Требовал, потому что нам нужна собственная кухня.

– Кухня есть общая на первом этаже, плюс рядом хорошие столовые. Платон, я обещал позаботиться о московских коллегах, обустроить достойное рабочее место и предоставить необходимые условия. Тем более Элине Станиславовне нравится.

– Ей не нравится, – надавливает Платон интонациями. – И давайте вопросы об обустройстве рабочих мест моей команды впредь будут решаться через меня.

Тишина длится пару ударов сердца.

– Элина Станиславовна, вам нравится новое рабочее место или нет? – требует выбрать сторону Рыбаков. Немедленно.

Иначе будет плохо всем, в том числе, вероятно, Смолину.

Команда не двигается с места, продолжая меня заслонять. У Платона желваки на скулах очерчиваются. С одной стороны, не хочется его подводить, заступился же. С другой – надо как-то сгладить.

– Всегда любила темные, душные углы, – отзываюсь нейтрально. И, набравшись смелости, выхожу из каморки.

Рыбаков мысленно желает мне мучительной смерти. Это читается в глазах столь явно, что становится не по себе.

– Платон, зайдешь ко мне после планерки, – говорит он коротко. – Хорошего дня, коллеги.

– Хорошего дня! – отвечаем мы, провожая начальство.

Когда дверь хлопает, обмениваемся ободряющими взглядами.

Платон заходит в кладовку, скидывает кроссовки и забирается на стол, рывком открывает-таки форточку. Впервые за утро получается сделать большой глубокий вдох.

Следующий час парни двигают столы и спорят, кто где сядет. Оказывается, это очень важно. В какой-то момент сдаюсь и умоляю вернуть меня в кладовку, но вскоре проблема находит решение, и я усаживаюсь за свой новенький стол у окна.

Обозреваю кабинет – Платон сидит строго напротив, в максимально далекой от меня точке. Как обычно спиной к стене, чтобы всех видеть и ничего не пропускать.

Спустя минут десять он послушно отбывает на ковер к Рыбакову. Возвращается через полчаса грустный, но по-прежнему упрямо решительный. Ни словом, ни взглядом не шлет мне претензии. Это восхищает. Правда.

– Я все еще могу пересесть туда, – указываю пальцем на заветную дверь.

Смолин поднимает глаза, ядовито прищуривается, и я улыбаюсь. Машу пальцами, дескать, приветик.

Его губы шевелятся, и четко считывается:

– Не искушай.

Прыскаю и опускаю глаза к монитору.

Как только столица просыпается, я рассказываю Саше о наполненном событиями утре, на что он отправляет кучу восторгов и призывает не сдаваться. Проект общий, и поставщиков тоже будем выбирать сообща. Красноярск явно бесится, но ничего, все, что мы делаем, – во благо. Единственный вопрос, который до сих пор остается нерешенным, – это моя заработная плата.

Совершенно не хочется посвящать весь день только своим проблемам, но лучше не растягивать произошедшее на неделю. Поэтому, когда народ собирается на обед, я чуть задерживаюсь и, махнув Даринке не ждать, подхожу к столу босса.

За меня всегда заступался брат, и поначалу я принимала это как должное, а потом жаловаться перестала – уж слишком решительно Макс действовал. Профдеформация давила и год за годом меняла его. Мой брат политик и крайне сложный человек.

Когда появился Тимур, он тоже берег, что подкупало. Наверное, излишне. Позже мы с Кирой осознали, что Тим заступался только перед своей же родней, а я ощущала себя благодарной всегда. Вряд ли так и должно быть.

Больше никому подобного не позволяла. Сама взрослая девочка, и сама умею решать собственные проблемы. Никто, кроме Саши, не знает, что мой брат работает в Думе, да и с ним мы обсуждали Максима всего один раз, вскользь, когда проекту нужна была помощь.

И тем не менее утром я растерялась, а Смолин – поддержал. Надо поблагодарить. Я напрягаюсь изо всех сил и произношу:

– Спасибо, что заступились, но не стоило, правда. Я бы сама разобралась. Излишнее геройство нам ни к чему, в первую очередь нужно приступить к работе, пока нас не закрыли. И давайте, не откладывая в долгий ящик, поднимем вопрос с моим окладом. Там какая-то вопиющая ошибка.

Фух. Вышло немного резче и холоднее, чем планировалось. Приподнимаю брови в ожидании ответа.

Смолин открывает документ на ноутбуке, смотрит. Я готова к его растерянности и извинениям, но вместо этого он проговаривает с улыбкой:

– Да нет, все верно.

Сужаю глаза. Вот, значит, как?

Барабаню пальцами по его столу, Платон подмечает и самодовольно скалится. В кабинете нас только двое, и это немного действует на нервы.

– Вы вытащили меня из чулана, чтобы заморить голодом? Такой был план?

– Потратьте деньги с умом. Купите вместо кексов гречки и колбасы.

– Платон Игоревич, я даже не знаю, как реагировать на такие суммы. Это очередное оскорбление?

– Элина Станиславовна, что поделать, если вы самый бесполезный сотрудник в команде. – Он поднимается и теперь смотрит сверху вниз. – Вернее, пока от вас вреда в разы больше, чем пользы.

Обиделся из-за смет.

– Я не сделала ничего плохого. Вы обязаны советоваться с нами и утверждать расходы. Если что-то уже приобрели, а мы забраковали – это не моя вина. Это вы поспешили.

– А я разве утверждаю обратное?

Вообще-то я тебя утром защищала.

Смолин продолжает:

– Рыбаков ведет себя как придурок, но с учетом ваших рекомендаций мы снова не влезаем в бюджет. Совсем. И я скорее сокращу эколога, чем химика или инженера. А вы как поступили бы на моем месте?

– Я могу взять фикус? Ему будет лучше у окна.

Чуть ошарашенный из-за смены темы, Смолин прослеживает за моим взглядом и пялится на растение. Пожимает плечами и кивает. Я пытаюсь поднять горшок, но тот тяжелый, зараза. Тогда Платон перетаскивает фикус к моему столу сам. В груди отчего-то давит, и это ощущение мне не нравится. Намочив в туалете тряпку, протираю чуть запылившиеся листочки.

Я не сделала ничего плохого. Это его ошибка, не моя. Я всего лишь выполняла свою работу. У нас общий грант.

Убеждаю саму себя, вот только на душе все равно тоскливо. И это злит! Я раздражаюсь на Смолина сильнее, постепенно впадая в бешенство, будто это он пытался запереть меня в чулане. Чувства неприятные. Хочется от них избавиться.

Команда возвращается с обеда, Дарина приносит мне пирожок. Но не успеваю я откусить кусочек, как дверь вновь открывается. На пороге стоит неизвестная женщина. Невысокая, чуть полная, но очень красивая. Лет пятидесяти на вид.

– Добрый день! – говорит она. – А Платон здесь?

Я сижу напротив двери, поэтому обращается она ко мне. Киваю и указываю в сторону босса.

– Людмила Михайловна, здравствуйте! – восклицает Дарина.

Остальные повторяют весело.

Только Платон будто не радуется. Он поспешно встает и обеспокоенно спрашивает:

– Мама, что-то случилось?

Глава 13

Платон

– Случилось хорошее настроение! – сообщает мама радостно. – Я проснулась пораньше и кое-что тебе привезла. – Она показывает пакет.

Выдыхаю, но не расслабляюсь. Сканирую ее внимательно, пытаясь найти следы похмелья.

Неделька выдалась та еще. В среду я нашел в одном из маминых кухонных шкафов склад пустых бутылок, в четверг – ее саму в невменяемом состоянии. В пятницу мы с Егором отвезли мать к наркологу. В субботу она дала слово, что больше не повторится.

Быстро подхожу и принюхиваюсь – ощущаю лишь духи. Мама обнимает и звонко клюет в щеку.

– Надо было написать, я бы заехал вечером.

– Здесь твой любимый суп и куриные ножки, – шепчет она громко. – Сходи поешь нормально, а то стал как Кощей, кожа да гости. Посмотри на меня. Платон, не закатывай глаза. Щечки впали, штаны висят на одном ремне.

Мама задирает мне свитер, я тут же опускаю спокойно. Это уже последствия приема лекарств. Она не всегда осознает, что можно говорить вслух при коллегах, а что – вообще никогда не следовало бы.

Любой раллист подтвердит: до восьмидесяти процентов поворотов на трассе происходят вслепую. Вот только во время ралли находишься в боевой машине, со штурманом и стенограммой. В жизни же никто заранее даже не пытается предупредить, что тебя ждет.

«Щечки», – врезается в спину едва слышное слово.

Каменею. Черт.

Московскую красотулю, а она именно красотуля, за неделю я разглядел от и до. Читать с горем пополам начинаю, поэтому оборачиваюсь, уже зная, что увижу – злорадство. То самое не девчачье чувство, делающее кукольное личико отталкивающим.

Элина шею вытянула, уши-локаторы только что не шевелятся, впитывая звуки.

– Спасибо, – принимаю позвякивающий пакет. – Пойдем провожу. Ребята заняты, не будем мешать.

Мама шепчет:

– Поставь в холодильник, а то испортится. Я соус сделала, со сметанкой, тот самый. Помнишь, ты еще хвалил у тети Светы… и добавки просил.

– Да, поставлю, идем.

– Прямо сейчас поставь, чтобы я видела. Ой, а может, поешь? Горяченькое. Ты обедал вообще? Я так торопилась, чтобы успеть, но позвонила тетя Женя, и я на час выпала, как обычно. У вас же есть столовая?

Качаю головой.

Мама смотрит через меня и сообщает уже Москве:

– Так и знала. Совсем не следит за питанием.

Оглядываюсь и замечаю, как девица расплывается в такой широкой и счастливой улыбке, что понимаю мгновенно: это конец. Краш неизбежен. Глаза, которые можно было бы назвать красивыми, вспыхивают мстительным удовольствием.

– Да, Платон Игоревич питается как попало, – заполняет комнату змеиное шипение, – обеды пропускает только так. Одни булки в рационе. – Москва кивает на комод, куда лично приперла маффины.

Мама меняется в лице:

– Тебе нельзя глютен в таких количествах, Платош, с ума сошел? Он у тебя не усваивается.

По кабинету проносятся смешки, но это вообще ерунда по сравнению с лживым сочувствием на лице Одинцовой.

Этого она не забудет никогда. И меня мгновенно швыряет во фрустрацию. Злость и бессилие веревками крутят грудную клетку, давят.

Машинально бросаю быстрый взгляд в сторону Элины, дабы оценить масштаб ущерба, и одновременно пытаюсь побороть озноб. Тело вспыхивает, словно от стыда, хотя именно стыд я никогда не ощущаю. Люди ошибаются – это нормально, моя мама борется с зависимостью, и я ею горжусь.

Фрустрация усиливается, когда Москва отвечает:

– Вот оно что, буду знать. Руководителя проекта нужно беречь, он у нас один такой замечательный.

– Мам, ты уже много сказала, пойдем-ка выпьем кофе, – очухиваюсь и возвращаю ситуацию под свой контроль.

Но поздно. Меня похвалили, и это тот камень, о который мы спотыкаемся всю мою жизнь.

– А вы знаете, да. Когда Платон еще в первом классе учился, его учительница Ева Сергеевна, прекрасная женщина, говорила много раз. Не при всех, разумеется… – Мама понижает голос и продолжает заговорщически: – Бывало, после собрания отведет в сторонку и рассказывает, что Платоша такой один и что у него большое будущее. Двадцать лет стажа – и первый ребенок, настолько уникальный. Чудо.

Элина кивает с таким усердным пониманием, что из фрустрации меня закидывает в океан ледяного смирения.

Планы свои и грязные фантазии о ножках под розовой юбкой закапываю, фигурально выражаясь, на глубину земного ядра, чтобы расплавились к чертям собачьим. Что хотел – больше не имеет значения.

Проехали.

Просто принимаю к сведению – здесь все. Ничего не светит. Ни губ пухлых, ни смеха искреннего, ни малейшего шанса на секс.

На повороте сорвался с трассы – и вдребезги. После столь широкой рекламной кампании от матери, залезть под юбку к девчонке нереально. Какое там под юбку, уважение придется с нуля взращивать. Пилот я опытный, давно в курсе: после такого краша в гонку не возвращаются.

Быстро сглаживаю:

– Она это говорила всем родителям.

– Неправда! Не слушайте его, Платон особенный. Вы знали, что он дважды перепрыгивал через класс? Уникум, говорю же.

– Обычно я рассказываю о таком при первом знакомстве, а тут, мам, что-то не успел.

Осекшись, она закрывает рот рукой. И я жалею, что сорвался.

– Не знала, но догадывалась, – как ни в чем не бывало издевается Москва.

И даже сейчас она мне интересна, даже когда уже стало поздно. Дурной знак.

– Я Элина, работаю в команде Платона Игоревича.

– Людмила Михайловна. Так это вас прислали в помощь? О, поняла, Платон много о вас рассказывал.

Закрываю глаза. Пиз-дец.

– Да неужели? – ахает якобы заинтригованная Элина. Протягивает руку, которую мама охотно пожимает. – Интересно, что же? Вы меня смутили. Не думала, что Платон Игоревич меня обсуждает. Да еще и с мамой!

Мама пытается присесть и продолжить приятную беседу. Тогда говорю чуть резче:

– Мне нужно работать.

Возникает необъяснимое раздражение, сродни тому, когда я увидел Москву в кладовке.

Собирался сегодня после работы предложить посмотреть пару вариантов машины для нее, съездили бы вместе. Элина просила Егора, но он занят. Я отобрал несколько, они в закладках.

По плану было поболтать, познакомиться ближе.

– Он со мной все обсуждает, – хвастается мама, обернувшись на полпути к выходу. – Вообще, у меня есть теория, почему Платон родился одаренным. Во время беременности я сидела на кое-какой диете. А почему фикус стоит здесь? – вдруг спрашивает она и снова останавливается.

– Это ваш? – подскакивает Элина. – На столе Платона Игоревича он совсем не получал света, я взяла его к себе, ближе к подоконнику.

Мама оценивает количество света, падающего на мой стол, и, видимо, собирается это прокомментировать, но мне все же удается вывести ее из кабинета в коридор.

– Я вырастила фикус для тебя, чтобы ты дышал кислородом и твои глаза отдыхали. А не для непонятной девицы. Платон, я читала статью о том, что происходит с глазами, когда они часами без отдыха…

– Я заберу фикус, хорошо. Пойдем. Расскажи лучше, ты созванивалась с врачом? Тебе поменяли таблетки?

– Дозировку. Ой… – Она испуганно прикрывает рот ладонью: – Я наговорила лишнего? Тебе за меня стыдно?

Раздражение смывает уже настоящим стыдом. Маме непросто, и она борется. Она молодец.

Что подумает Москва – пофиг. Просто пофиг. Не имеет значения. Она вообще скоро уберется отсюда. Платить больше я не могу при всем желании, денег нет вообще, а на столь жалкие гроши ей физически не выжить.

– Нисколько. Я потому и спросил, что будто нет побочек.

Мама кивает:

– Мне спокойно на них. Легко-легко, хочется общаться, дружить. Наверное, это перебор. Не со всеми нужно дружить.

Мы заходим в лифт, спускаемся вниз. Она вздыхает, и я тепло ее приобнимаю. Мама улыбается:

– Так-то лучше. Заедешь сегодня?

– Пока не знаю. Еду ведь ты привезла, повода нет, – шучу.

– Заберу сейчас обратно.

Я усмехаюсь.

– Ты помнишь, что никакого алкоголя? Нельзя мешать с таблетками. Даже глоток вина.

Она качает головой.

– Давай не будем меняться местами, в нашей команде я мать, а ты сын. Не наоборот. И ничто в мире этого не изменит.

– Давай не будем. Но тогда отвечай за свои слова.

Она смотрит на меня ласково, треплет быстро по щеке. Уворачиваюсь, двери разъезжаются, и мы выходим.

– Последние три года я пила только ликер, так будет и впредь. Когда ты мне его вернешь, сама покупать не буду. Я всего лишь один раз сорвалась, не волнуйся, Платон. Мама просто сорвалась, она в порядке.

– Хорошо.

Пока пьем кофе, обсуждаем поход к наркологу. Развод с отцом и смерть Федора сильно ударили, намного больше, чем я думал поначалу. Она топила печаль в слезах, потом в алкашке. Реабилитация, завязка. Более-менее спокойные годы. На прошлой неделе не сдержалась, но тут мы не стали тянуть, приняли меры незамедлительно.

– Я думаю вернуться на работу, – говорит мама напоследок.

– Да ладно? Вот это новости. Супер.

– Свозишь на собеседование? Витя сказал, что это формальность, меня все знают, но я так давно не видела коллег, что от одной мысли дурно.

– Я постараюсь. Это хорошая идея, одна из лучших.

Приободрившись, возвращаюсь в кабинет и сразу напарываюсь на фикус, стоящий на моем столе.

Черт. Услышала.

Досада отдается болью прикушенного языка. Чтобы отвлечься от упущенных возможностей, я мысленно переключаюсь на утренний скандал с Рыбаковым. Плавно прихожу в норму, там есть над чем подумать.

– Да, у меня заботливая мама, – говорю вслух. – Всем такую желаю.

– Простите, Платон Игоревич, больше не буду покушаться на ваши растения.

Стреляю глазами в надувшую губы Москву. Палит в монитор, на меня больше не смотрит.

Возвращаюсь за стол. Чат кипит сообщениями. Я открываю, пролистываю по диагонали.

Элина Одинцова: «А босс-то у нас сыночка-корзиночка! Какая милота!»

Дарина: «Всегда такой был))».

«Понятно, откуда родом его эго. Значит, дважды перепрыгивал в школе через год? Вот так подвиг».

«Людмила Мих им оооч гордится. Ты еще не слышала, какие тосты она толкает на корпоратах. Я сам чуть не захотел за него замуж», – поддерживает Михаил.

«Она приходит на корпоративы?»

«Дааа».

«Дамы и господа, вы в курсе, что ПлИг в чате?»

Элина Одинцова: «Конечно».

Дарина: «Он не читает этот чат, не парься».

«Первое время, когда он съехал, она приносила обеды каждый день, сейчас значительно реже))».

«Юлька на нее сильно жаловалась. Там такие сражения были, мама дорогая!»

Москва: «В смысле – сражения?»

«Это тема для личной беседы за бокалом».

«Я так понимаю, мама победила. Аха-ха-ха. Расскажи подрооообнее».

Пишу:

«ПлИг читает чат».

Они обе вскидывают глаза на меня. Дарина хотя бы краснеет, Москве же явно в кайф. Ни тени смущения или сомнений.

Не могу определиться: это полное отсутствие даже зачатков воспитания или намеренное хамство. Вряд ли первое, ведь когда ей надо, ведет себя паинькой. Видит же, что мне некомфортно.

Видит и действует.

Что столица влезет и переиначит сметы, из-за чего у нас теперь жопа полная, было ожидаемо – для этого Одинцову сюда и прислали. Эколог понадобится за два года пару раз, вполне можно было бы обойтись приглашенным спецом. Ее отправили именно надзирать и шпионить. Это работа, ничего личного, я понимаю. Но сейчас Москва переходит границы.

Черт. Сучка самодовольная. Рассматриваю с головы до ботинок несколько раз подряд. Досадливо цокаю языком.

«Щечки». Мама, спасибо.

Сход с трассы на первом же спецучастке.

– Если все повеселились, давайте работать, – устало призываю коллектив.

– Платон Игоревич, можно попробовать ваш любимый суп? Гречневая диета довольно голодная. Я к такому не привыкла.

Заметив, что я поднял глаза, Москва продолжает невозмутимо:

– А что, я еще не повеселилась.

– Гречка полезна, вам не повредит на ней посидеть, – парирую не задумываясь и тут же осекаюсь.

Дарина громко вздыхает.

Зря я. Капец как зря. Лицо Элины вытягивается, в глазах мелькает обида – ровно такая же, какую увидел утром. Хотя нет, смертельнее.

Черт. Черт. Я не имел в виду, что она некрасивая и что ей пора худеть. В гречке много железа и все такое.

Вообще, план был, что Москва найдет себе подработку и не будет тут пастись без дела. Ее пальцы летают по клавиатуре, Дарина не отстает, парни тоже подключаются. Я проверяю чаты – пусто.

Провокация закончилась, сейчас все серьезно.

Вечером пишу Элине:

«Я отработал на сегодня. Можем прокатиться, посмотреть вам машину. Егор сказал, на какую сумму вы рассчитываете, я присмотрел несколько неплохих вариантов».

Она не поднимает глаз, сразу строчит:

«Спасибо, не надо».

«Вы злитесь из-за зарплаты или дурацкой шутки? Элина, я не хотел вас обидеть. Вы же сами знаете, что очень красивая девушка, с прекрасной фигурой.

«Еще одно слово, и вы у меня пойдете по статье за харассмент».

Следом падает скрин нашего диалога, где красным подчеркнуты слова про фигуру.

Развожу руками. Класс.

«С вами легко и приятно работать», – отправляю.

«Буду стараться и впредь не разочаровывать».

Глава 14

Элина

– Слышь, Элин, есть вообще-то правило: гоночная машина должна хорошо смотреться с пяти метров, – объясняет Егор матчасть, критически осматривая белую «Ауди». – Не ближе.

Снова смеюсь! Я только что сравнила гладенькую, как яичко, аудюху с помятой заднеприводной БМВ Егора, и тот немедленно кинулся защищать свое сокровище.

Белая «Ауди» – третья машина, которую мы посмотрели за вечер со Смолиным-младшим, а скулы уже болят от смеха. Веселый парень. Полная противоположность злобному братцу, считающему меня толстой и бесполезной.

– Или даже с десяти, если речь о «Сильвии» Платона, – вставляю свои пять копеек.

Егор качает ладонью в воздухе.

– Сливу Платона я бы пока фоткал метров с пятнадцати. – Он хитро прищуривается, словно разделил со мной великий секрет. Подкол братишки. – Но звучит она как песня уже сейчас. И валит без претензий. Так что внешний вид – это ерунда.

Моя очередь скептически потрясти в воздухе рукой. Потом киваю на ауди.

– Как тебе? Мне нравится. Очень.

– Загоним в наш сервис. – Егор поворачивается к хозяину: – Вы не против? Механики посмотрят. Если все нормально, то берем для девушки.

Хозяин – грузный мужчина лет тридцати с гладким лицом и пышной бородой – кивает без тени сомнений, и это наводит на мысль, что человек он порядочный. Да и Егора знает заочно, подписан на канал про гонки, следил за победами команды Смолиных Storm Chasers.

Потираю руки в предвкушении – я вожу с восемнадцати лет и без машины чувствую себя скованной.

Путь до сервиса Смолиных занимает около часа. Время идет к семи, четверг, заторы почти московские. Мы собираем светофоры, стоим на выезде из города и лишь потом разгоняемся.

– Storm Chasers… – произношу медленно, поглядывая на профиль Егора. Пытаюсь понять, насколько сильно мне нравится этот молодой мужчина. Симпатичный, легкий, свободный. – Охотники за штормами? Красиво.

– Спасибо. Название старое, с нами еще с тех пор, когда у отца был картинг-клуб. Мы привыкли.

– А почему картинг закрыли?

– Стало нерентабельно. Денег жрал много, гонщиков хороших не было, мы с Платоном пересели на тачки. В смысле, пятые-шестые места на чемпионатах страны брали, но это ни о чем. Нужно было полностью менять команду, технику. Или забить. Тогда мы еще выстрелили в ралли, взяли золото. Платон впервые ехал в руле, Федор, после травмы, был штурманом. Такие эмоции! Куда там картингу!

– Платон был так хорош?

– Почему был? Он и сейчас. Зря ты не поехала с нами в Хакасию, было на что посмотреть.

– Я вас слишком мало знаю.

Егор улыбается шире:

– Я без ума от этой твоей открытости. Говоришь в глаза то, что думаешь. Перед тобой один из лучших дрифтеров Сибири, ролики со мной набирают по полмиллиона просмотров, а ты не доверяешь, потому что вдруг маньяк.

– В первую очередь ты мужик, – пожимаю плечами. – А я – хрупкая фея.

Он смеется, как будто ему льстит.

Продолжаю тоже с широкой улыбкой:

– Твои просмотры в случае чего мне уж точно никак не помогут. Но с тобой почему-то спокойно. Поэтому тебе и позволено снова вывезти меня за город!

Егор наигранно хищно хохочет, и я тоже веселюсь.

Видела в сети фотографии со времен картинга, где шестнадцатилетние братья Смолины, длинные и тощие, стояли на трибуне – делили первое командное место. Они держали высоко один на двоих кубок, блистали чуть смущенными улыбками. У Платона волосы были отрезаны по подбородок и забавно вились на висках, как у самого милого подростка на свете. Егор же был дерзко побрит наголо.

Мы подъезжаем к гаражу – а им оказывается огромное здание с собственным двором и автопарком – первыми.

– Добро пожаловать, Эля. Святая святых, конюшня «Cторм Чейсерз»! – презентует Егор. – Сервис там. – Он дает знак ауди, куда ехать. – Сейчас сдадим парням тачку, и проведу экскурсию. Предупреждаю сразу, все, что ты увидишь, – абсолютно секретно, и если враги будут спрашивать…

– Я скажу, что различаю машины только по цвету. – Закрываю рот на молнию.

Егор удовлетворенно кивает.

Посмотреть на святая святых любопытно, но не настолько, как хозяину аудюхи. Он приходит в неудержимый восторг и просится тоже. Егор вежливо, но уверенно отказывает, и я догадываюсь, что гараж Охотников и правда место особенное.

Темнеет.

Измотанные за день механики без счастья в глазах принимают ауди. Я сердечно благодарю и препираюсь с Егором, пытаясь заплатить за диагностику. Он категорически отказывается, утверждая, что помочь – ему в радость, да и вообще это ерунда. Не стоит благодарности.

– Хей, перестань быть таким милым. Я теряюсь!

– Уговорила. Будешь кое-что должна.

– Наконец-то! – всплескиваю руками. – Давай уже, не томи, самый добрый парень на свете. Чего же ты хочешь от хрупкой беспомощной девушки?

– Подрифтуешь со мной?

– Что? – На секунду застываю. Неожиданно. – Это какой-то местный эротический сленг?

Егор запрокидывает голову и хохочет, становясь просто неотразимым.

– Хочу показать тебе, как дрифтую на боевой тачке. Разделить это чувство. Давай соглашайся. – Он достает из кармана ключи. – Будет классно.

И часть меня действительно хочет согласиться. Почему бы и нет? Сибирь, свобода, классный парень. Это же ерунда такая, он не в постель меня зовет, а хочет показать то, что умеет, в чем профи. Но отчего-то ощущаю животный страх и панику.

– Слушай, я… не очень люблю такие скорости и экстрим, – лепечу что-то невразумительное. – Давай вернемся к шуткам про эротику.

– Не доверяешь мне? – Егор сразу определяет правду.

Чтобы сесть с парнем в машину, под капотом которой семьсот лошадиных сил и которая до последнего болтика переделана, нужно и впрямь доверять. И ему, и его команде механиков. Переспать с ним вдруг кажется более безопасным мероприятием. Более низкой ценой. Я не могу себе позволить риск такого масштаба.

– Я трусиха, прости, – отвечаю уклончиво. – И за сервис по-прежнему готова заплатить, скажи только, сколько по тарифу.

– Ага, щас! – отмахивается Егор.

– Эй, не обижайся. Я просто…

Предложение обрывает раздирающий уши, пробирающий до нутра рев двигателя. Оборачиваюсь и вижу вдалеке две машины: старый белый мерс и впереди него какую-то иномарку – синюю, яркую, расписанную. Она-то и ревет.

Я стремительно ощущаю пустоту в животе. Как будто даже холодает.

– А вот и Платон возвращается с тестов, – сообщает Егор и смотрит на часы. Чуть выходит вперед, приветственно поднимает руку. – Раненько они сегодня, черт. Это плохо.

Платон. Вот досада. Пустота в животе становится бездонной. Туда проваливаются беспечность, радость, желание флиртовать – яма все поглощает. Синяя машина приближается, а из меня словно все яркое и сочное высасывают, оставляя беспокойство.

– С тестов? – переспрашиваю машинально.

– Готовят машину к чемпионату, тестируют. Тут рядом частный аэродром, нам разрешили пользоваться.

Хозяин ауди возникает рядом так внезапно, что я отшатываюсь. Он яростно следит за подъезжающими машинами и, похоже, опять в полном восторге, теперь – от перспективы посмотреть раллийную машину Смолиных. Вот только я его эмоций не разделяю.

Пустота провоцирует тошноту, словно я с самого утра ничего не ела. Это ненормально.

Так надеялась, что Платона сегодня не увижу. На работе его физиономии хватает, еще и вечер ею портить. А он точно испортится, потому что Смолин-старший рад мне не будет и скрывать этого не станет. За последние дни я немного превзошла себя в стебе. Но и он не отставал, отдать должное, бил по самому больному.

Тем не менее здесь все-таки его территория, а я вторглась. С другой стороны, не сама же приехала на рейсовом автобусе – меня пригласили. На всякий случай встаю ближе к Егору.

Синяя машина, расписанная под агрессивную акулу, останавливается в нескольких метрах. Смолин-старший, в красном комбинезоне для автоспорта, выходит на улицу. Достает такой же красный шлем. И правда выглядит как охотник.

Тошнота усиливается, когда он поднимает глаза и видит меня.

Помощь приходит откуда не ждали: хозяин ауди выскакивает вперед так резво, словно не весит за сотню.

– Платон, можно с тобой фотографию? Я фанат.

– Что случилось? – спрашивает Егор у брата, протягивая руку.

Смолин-старший выглядит чуть обескураженным. Привычным образом – с громким хлопком – пожимает руку брату, потом, намного спокойнее, – поклоннику. Сверлит меня глазами. Недоволен предельно.

– Конечно, – бросает хозяину ауди.

– Возле Акулы, если можно, – указывает мужчина на тачку.

Платон кивает и быстро говорит Егору:

– Совершенно не слушается руля.

Беззвучно добавляет пару слов, но если расшифровать по губам, то Смолин в превеликом шоке.

Егор мрачнеет и расстроенно опускает глаза. Он как книга открытая. Платон послушно возвращается к Акуле. Фанат почему-то именно меня просит сделать фотографию. Видимо, считается, что девушки лучше фоткают?

– Давайте. – Тянусь к его телефону.

– Можно на ваш айфон, а вы потом мне перешлете?

– Ладно. – Иду за ним.

Мужчины встают у синей машины, которая даже с выключенным движком выглядит мощно и агрессивно. Я подхожу ближе, ловлю ракурс. Тошнота волнует. Она перекликается с головокружением. Смолин-старший совсем меня затыркал, я ежесекундно ожидаю гадостей, поэтому так и реагирую. Организм протестует против его присутствия. Не надо было мне ехать.

Платон улыбается – я делаю кадр. Потом еще один, и еще.

Фанат кладет руку на плечо Смолину, и тот, прищурившись, позволяет.

Я делаю еще один кадр. Платон смотрит не в камеру, а на меня.