![](/books_files/covers/thumbs_240/dvenadcat-let-s-gitlerom-vospominaniya-imperskogo-rukovoditelya-pressy-1933-1945-44743.jpg)
Автор книги: Отто Дитрих
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
События вокруг судетского кризиса поздним летом и осенью 1938 года теперь можно рассматривать как последнее усилие оппозиционных сил переговорами сдержать стремительное продвижение Гитлера и направить его необузданные силы в мирное русло.
В июле 1938 года Гитлер присутствовал на крупном спортивном фестивале в Бреслау (главном городе земли Нижняя Саксония). Неописуемая сцена, когда, проходя мимо трибуны, немецкие жители Судет буквально кричали Гитлеру, чтобы он их освободил, произвела на него неизгладимое впечатление. Он почувствовал, что народ поддерживает его планы вооруженного вторжения в Прагу.
Еще до того, как в критический момент вмешался Муссолини, до того, как Чемберлен и Даладье приехали в Мюнхен, фон Нейрат, Геринг и другие пытались хоть как-то повлиять на Гитлера. Его поддержал только Риббентроп. Риббентроп, уже будучи министром иностранных дел, во время вторжения в Австрию оставался в Лондоне. Было ясно, что он хочет воспользоваться судетским кризисом, чтобы заручиться благосклонностью фюрера. Немецкий народ неизменно был на стороне тех, кто пытался сохранить мир и сгладить ситуацию. Людей беспокоили частые визиты Чемберлена в Берхтесгаден, Годесберг и Мюнхен. В Мюнхене Даладье снискал спонтанные овации.
Гитлер праздновал триумф освободителя судетских немцев. Пока он был доволен. За час до отлета в Лондон Чемберлен неожиданно нанес визит Гитлеру в его личные апартаменты на втором этаже дома на Принц-регентенплац и попросил того подписать заявление о том, что Англия и Германия будут поддерживать мир. Гитлер подписал, но очень неохотно. Несколько минут спустя, когда Чемберлен ушел, он гневно обвинил британского премьер-министра в том, что тот приходил только с целью провести и обмануть его.
С тех пор как Риббентроп вернулся из Лондона, Гитлер проявлял активную неприязнь к Англии, резко контрастирующую с его прежним отношением. Я вспоминаю разговор, в котором Гитлер саркастически отозвался о преувеличенной ненависти Риббентропа к Англии. Но односторонние оценки Риббентропа вскоре возымели эффект. По мере того как Гитлер осознавал неприязненное отношение Англии к нему, он все больше поддавался англофобии Риббентропа. Все это время Гитлер стоял за чисто конструктивную, мирную политику, сглаживающую национальные противоречия. Но вместо того, чтобы воспользоваться находящимися в его распоряжении ресурсами для проведения этой политики, вместо того, чтобы оценить мир, подаренный ему премьер-министром Британской империи, Гитлер поддался опьянению успехами. Он поддался безумному порыву к политике силы; этот порыв становился сильнее политико-моральных сил его эго.
В начале ноября 1938 года в рейхе произошло событие, вызвавшее в обществе отрицательный резонанс, которое подавляющее большинство немцев сочло отвратительным и постыдным. В отместку за убийство советника посольства в Париже фон Рата в ночь с 9 на 10 ноября были подожжены синагоги и разгромлены еврейские магазины. Предполагалось, что это были спонтанные демонстрации протеста; но, как я узнал на следующий день, они были проведены по заранее намеченному плану. Подстрекательство к ним приписывают Геббельсу. На самом же деле всем руководил сам Гитлер – это была его личная спонтанная реакция на убийство. Он приказал Геббельсу провести эту акцию, а Геббельс передал приказ в СА, где вовсе не пришли в восторг от такого указания свыше. Омерзительный приказ, вызвавший серьезные сомнения в самой партии, был передан Геббельсу в ночь на 9 ноября в квартире Гитлера в Мюнхене. Мне стало известно из абсолютно достоверного источника, что Гитлер пришел в неописуемую ярость, когда офицеры, которым он доверял исполнение приказов, проявили признаки неповиновения. В этом безобразном случае, как и во многих других, народ не считал виноватым лично Гитлера. На самом же деле Гитлер был единственным вдохновителем этой оргии разрушения; именно он подстрекал безумное насилие, с которым она была выполнена, хотя вину с ним должны разделить и непосредственные исполнители этой акции.
Этот инцидент типичен для двуличной натуры Гитлера. До сих пор он позиционировал себя как человека, пекущегося только о благе нации; теперь же наружу выплеснулись тщательно скрываемые доселе разрушительные инстинкты. Этот человек, столько раз в речах обращавшийся к Провидению за помощью в достижении высших национальных целей, действовал как достойный ученик дьявола. Иного названия его поступку не придумаешь. Гитлер лично был инициатором антисемитизма. Он беспрестанно намекал на национальную необходимость антисемитской программы или яростно убеждал тех, кому эта идея не нравилась. Хотя эксперты по вопросам прессы отговаривали его, он закрыл сотни газет, в том числе, в конце концов, и «Франкфуртер цайтунг»[7]7
«Франкфуртер цайтунг» – одна из немногих газет, не полностью подконтрольных министерству пропаганды, наиболее серьезная и солидная газета, владельцем которой был еврей.
[Закрыть], но, хотя я часто умолял его обуздать «Штюрмер», которую считал позором немецкой культуры, эта газета продолжала выходить по его личному приказу, хотя сам он вряд ли читал ее.
Поздней осенью и зимой 1938/39 года Гитлер посвятил себя строительству Западной стены, оригинального сооружения, разработанного им до мельчайших деталей. В то время я не знал, планировал ли он уже после международного решения судетского вопроса и гарантии территориальной неприкосновенности Чехословакии дальнейшие действия против Праги. Но в публичных и частных выступлениях Гитлера проскальзывали идеи, не имевшие ничего общего с его более ранними национальными и расовыми целями. Он начал оперировать терминами стратегии и геополитики. Образ Чехословакии, как пики, вонзенной в сердце Германии, и идея «применения силы ради порядка в Европе» стали все чаще появляться в его мыслях и аргументах. Гитлер отступал от своих прежних антиимпериалистических взглядов, но его все же сдерживали внутренние силы его двуличной натуры.
Уничтожение Чехословакии было роковым шагом, толкнувшим Гитлера на тропу войны. Заручившись молчаливым согласием президента Гаха, Гитлер придал военной оккупации видимость законности, чтобы предотвратить вмешательство стран-гарантов. Но сегодня ясно, что в душе Гитлер уже принял решение; его стремление к власти достигло своего апогея. Гитлер преодолел все запреты; он перешел Рубикон. Когда он вошел в Градчаны, замок в Праге, откуда когда-то правили немецкие императоры, он был всецело охвачен порывом еще более энергично двигаться от цели к цели, приведшим его к той точке, когда он уже не мог остановиться перед полным поражением[8]8
Здесь мне хотелось бы привести легенду, возникшую в связи с путешествием Гахи в Берлин. Говорят, во время перерыва между совещаниями в канцелярии врач Гитлера сделал чешскому президенту укол наркотика, который превратил его в беспомощную жертву воли Гитлера. На самом деле Гаха сдался только под давлением военных угроз. История об инъекции возникла из-за следующего инцидента. Во время перерыва в совещании у Гахи – так мне говорили – случился сердечный приступ, и он попросил дать ему стимулирующее. Позвали личного врача Гитлера, и тот сделал ему укол, действительно оказавший на Гаху оживляющее действие. На следующий день в Праге я сам слышал, как чешский президент благодарил врача Гитлера за лечение и спросил, как называется лекарство. (Примеч. авт.)
[Закрыть].
События, стремительно следовавшие в те годы одно за другим, немало волновали все окружение Гитлера. Они ожидали гораздо более умеренного и спокойного развития. После каждой акции, после Австрии, после Судетской области, после Праги и Мемеля Гитлер клялся всем святым, что отныне настают пять лет спокойствия. Каждый раз создавалось впечатление, что он действительно намерен сделать это, но этот шаг дается ему слишком нелегко. Не успевало пройти и нескольких недель или месяцев, как им снова овладевала политическая неврастения, и он преподносил все новые сюрпризы. Он совершил опрометчивый и роковой шаг: в публичных речах в рейхстаге денонсировал англо-германский морской договор и германо-польский пакт о ненападении.
В решающий 1939 год Гитлер напоминал конденсатор высокого напряжения, который медленно заряжается до тех пор, пока не дойдет до той стадии, когда между контактами внезапно проскакивает искра. Он был похож на игрока в рулетку, который не может отойти от стола, потому что нашел систему, которая поможет ему сорвать банк. Когда переговоры с Польшей зашли в тупик, а Англия заявила о своем намерении гарантировать безопасность Польши, разум должен был бы остановить Гитлера. Все ожидали, что он пойдет на какой-нибудь компромисс. В Германии вряд ли кто-нибудь считал возможным, что Гитлер, пользующийся доверием народа, неоднократно доказавший свою политическую находчивость, вдруг перестанет контролировать ситуацию. Никто не верил, что дело дойдет до войны, так как сотрудничество с Англией с самого начала политической карьеры было одним из главных пунктов его программы. Победы, которые он одерживал с помощью дерзости и везения, все приписывали его мудрости как государственного деятеля. Даже сейчас, когда мы начинаем понимать характер Гитлера, кажется невероятной его политическая слепота, приведшая к войне с Англией и Францией. Любой простой немец в то время сказал бы, что конфликт с Британской империей неизбежно приведет ко Второй мировой войне, которая будет означать конец Германии. Это одна из великих загадок истории, обнаруживающая аномальную расщепленность разума Гитлера. Поставленный перед необходимостью принять решение, касающееся собственной судьбы, судьбы нации и всей Европы, любой человек на его месте призвал бы на помощь логику и трезво оценил ситуацию. Но, рискуя жизнью немецкой нации, Гитлер не собирался просить ничьих советов; в одиночку и деспотично он предпринял решительный шаг и поставил немецкий народ перед свершившимся фактом.
Мне не так много известно о подробностях дипломатических переговоров в Берлине и Варшаве перед началом войны. Я был лишь сторонним наблюдателем. В мае Гитлер в течение недели инспектировал подземные укрепления Западной стены. В июле после визита в Мемель он отправился на фестиваль в Байрейт. Здесь я устроил ему встречу с британским владельцем газеты лордом Кемсли.
Кемсли приехал в Германию по моему приглашению обсудить договор о широком обмене информацией между немецкими и британскими газетами. Согласно этому договору, мне надлежало перепечатывать статьи из английских газет во всей немецкой прессе, а Кемсли брал на себя те же обязательства по отношению к своим газетам. Идея проекта заключалась в том, чтобы ослабить существующую напряженность. Мне казалось, это углубит понимание между двумя нациями, и Кемсли идея пришлась по душе. Он с женой приехал в Германию, где мы быстро обсудили будущее сотрудничество. Гитлера я проинформировал об этом проекте незадолго до встречи с лордом Кемсли. Разговор с Кемсли происходил в моем присутствии в доме Вагнера, где Гитлер обычно останавливался, приезжая в Байрейт. В ходе разговора, продолжавшегося примерно час, Кемсли воспользовался возможностью и высказал надежду на поддержание мира в Европе. Меня поразило подчеркнутое самообладание Гитлера. Когда Кемсли возразил фюреру по какому-то вопросу, Гитлер с монотонной настойчивостью ответил, что все зависит от Англии. Тогда я счел это поведение тактическим шагом, чтобы повлиять на переговоры с британцами. Я думал, что встреча станет энергичным шагом к сохранению мира, поведение Гитлера меня разочаровало. Думаю, Кемсли испытывал те же чувства. События нескольких последующих недель объяснили мне причину необыкновенной сдержанности Гитлера. Сейчас я уверен, что Гитлер без всякого умысла отказался от сотрудничества. Согласно договору с лордом Кемсли, я написал первую статью для его газеты. Гитлер попросил дать ему прочесть ее прежде, чем она выйдет, и внес многочисленные изменения, придавшие статье «более твердую линию». Отослав статью лорду Кемсли, я ждал ответной статьи для немецкой прессы, но разразилась война, и нашему сотрудничеству пришел конец.
В то время я не знал о планах Гитлера относительно Польши. Гитлер намеревался нанести удар, если Польша не выполнит его требований и не прекратит преследования немцев, живущих на ее территории. Однако вовлекать в схватку Англию он не хотел. 28 августа должен был состояться решительный разговор между Гитлером и британским послом Хендерсоном.
В тот день, наблюдая, как машина Хендерсона проехала через огромные ворота в новую канцелярию, я четко осознал серьезность момента. Я придерживался твердого мнения, что нападение на Польшу будет искрой в пороховой бочке, которая зажжет мировой пожар; я видел, что на человечество надвигаются ужасы второй, еще более страшной войны, когда еще не совсем залечились раны первой. Я живо представил себе массивный круглый стол у короткой стены огромной комнаты новой канцелярии, где сейчас встретятся Гитлер и посол Англии. Гитлер, по обыкновению, будет смотреть в сад, где нередко прогуливался Бисмарк, погруженный в мысли о будущем рейха. Железный канцлер всегда был примером для Гитлера. Если Гитлер сейчас получит вдохновение свыше, думал я, пусть это будет на благо нашей нации и всего человечества.
Примерно через час с четвертью машина Хендерсона покинула канцелярию. Я пошел узнать, чем окончились переговоры. Люди перешептывались о провале. Очевидно, Англия повторила, что будет выполнять свои обязательства по отношению к Польше.
У всех сложилось впечатление: Риббентроп убедил Гитлера, что Англия не собирается воевать, а лишь блефует, чтобы расстроить планы Гитлера относительно захвата Польши. В ходе беседы с послом Гитлер упомянул о возможности компромисса путем создания коридора в Данциг по польской территории. Однако это предложение не было передано британскому послу в письменном виде, поэтому, как позже объяснил Хендерсон, Англия не ответила. Перед Гитлером встала дилемма. Очевидно, он не мог решиться поменять курс. Поэтому, несмотря на продолжающиеся переговоры, 1 сентября он отдал войскам приказ о переходе польской границы.
Удача улыбнулась ему. На сей раз он снова рискнул – и проскочил. Сорок восемь часов спустя Англия объявила войну. Кость была брошена – против него. Отныне судьба неумолимо вела его через горы и равнины в пропасть.
Гитлер не ожидал, что Англия и Франция вступят в войну на стороне Польши. Было ясно, как ошеломило его объявление этой войны. Он полагал, что западные силы еще недостаточно подготовлены к военным действиям, и верил, что Западная стена также служит ему политическим щитом. Этот просчет Гитлера коренился в полнейшем непонимании моральных факторов международной политики и исключительной вере в свои силы. Свою роковую роль, несомненно, сыграл Риббентроп. Конечно, если Гитлер принимал решение, поколебать его было невозможно, но без информации Риббентропа он не составил бы неправильного представления об Англии. Гитлер никогда не был за границей, если не считать коротких визитов в фашистскую Италию. В основном не поддающийся внушению, он тем не менее прислушивался к мнению своего министра иностранных дел об образе жизни зарубежных стран и о дипломатических отношениях. Если бы Риббентроп его отговорил, он вряд ли предпринял бы нападение на Польшу, которое в свете тогдашней политической ситуации было чревато столь печальными последствиями. В этом я твердо убежден. До сих пор не могу понять, назначил ли Гитлер Риббентропа министром иностранных дел в феврале 1938 года, заранее зная, что тот будет поддерживать его рискованные политические и военные шаги, или Риббентроп так сильно повлиял на точку зрения Гитлера относительно Англии, что фюрер предпринял столь страшный и непонятный шаг. Я вспоминаю замечание, которое Риббентроп сделал Гитлеру в разгар Польской кампании, сразу после того, как убедил фюрера передать всю зарубежную пропаганду в руки его министерства. Они с Гитлером стояли возле специального поезда, в котором располагался штаб Гитлера. Я никогда не забуду слова Риббентропа: «Моя пропаганда покроет Англию таким позором в глазах всего мира, что ни одна собака не примет от нее куска хлеба». А когда обсуждали военную мощь Германии, я нередко слышал, как Риббентроп опасно заявлял: «Мы гораздо сильнее, чем нам кажется».
Позже Гитлер неоднократно упрекал Италию в фиаско своей политики. Он утверждал, что итальянский Королевский совет втайне решил не вступать в войну на стороне Германии и что в эти кризисные дни это решение было передано Чемберлену послом Италии в Лондоне синьором Гранди. Чемберлен решил рискнуть объявить войну, считая, что Германия останется в одиночестве, утверждал Гитлер.
Прежде чем Гитлер покинул Берлин, чтобы лично возглавить Польскую кампанию, он строго-настрого наказал министерству пропаганды и прессе быть сдержанными по отношению к Англии и Франции. Следовало избегать всяческих нападок на эти страны по радио и в прессе, даже в целях самозащиты. Он еще надеялся на компромисс, пока не начался открытый конфликт с Востоком.
В четыре часа утра я узнал, что Россия ввела свои войска в Восточную Польшу. Я бросился с этой удивительной новостью к Гитлеру. Он воспринял ее с облегчением. Однако действия России положили конец всяческим мыслям о независимости оставшейся части Польши, мыслям, которые, по крайней мере, возникли в голове Гитлера в надежде успокоить Англию и Францию. Его наблюдения в Галиции привели, как он позже признался, к неверной оценке мощи русской армии.
Его предложение о мире с западными силами после завершения Польской кампании было вполне искренним. Считая это предложение последним шансом избежать глобального пожара и спасти страны от невероятных страданий, я начал действовать по собственной инициативе, терпеливо подталкивая представителей зарубежной прессы в Берлине к тому же. Прежде чем Гитлер сообщил в рейхстаге о своем мирном предложении, я созвал специальную конференцию иностранных корреспондентов, призвал к журналистской солидарности и попросил их пустить в ход на дело спасения мира все свое объединенное влияние. Я обещал, что выполню свой долг в Германии. Я сказал корреспондентам, что лишь немногим дается шанс своими действиями непосредственно влиять на ход мировой истории. Тем, кто собрался здесь, в Берлине, представилась такая возможность. Я сказал: «Если сейчас все мы будем организованно работать ради мира; если из глубочайшего чувства ответственности мы будем писать ради дела мира; если газеты и информационные агентства, которые вы представляете, напечатают ваши призывы к миру и если вы сможете убедить их столь же энергично защищать мирные интересы человечества, ни одно правительство не сможет противостоять такому напору общественного мнения... Не знаю, удастся ли вам убедить ваши газеты действовать в этом духе. Мне, во всяком случае, не хотелось бы в будущем упрекать себя за то, что я не указал вам на эту возможность в столь решающий для мира момент».
Сил прессы оказалось недостаточно, чтобы остановить надвигающуюся катастрофу. Из Лондона и Парижа Гитлер не получил на свое предложение ни одного ответа. Очевидно, было уже слишком поздно. Только тогда он решил начать подготовку удара по Западу.
Во время войны за границей нередко поговаривали о мнимых намерениях Гитлера пойти на мирные переговоры. Каждые несколько месяцев распространялся подобный слух, всегда сопровождаемый потоком обвинений или более или менее серьезным комментарием. Будучи очевидцем событий, могу сказать, что Гитлер, если не считать нескольких публичных заявлений, никогда не делал ни малейшей попытки закончить войну путем переговоров. Напротив, как только до него доходили подобные слухи или попадались в прессе всевозможные утки, он отдавал приказ, чтобы их убедительно опровергали. Он боялся, что эти слухи, пусть и ложные, будут истолкованы противниками как слабость. Был только один случай в самом конце, в мае 1945 года, когда он дал молчаливое согласие на настоящие мирные переговоры. Тогда Риббентроп в Стокгольме послал пробный шар через доктора Гессе – неудачная попытка в неудачный момент связаться не с тем человеком!
В день начала войны Гитлер облачился в серый мундир и заявил, что будет носить его до конца войны. Скинув гражданскую одежду, он сразу из государственного политика превратился только в военного деятеля. Во время войны и до самого дня своей смерти он не изъявлял ни малейшего стремления к политической деятельности, ни малейшего желания вмешаться, как государственный деятель, во внешнюю политику страны. Весь жар, жесткость, неистовство и страсть, мешавшие ему в проведении внешней политики до войны, он вложил в роль солдата и главнокомандующего. Тот факт, что он вел войну не как государственный деятель, а как командир, одержимый военными амбициями, явился причиной несчастья, которое его демоническая личность навлекла на немецкий народ.
Глава 3. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ГИТЛЕРА ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ
История показывает, что войны, ведущиеся только для войны, редко кончаются хорошо. Главы государств, ведущие военные кампании и не закрепляющие свои победы политически, не формируя успешными битвами новый порядок, напоминают ракеты, взлетающие в небо, падающие и моментально сгорающие. В этом смысле Гитлер был звездой, взлетевшей на короткое время, но при падении пошатнувшей немецкий рейх и потрясшей весь мир.
Раздвоение между политическим и военным призванием проходило через всю карьеру Гитлера. Простой солдат, он в ноябре 1918 года «решил пойти в политику», полагая, что немцы проиграли Первую мировую войну в политическом, а не в военном смысле. В роли политика он дал немцам новый порядок только для того, чтобы взвалить на них всю тяжесть Второй мировой войны. Когда его силовая политическая стратегия в мирное время утратила актуальность, он не признал, что эта линия себя исчерпала. Гитлер пошел дальше, прибегнув к необузданным излишествам, дерзким авантюрам и самоубийственным методам по отношению к немецкому народу в военное время. Через двадцать лет после смены ролей политик снова стал военным и проиграл Вторую мировую войну из-за военных катастроф, не имевших себе равных.
Сначала Гитлер казался воплощением отваги и успеха, энергии и везения. Его командование вдохновляло войска. Менее чем за два года он стал контролировать почти весь Европейский континент. Под его победное знамя собиралось все больше новых союзников, привлеченных блестящими военными успехами, создавались новые альянсы, заключались новые пакты. Гитлер, опьяненный победами, часто использовал значащие сравнения. Он заявлял, что национал-социалистическая армия, марширующая по Европе, проникнута революционным духом армии Наполеона, что новые идеи открывают дорогу танкам и расчищают путь вермахту. Но отсутствие умеренности и политическое безрассудство коренным образом изменили ситуацию.
Какими возможностями воспользовался бы великий, дальновидный и умеренный государственный деятель в эти годы? Он сопротивлялся бы всем искушениям превратить военные успехи в постоянные территориальные завоевания. Он дал бы разгромленным странам мир, а своей стране – временные военные гарантии не преследовать никаких политических целей, кроме тех, что он провозгласил, когда взялся за оружие в сентябре 1939 года.
С 1939 до 1941 года Гитлер многое мог сделать на Европейском континенте, если бы у него были ясные цели, программа внешней политики и рациональная концепция построения Европы. Если бы он показал народам Европы новые пути эволюции и мирного сотрудничества; если бы, уважая традиции и проблемы других наций, он оставил им независимость или восстановил эту независимость! Если бы он своей вечной подозрительностью не испортил отношения с другими нациями Европы. Часто проводят сравнения между немецкой политической ментальностью и ментальностью англичан. Несентиментальные англичане могут очень успешно управлять другими народами. О немцах говорят, что у них мягкое сердце, но твердая рука. Но у Гитлера не было мягкого сердца, а только твердая рука плюс огромная доля психологической безграмотности. Незнанием зарубежных стран, неспособностью понять психологию других народов, необузданными методами и поведением, упрямством, неуправляемым высокомерием, преувеличенным восхвалением Муссолини и оскорбительным подозрением других политических друзей Гитлер растратил огромный политический капитал. Он завоевывал страны, но не покорял сердца. Он обещал свободы, но выковывал новые путы. У него были уникальные возможности конструктивно перестроить будущее Европы, но он их упустил. Целый континент, завоеванный солдатом, был в эти годы в распоряжении политика; он мог бы сделать много славных дел. Вместо этого он превратил Европу в груду политических развалин.
Это не только моя личная оценка внешней политики Гитлера. В последние годы многие немцы, как политики, так и военные, в более или менее резких выражениях делали подобные замечания. Большинство из них, надо добавить, считало, что Гитлер неответственен за эту неправильную политику; они обвиняли его советников, военных и гражданских губернаторов на оккупированных территориях. Сам Гитлер якобы не знал, что творят эти чиновники.
После успешных кампаний в Польше победитель мог бы удовольствоваться Данцигом, Польским коридором и территориями, заселенными немцами. Тогда он убедил бы мир в справедливости своих действий, а также завоевал престиж и уважение за приверженность принципам содержательной, конструктивной национальной политики в Европе, политики, провозглашаемой в его доктринах. Поляки пользовались сочувствием мира, как двадцать миллионов «голодных, бездомных людей». Великодушный мир, по которому часть Польши осталась бы независимой, был бы поступком подлинного государственного деятеля, хотя такая попытка великодушного решения была бы аннулирована оккупацией русскими Восточной Польши. Но Гитлер и на этот раз не проявил политической дальновидности; фактически серьезные психологические ошибки за шесть лет правления в Польше показали, насколько он далек от подобных поступков. По его указанию генерал-губернатор Польши перенес столицу в Краков, древнюю резиденцию польских королей. Из многочисленных замечаний, которые я слышал от Гитлера за многие годы, у меня нет сомнений, что он сам постоянно подталкивал немецкие военные власти и генерал-губернатора к таким крутым мерам. Он иронично называл губернатора Станиславом и много лет грубо и пренебрежительно третировал его за то, что тот пытался сам временно управлять Польшей, установив режим оккупации, подходящий для характера поляков. Железный кулак над Польшей был рукой Гитлера, а воля, сжимавшая этот кулак, была безжалостным признаком его натуры.
Столь же ярким примером отсутствия у Гитлера таланта государственного деятеля может служить оккупация Норвегии и глупое управление этой страной. Норвегия не принимала никакого участия в войне. Она была невинной жертвой мнимой стратегической необходимости. Если Гитлер считал, что временная оккупация Норвегии необходима для сохранения жизненно необходимой для рейха Балтики, если он понимал, что только необходимость заставляет его принудить норвежцев пожертвовать суверенитетом страны, тогда у него были все причины создать режим оккупации более терпимый для норвежцев, сделав все возможные уступки во внутренних делах. Вместо этого он назначил непопулярное в стране норвежское правительство и учредил жестокую систему заложников. Немецкая гражданская администрация совершала экономические преступления против норвежцев. Гитлер явно не пытался примирить норвежцев с оккупацией. Несмотря на все первоначальные иллюзии Гитлера, правительство Квислинга не прижилось в стране. Для космополитического духа норвежского народа оно оказалось неприемлемым. А немецкая гражданская администрация под началом Тербовена была фундаментальной политической ошибкой, вызвавшей ненависть к немцам у большей части северных стран. Арест самых известных норвежских епископов и студентов университета Осло, устроивших патриотические демонстрации, уничтожил какую-либо симпатию к Германии, которую еще испытывал к ней международный академический мир. Даже нейтральная Швеция возмущалась строгим режимом оккупации Норвегии. Действия Тербовена одобрялись Гитлером, который его назначил и держал на этом посту, несмотря на протесты как немецких, так и норвежских деятелей. Гитлер поощрял его постоянные визиты в Берлин или в ставку.
Столь же безумную, катастрофическую внешнюю политику Гитлер проводил и в Дании. В отличие от Норвегии сначала в стране осталось прежнее, датское правительство, так что оккупация была принята сравнительно спокойно. Но постепенно начали допускаться те же политические ошибки, вызывавшие ту же реакцию, пока страна открыто не взбунтовалась.
Неопределенные цели, полумеры, подозрительность и двойственность – вот основные черты политики Гитлера в Европе. Народы Европы ощущали в этой политике отсутствие искренности. Из-за политики Гитлера краеугольные камни новой Европы, о которой он мечтал, рушились так же быстро, как и закладывались. Политика Гитлера по отношению к Франции – яркий тому пример.
Теоретически Гитлер намеревался строить новую Европу с помощью французского народа. Навязать всей французской нации тяготы, напряженность, нестабильность и унижение пятилетнего перемирия и в то же время надеяться, что правительство Петена завоюет доверие страны и получит согласие народа на революционные изменения духовной сущности французов, было не политикой, а глупостью. Ни один здравомыслящий человек не поверил бы, что подобное поведение продиктовано чистыми и искренними намерениями. Встреча Гитлера с Петеном в Монтуаре была подходящим моментом для громкого сигнала миру. Эта встреча могла бы стать начальной точкой для создания «нового порядка», который Гитлер, предположительно, собирался основывать на равных для всех стран условиях и общности интересов. Мир, заключенный в это время с Францией, при котором были бы восстановлены честь и суверенитет страны, мог бы открыть путь к общему компромиссному миру и предотвратить ужасное кровопролитие. Наблюдая, как стареющий маршал Франции выходит из автомобиля перед железнодорожной станцией этого маленького французского городка и проходит по устланной красным ковром дорожке к машине Гитлера, я думал, что он тоже, возможно, питает в душе такую надежду. Разумеется, многие прозорливые немцы надеялись на подобный исход. Когда Петен возвращался к своей машине, Гитлер провожал его. Но, как мы вскоре узнали, это был всего лишь политический жест. Его хитрая улыбка была всего лишь улыбкой победителя, который не смог воспользоваться случаем и упустил шанс совершить великий, освободительный политический акт.
Единственным заметным постоянством в неудачной политике Гитлера по отношению к Франции был четкий ритм: шаг вперед, два шага назад. Почти за пять лет он собственной рукой уничтожил все, что могло способствовать плодотворному сотрудничеству. Вскоре после встречи в Монтуаре он сам, не какой-нибудь скромный служака или сумасшедший администратор, а сам Гитлер приказал Беркелю и Вагнеру сорвать надписи на французском языке в Эльзасе и Лотарингии! Он сам приказал изгнать из этих мест десятки тысяч французов, чем неизбежно смертельно оскорбил чувства всего французского народа. Именно он дал указание командирам во Франции отвечать на каждое нападение на немецких солдат террором, репрессиями и расстрелом заложников в количествах, во много раз превышающих количество убитых немцев. Он издал эти указы, хотя, безусловно, осознавал их жестокость и, регулярно читая переводы зарубежной прессы, знал, как эти акты возмущают весь мир.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?